332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Черкасов » Человек находит себя (первое издание) » Текст книги (страница 22)
Человек находит себя (первое издание)
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:52

Текст книги "Человек находит себя (первое издание)"


Автор книги: Андрей Черкасов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

…Двести девяносто девятый такт! Как хорошо знакома Тане эта мелодия, которая вдруг отделяется от оркестра. Началась каденция. Взлеты и падения звуков – буря в тишине над безмолвствующим оркестром. Легкое, как воздух, тронутый трепетным крылом бабочки, звучит арпеджио. Где-то в неведомой глубине постепенно и чуть слышно возникает далекое звучание множества скрипок – в оркестре появляется мелодия главной темы. Снова задушевно поет могучая скрипка Георгия. Сейчас вся сила ее звука перешла в нежность. Снова что-то стремительное и неудержимое, как несущийся с гор поток. Потом широкое певучее анданте второй части. Сверкающий виртуозный финал.

Таня аплодировала вместе со всеми до неистовой обжигающей боли в ладонях. Вспыхнули люстры. Когда закрывался занавес, Таня заметила короткий ищущий взгляд Георгия и поняла: он искал ее. Захотелось крикнуть, что она видит его, что она здесь, что слышала его скрипку, что сию минуту придет к нему. Захотелось сейчас же, прямо из зала броситься туда, к сцене… Занавес закрылся.

Публика из зала выходила медленно. Волнуясь, Таня с трудом протискивалась между людьми, неторопливо спускавшимися в фойе. Она еще не успела сойти вниз, как раздался первый звонок. Неужели антракт будет короткий? Таня заколебалась: идти ли сейчас за кулисы? Успеет ли она разыскать Георгия? Встреча взволнует их, а ему нужно еще играть… «Нет, пойду все равно!». Таня прошла гардероб, вестибюль… Второй звонок на секунду остановил ее перед дверью с надписью: «Служебный вход».

– Не успею, – прошептала Таня, нерешительно отворяя дверь.

Навстречу с лестницы спускался знакомый уже администратор.

– После концерта, пожалуйста, – сухо ответил он, выслушав Танину просьбу. – Сейчас начнется второе отделение. – И вежливо преградил дорогу.

«Может быть, в самом деле, так лучше?» – утешала себя Таня, входя последней в уже затемненный зал.

Во втором отделении Георгий играл в сопровождении рояля.

Таня теперь уже немного поуспокоилась и даже позволила себе посмотреть на аккомпаниатора и подумала о том, какое это было бы счастье сидеть там на сцене, на его месте, и аккомпанировать Георгию. О! Как бы она играла!

Чтобы увидеть Георгия как можно скорее, Таня решила уйти из зала несколько раньше, чем кончится концерт; нужно было успеть побыстрее одеться, пока в гардеробе не скопилась очередь.

– Чайковский! Песня без слов! – объявил ведущий.

Куда теперь Таня могла идти? «Это он для меня!

Для меня! – радостно у самых висков вместе с кровью стучала ликующая мысль. – Он окликает, зовет меня, милый!» – И воображение досказало неуслышанное, зовущее слово: Татьянка!

…Зал рукоплескал, но Георгий больше не вышел. В гардеробе Таня нервничала, ей казалось: очередь совсем не двигается. Получив пальто и наспех накинув его, она быстро поднялась по лестнице, которая вела за кулисы. Перед Таней были десятки коридоров и множество дверей. Она пробиралась в узких проходах между составленными возле стен декорациями, спрашивала у попадавшихся навстречу музыкантов оркестра, тащивших под мышками черные футляры с кларнетами, гобоями, скрипками, где ей можно увидеть Георгия Громова. Ей отвечали, старательно объясняя направление и приметы нужных дверей. Она разыскивала их, и вдруг оказывалось, что это совсем не здесь, что свернуть нужно было в коридор налево. Таня снова шла, снова расспрашивала….

В конце концов у какого-то маленького человечка с блестящей, как стеклянный абажур, лысиной, Таня узнала, что скрипач Громов уже порядочно времени как уехал в гостиницу, где остановился.

В гостинице дежурная развела руками, объявив, что товарищ Громов как уехал в театр в семь часов, так больше и не появлялся.

– Возможно, он в ресторане, – сказала дежурная, – вы пройдите, это в первом этаже.

Не оказалось Георгия и в ресторане. «Что же делать? Куда он мог исчезнуть? – думала Таня, чувствуя слабость во всем теле. – Я, кажется, нервничаю. Так нельзя, нужно взять себя в руки! Не мог же он исчезнуть бесследно…»

Таня возвратилась в гостиницу. Нет, Георгий так и не приходил. Она взглянула на часы: «Боже мой! Уже первый час!» Она опоздала на последний пригородный поезд. Следующий – только утром! Как попасть в Северную гору? Там, на фабрике, уже началась ее смена. Правда, Любченко обещал подменить на два часа, а дальше? Может быть, пожертвовать сменой? Ведь надо же увидеть Георгия! Дождаться в вестибюле гостиницы. Придет же он когда-нибудь! Но как завтра смотреть людям в глаза?

«Как дико, как нелепо получилось все, начиная с потерянной телеграммы. Знала бы раньше, могла бы взять однодневный отпуск… Зачем, зачем я не отыскала его в антракте?».

Слезы упрямо подступали к горлу. Все, чем она жила несколько последних часов: ожидание, музыка Георгия, желание увидеть его, – все окончилось нелепейшим образом – нужно было уезжать обратно. Уезжать ни с чем.

Таня снова пошла к театру и долго еще ходила возле подъезда, не понимая, зачем она это делает, чего еще ждет. Подошел автобус. Она машинально вошла в него. Доехала до цементного завода. Здесь начинался тракт. В двухстах метрах – инспекторский пост, оттуда можно уехать на попутной машине.

Усилившийся ветер гнал мелкий и колючий снег. По дороге, по сугробам на обочине белым дымком ползли шипящие струйки поземки. Поеживаясь от ледяного ветра, Таня прятала лицо в меховой воротник пальто, придерживая его рукою в тонкой шерстяной перчатке. Полчаса она прождала у шлагбаума, прежде чем дежурный старшина остановил грузовую машину и велел шоферу «подбросить по пути девушку» до Северогорского поворота.

Место в кабине было занято. Сжавшись в комочек и подняв воротник, Таня около часа тряслась на каких-то мешках. Снег усиливался. Сильнее дымились поземкой убегающие назад сугробы и снежная целина. Уплыли последние фонари. Шофер гнал «с ветерком», очевидно, поторапливаясь, пока метель не разгулялась по-настоящему. Машину то заносило, то подбрасывало. Свет фар, мотавшийся из стороны в сторону, освещал только мутную белесую пелену. Выхватывал из мглы одинокие деревья возле дороги. Голые ветви их бились на ветру и вздрагивали. Если бы не урчание мотора, слышно было бы, как они стеклянно шумят. Больше ни впереди, ни по краям ничего не было видно, только вдали над городом стоял расплывчатый и неспокойный световой туман. Таня едва сдерживала слезы. Все, что еще недавно бушевало в сердце, теперь превратилось в тяжелый давящий ком. Казалось, этому не будет исхода, как не будет исхода белесой мгле этой ночи, режущему ветру, снегу. «Ехать бы вот так без конца. Все равно куда. Просто так. Ни за чем», – появилась мысль. Она зажгла другую: – «А Георгий? Разве ему легче?» Она хоть видела его, а он, конечно, думает, что Таня попросту не приехала. Нет! Нужно объяснить, дать телеграмму, что пишет обо всем, что ждала… Но куда послать? Может быть, он еще и завтра будет в Новогорске?

Таня старалась припомнить подробности напечатанного в газете объявления о концерте. Но помнилось только одно: шестое февраля. «Знать бы! Завтра с утра отпроситься и поехать снова!»

Машина остановилась.

– Вылезайте, девушка, вам теперь налево, – высунувшись из кабины, сказал шофер и, когда Таня слезла, добавил: – Эх! И неладная же погодка вам в попутчики навязалась!

Таня рассчиталась. Поблагодарив, шофер исчез в темноте кабины. Хлопнула дверца. Взревел мотор, и машина унесла прямо по дороге белый колышащийся сноп света.

7

Северогорский тракт местами сильно перемело. Идти было трудно. Метель разгуливалась, грозя превратиться в пургу. Конечно, в такую непогодь на дороге не встретишь никого. До Северной горы здесь было пять километров, и в хорошую погоду дойти можно бы за час с небольшим. Чтобы согреться, Таня шла быстро, засунув руки в тоненьких перчатках в рукава. Она боялась сбиться с дороги, но мелкие елочки, редко росшие по обочинам, и торчавшие кое-где хвойные вешки снеговой защиты помогали ориентироваться.

Ноги в ботиках деревенели. Тракт повернул, и ветер теперь дул навстречу. Лицо начинало мерзнуть. Таня закрывала то одной, то другой рукою глаза и лоб от стремительных, секущих снежинок, но руки быстро замерзали, и приходилось снова прятать их в рукава. Ветер дул все сильнее. На сугробах по краям дороги вздымались крутящиеся дымные призраки и словно взмахивали руками, шарахаясь на дорогу. Местами ноги глубоко тонули в снегу. Снег набивался в ботики, но Таня не останавливалась, чтобы вытряхнуть его. Она начала уставать и шла тяжело и часто дыша.

Снег залеплял глаза. На ресницах намерзали мелкие капли. Лицо горело. Таня шла, напрягая последние силы. Хоть бы огонек впереди поскорее. И по мере того как все трудней и трудней становился путь, эта мысль: «Огонек бы!» начинала вытеснять остальные, делалась глазной, единственной. Но огонька не было. Казалось, путь этот никогда не кончится. Тело костенело от ветра и усталости.

Наконец впереди появилось расплывчатое пятно неяркого света. Оно медленно приближалось. Поселок был недалеко.

«Вот они, считанные метры! – выбиваясь из сил, вспомнила Таня давние слова Ивана Филипповича. – Хорошо еще, если идешь к чему-то, а не от чего-то, как я…»

И сейчас, когда уже рядом был поселок, когда появились впереди темные пятна строений и полосы рассеянного света из окон, природа, казалось, совершенно сошла с ума. Уже в самой Северной горе разгулялась такая пурга, что невозможно было открыть лицо.

Собрав остатки сил, утопая в снегу, Таня едва дотащилась до крыльца. Дверь оказалась не запертой.

Заслышав шаги, навстречу выбежала Варвара Степановна.

– Танечка! – вскрикнула она с такой радостью, что можно было подумать, будто встречала она через много лет собственную дочь. – Голубушка вы моя! Да где же это вы запропастились? – громко заговорила она, прижимая руки к груди от удивления и страха – такой необыкновенный вид был у Тани.

Таня прислонилась к косяку и откинула голову. Она стояла, вся запорошенная снегом, с иссеченным ветром лицом, с облепленными льдом ресницами и потрескавшимися на ветру губами. Руки ее повисли. Это длилось секунды.

Таня вдруг почувствовала, как ее тело стало свинцовым и поползло вниз. Все закачалось и поплыло перед глазами. Она увидела, как бросилась к ней Варвара Степановна, и потом пока исчезало сознание, наверно, тут же начался сон, потому что навстречу Тане быстро шел Георгий. Она увидела его встревоженное лицо, услышала испуганный, но долгожданный возглас «Татьянка!» Это было последним перед внезапно нахлынувшей темнотой… Таня очнулась в своей постели. Пока она еще не открыла глаза, первым ощущением было тепло чьей-то горячей руки, державшей ее пальцы. Она подняла веки. Сон, очевидно, продолжался: рядом сидел Георгий. Это он держал ее пальцы. Но позади него со сжатыми у подбородка руками стояла совсем реальная, настоящая Варвара Степановна с перепуганным, все еще тревожным лицом. Она произнесла самые обыкновенные слова:

– Слава богу! А я-то переполошилась. Ну все теперь. Все! – она осторожными шагами и почему-то на цыпочках вышла из комнаты.

Во сне двери, обычно, не скрипят, а эта скрипнула.

– Георгий! – вскрикнула Таня и рванулась с подушки, но слабость не пустила ее.

И тогда руки Георгия подхватили ее, приподняли. Она обвила его плечи, прижалась щекою к его груди и… расплакалась беззвучными и радостными слезами.

Георгий молча гладил ее волосы, другой рукою продолжая держать за плечи. Наконец, Таня успокоилась.

– Милый ты мой!.. Наконец-то… – радостно выдохнула она и раздельно, как будто впервые произносила это имя, проговорила: – Георгий!

От слабости кружилась голова. Лицо горело, как обожженное, ныли ноги. Но все самое страшное осталось теперь позади. Таня села на кровати, опустив ноги на половичок, и положила голову на плечо Георгия.

– Я так ждал тебя в Новогорске, Татьянка! – сказал он, притягивая ее к себе.

И Таня заговорила, глядя прямо перед собой, как будто снова вставало перед ней все сегодняшнее, похожее в одно и то же время на радостный и страшный сон. Она рассказала и о том, как неожиданно узнала о концерте, и о потерянной и отыскавшейся позже телеграмме.

– Я заслушалась «Песни без слов». Потом долго хлопала тебе. В гардеробе было множество народа… Ты уехал раньше. Я искала тебя. В гостинице была… Опоздала на поезд… Пешком вот от поворота шла. Это было как смерть, Георгий! А как обернулось все! Шла с распухшим сердцем, думала: от тебя… а на самом деле: к тебе! Потому и дошла… – и только сейчас удивленно спросила: – Но как ты попал сюда, милый?

– Значит, ты была там, – вместо ответа задумчиво сказал Георгий и, все еще не отвечая на вопрос прямо, продолжал: – Я недавно получил твое письмо, Татьянка; ты писала в сентябре. Видишь, как долго оно ждало меня. Это длинная история, о ней позже. Ты понимаешь, я прочел его, и… что-то словно оборвалось во мне. Это назревало долго. Я увидел, понял… Не знаю, можно ли простить такое. Как виноват я перед тобой, Татьянка. Это такая обида… прощается ли она?

Ответом ему было молчание и улыбка, особенная, с какой начинается большое счастье и с какою весной, впервые отворяя окно, смотрят на небо.

8

За стеной, в комнате Ивана Филипповича, часы пробили три раза.

– Георгий! Что же это я? – вдруг переполошилась Таня. – Что же я сижу? Мне надо на смену! Меня заменили временно. Боже мой! Я же подвожу человека! – Таня поднялась, но ослабевшие ноги отказывались держать ее тело, они дрожали и болели.

За дверью послышались шаги, голоса Варвары Степановны и Алексея. Женщина объясняла что-то. Алексей говорил негромко, и слов не было слышно.

«Он со смены пришел. Значит, случилось что-то!» – подумала Таня. – Подожди, Георгий, я сейчас, – сказала она, – за мной, кажется, пришли. Узнаю. – Она вышла, притворив дверь.

Вопреки опасениям Тани, на фабрике ничего не случилось, не считая того, что еще во время вечерней смены Любченко почувствовал себя плохо. Алексей уговорил его пойти домой. Он сам проводил его, временно приняв руководство, и, поскольку не появилась Таня, остался в третью смену; Любченко передал ему о своем обещании. Алексей знал, что Таня должна задержаться недолго, но ее все не было, и Алексей встревожился. Дела в смене были в порядке, и он ненадолго отлучился домой, просто, чтобы узнать, не случилось ли что. Он разбудил мать и спросил, не знает ли она в чем дело, и та рассказала Алексею обо всех последних событиях.

– Обошлись бы вы уж сегодня-то без нее, Алешенька, – сказала она. – Вовсе без силушки ведь пришла-то. Тут и памяти у порога лишилась. Погода-то не тише?

– Какое там тише! – махнул рукой Алексей.

– Куда пойдет? Управьтесь уж там. И потом… дело такое, Алешенька, ты пойми, встреча какая!..

– Да я, мама, вроде понятливый, – ответил Алексей.

В это время вышла Таня.

– Что-то случилось, Алеша?

Алексей успокоил, что «ровным счетом ничего, Любченко прихворнул только», что смена идет и что беспокоиться ни о чем не нужно, да и погода такая…

– А задание сменное выполним, – пообещал он, – можете не сомневаться. Вам лично завтра «экзамен» сдавать буду, ясен вопрос? – Он протянул Тане руку. – Может, не доверяете только?

– Ну что вы, Алеша… спасибо!.. – Таня крепко пожала протянутую ей руку. Она была так рада, что можно остаться дома, с Георгием. И хотя упрекала себя за это, но тут же оправдывала: «Такое бывает раз в жизни!»

Алексей ушел. Таня вернулась к себе.

– Все хорошо… мне можно не идти, – сказала она, снимая ватник и от слабости придерживаясь рукой за стену.

– Ты бы легла, Татьянка, – поддерживая ее, сказал Георгий, – смотри, едва на ногах стоишь.

– Нет, нет, это пройдет! – Таня подошла и присела на кровать, опершись рукой о руку Георгия. – Это совсем как новая жизнь, милый… Совсем новая! Если бы ты знал, что было передо мной в тот последний день… Я ждала, что увижу тебя…

– А я? Ты думаешь, я не ждал?

Да, Георгий тогда ждал. То, что произошло, было как ураган. Он закрутил его в вихре и не дал опомниться. Георгий не вернулся тогда домой. Он шагал по улицам, по бульварам, не видя и не слыша ничего, не зная, куда и зачем идет. Спускался в метро и ехал куда попало, снова выходил на улицу… Домой пришел только под вечер и долго сидел один. Родителей не было в городе: Андрей Васильевич вместе с Ксенией Сергеевной уехал в свой новый лесопитомник, где он директорствовал, – там они пробыли до глубокой осени… Георгий, измученный всем происшедшим, повалился на диван, но, несмотря на нечеловеческую усталость, сна не было. Он встал, ходил по комнате и ждал. Если все неправда, если Таня не виновата ни в чем, она обязательно приедет, постарается убедить его, если только он ей дорог по-настоящему! Но Тани не было. Значит, все правда! Значит, обман! Она уедет вместе с Савушкиным! Непреодолимая сила вытолкнула Георгия из дома. Он торопился: шел, ехал – мчался на вокзал и… опоздал к поезду. Входя в потоке людей через вокзальные двери, он не знал, что в эту минуту, выйдя через другие, торопился к станции метро Савушкин, который так и не нашел его после. Поезд уже отходил, и, конечно, Тани Георгий не увидел. «Конец!» – сказал он, и снова началось бесцельное хождение по Москве, по ее ночным улицам.

В Варшаве Георгий пробыл неделю. Потом начались поездки по другим польским городам. Прошел август. Вернувшись в Москву, Георгий с неожиданной ясностью понял, что в городе, где началось и так нелепо оборвалось счастье, он оставаться не может. Он пробыл в Москве три дня. Вечером был на набережной, куда попал случайно: просто пришел, сам не зная зачем. Вспомнилось все самое хорошее… «Нет, нет! Не думать! Забыть! Бежать! Дальше отсюда!» Он ушел… А поздно ночью остановился в Танином переулке, против подъезда.

На следующий день он упросил включить его в состав концертной бригады, едущей на целину.

Начались необыкновенные концерты: на полевых станах, в недостроенных клубах, в общежитиях; утомительные переезды то под палящим солнцем, то под проливным дождем в глухую полночь, на грузовых машинах, часто попросту на телегах. Родителям он изредка писал коротенькие открытки. В них он сообщал о том, куда поедет еще. Иногда на новом месте его ожидало письмо из дому. В Москву Георгий попал только в начале декабря. Он узнал от матери, что в ноябре, вернувшись домой, она нашла письмо от Тани и отправила ему. Обратно письмо не вернулось.

В декабре продолжались концертные поездки. Георгий по-прежнему старался убедить себя, что вот поездит так побольше и все успокоится, все станет на свои места. Но это был самообман. Образ Тани постоянно возникал перед его глазами, и Георгий наделял его всем самым светлым. Получалось так, что теперь, оторванный от нее, может быть, уже все потерявший, он начинал жить только ею одной. В конце января, во время концертов в Сибири, Георгий получил письмо от матери. Она писала, что неожиданно вернулось «за ненахождением адресата» Танино письмо и она не рискует посылать снова. Пускай оно дождется его приезда здесь. Так, наконец, он все-таки прочел те несколько строк, в которые Таня вложила все. И как-то сразу рухнуло то, темное. Остались только угрызения совести и желание увидеть Таню. Как раз предстоял концерт в Новогорске, и Георгий послал телеграмму, оставив про запас поездку в Северную гору сразу после концерта, если почему-либо встреча в городе не состоится… Так и вышло.

– Я нашел этот дом и не застал тебя, Татьянка, – закончил он свой рассказ. – Главное, никто не знал, куда ты исчезла. Можешь себе представить, как я обрадовался и перепугался потом, когда ты пришла измученная, вся в снегу. Татьянка! Если бы можно было зачеркнуть пятно на моей совести! – Георгий неожиданно поник.

Танины пальцы запутались в его густых темных волосах. Таня гладила его голову и старалась приподнять ее, а он сидел по-прежнему в глубоком раздумье. Потом вскинул голову:

– Пить страшно хочется, Татьянка, ты дала бы воды, – попросил он.

Таня засуетилась:

– Ой, я и не подумала! Сейчас чайник поставлю. У самой в горле пересохло все… – Она пошла на кухню. Принесла стакан воды.

Потом Таня снова села рядом с Георгием. Поправляя подушку на кровати, она нечаянно выронила из-под нее фотографию. Он поднял:

– Что это?

– Ты хотел спросить, кто? – улыбнулась Таня и, обнимая Георгия, сказала: – Это он, тот, который был и будет постоянно со мной! Всю жизнь! Где бы ни находился! Тот, который, наверно, никогда больше не подумает обо мне так, как тогда…

Таня обхватила ладонями щеки Георгия и повернула его лицо к себе. Их глаза встретились. Наверно, Танины глаза светлели все больше и больше, потому что светлым становилось и лицо Георгия. Он обнял Таню и с силой прижался губами к ее губам. И в голубом колышащемся полумраке, кроме горячих губ Георгия, кроме неистовых, ликующих ударов сердца, кроме этого, не было ничего…

9

Утром Варвара Степановна поднялась по обыкновению раньше Ивана Филипповича. В кухне на электрической плитке зловеще фырчал почти пустой чайник. Варвара Степановна торопливо выключила плитку. Лицо ее сделалось строгим; она знала – за ее супругом водятся такие грешки.

Сколько раз, засидевшись и не желая беспокоить жену, он сам ставил чайник на плитку, а потом благополучно забывал о нем. Три чайника уже стали жертвой его рассеянности.

Держа тряпкой горячую ручку спасенного от безвременной гибели чайника, Варвара Степановна грозной походкой вошла в комнату. Иван Филиппович одевался. Он удивленно уставился на свирепые облачка пара, все еще вылетавшие из носика чайника. Перевел младенчески ясный взгляд на жену.

– Три загубил, мало показалось? – с чисто судейским спокойствием спросила Варвара Степановна. – Говорила тебе: ночью буди, коли пить захочешь! Ладно поспела, а то бы снова по магазинам чайники искать.

Напрасно Иван Филиппович оправдывался и доказывал свою непричастность к преступлению и даже напомнил жене, что вчера спать лег раньше ее, а она еще гостю открывала да Таню ждала сколько.

– Все следы к тебе ведут все равно, – возразила Варвара Степановна. – Запру вот все твои инструменты в чулан на два месяца, чтобы в норму пришел. Доработался! Себя не помнишь!

– С сегодняшнего дня покой для тебя наступит, Варюша, – сказал Иван Филиппович, оставляя улики неопровергнутыми. – Забыла, что на неделю в Москву отправляюсь? Детище свое повезу. А заодно и твое все, да, да! Не удивляйся! И капустные пироги твои, и воркотню, и все три твоих чайника, которые на плитке сжег, – все! Давай-ка собираться станем лучше, чем ругать меня за чужие-то грехи!

Иван Филиппович уезжал в двенадцать часов дня, и Таня едва не прозевала проститься с ним. Сегодня она, против обыкновения, проспала долго.

Алексей, хотя и пришел в восьмом часу утра, был уже на ногах. После обеда он собирался уезжать в Новогорск вместе с Горном: нужно было согласовать некоторые изменения в конструкции узлов линии, заказанных машиностроительному заводу.

Таня собиралась выйти во вторую смену вместо заболевшего Любченко, но Алексей сказал, что не нужно, что он заменит своего мастера; утром в цех приходил Гречаник и дал согласие на эту временную замену.

– Только с начала моей смены на часок придите, – попросил Таню Алексей, – а то я только с шестичасовым «рабочим» вернусь.

Он еще сказал ей, что Гречаник просил зайти днем, потому что, пока болеет Любченко, нужно временно поручить кому-то выполнение обязанностей старшего мастера.

– В цеховую заодно загляните, – просительно сказал Алексей, – посмотрите, как у меня с документацией со всей, порядок ли?

Горн по пути на станцию зашел за Алексеем. Тот уже собирался выходить. Он нес чемоданчик отца.

– Батю к поезду заодно проводим, – сказал он, идя навстречу Горну.

Иван Филиппович держал в руке новенький скрипичный футляр. На старике были, как и полагалось при поездке в столицу, новое пальто и высокая барашковая шапка «пирожком».

– Батя сегодня здорово похож на кого-то из наших известных скрипачей, – сказал Алексей, помогая отцу спуститься с крыльца. – Правда, Александр Иванович?

– Во всяком случае, не на Марину Козолупову, – серьезно ответил Горн.

Таня вышла вместе с ними. Проводив попутчиков до угла, она попрощалась и повернула к фабрике.

Пурга утихла еще под утро. По едва натоптанным тропкам идти было трудно, к тому же ноги сегодня болели еще сильнее вчерашнего. У домов, у заборов – повсюду возвышались сугробы. Вздыбленные, с закрученными гребнями, они напоминали застывшие волны. На ветке рябины отчаянно стрекотала и кланялась кому-то сорока. На углу облепленные снегом мальчишки выкапывали в сугробе пещеру. Окна домов отражали светло-серое, почти белое, небо и казались начисто вымытыми. Медленно падали крупные мягкие хлопья. Они щекотали лоб, глаза, губы.

Проваливаясь в глубоком снегу, Таня переходила улицу и думала, почему сегодня все кажется таким ослепительно белым, даже при хмуром небе. Возможно, оттого, что все становилось на свои места?

Георгий сказал, что пробудет у Тани целую неделю! А потом? А потом он поедет в Москву. Что и как будет дальше, Таня пока не думала. Она знала, верила: все сложится хорошо. Он сказал сегодня утром:

– Ты знаешь, Татьянка, пока я, стараясь приглушить боль, ездил по стране, мне открылось что-то совсем новое и большое. Где бы ни играл я: в поле, в совхозном клубе – везде меня встречали вдумчивые, внимательные глаза тех, кто слушал музыку. Часто они были близко, почти рядом. Если бы ты видела их! Такие глаза бывают у большого, настоящего друга. Если бы не они, я не знаю, что было бы со мною вообще, где бы брал силы.

…У фабрики, возле ворот, Тернин собственноручно приколачивал объявление. Большие фиолетовые буквы виднелись издалека. Подойдя, Таня прочла, что на завтра, на пять часов вечера назначается расширенное заседание фабричного комитета «по вопросу о дальнейшем улучшении рабочего взаимоконтроля и введении почетного личного клейма для передовиков качества».

– Ну, Татьяна Григорьевна, – сказал Тернин, разглаживая объявление ладонью, – как думаете, получится? – и провел пальцем, как бы подчеркивая слова: «личного клейма для передовиков качества». Не дав Тане ответить, он солидно и утвердительно произнес: – Получится! Обязательно получится, если делать будем!

Наступление продолжалось. Жизнь шла вперед. От этого делалось еще светлее и радостнее.

На фабрике Таня задержалась недолго. До начала смены оставалось еще порядочно времени, но домой нужно было спешить. У Георгия сегодня опять концерт в Новогорске. Скоро ему на поезд. «Он ждет меня!» – подумала Таня. Ждет! Как радостно звучало это слово сейчас!

Таня шла к дому, не переставая улыбаться. Чему? Всему, что было вокруг: ослепляюще белой земле; белому небу; завтрашнему дню, такому же полному и трудному, как вчерашний, обыкновенному и, в то же время, совсем особенному; всем дням, которые будут после; своему счастью; жизни!

Поселок Юг – Пермь

1954–1958


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю