Текст книги "Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков"

Автор книги: Андрей Еремин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

9

С началом перестройки люди среднего возраста и молодёжь особенно потянулись к Церкви. И отец Александр осознавал, что настало время свидетельствовать и давать ответы на их жгучие и вечные вопросы. Подвижник Западной Церкви брат Шарль де Фуко писал в письме к брату Раймонду де Блику: «Наставниками молодёжи должны быть не религиозные теоретики, а люди веры и святости, умеющие убедительно показать свою веру, внушить молодым доверие к её истине». Отец Александр полностью соответствовал такому идеалу наставника.

Он довольно часто собирал молодёжь в домашней обстановке, у кого‑нибудь на квартире, и разговаривал с ними о самых острых проблемах жизни.

Туг надо было иметь особый подход. Батюшка понимал, что «в молодости особенно противятся менторскому тону и поучающему высокомерию, поэтому делал свою диалектику тонкой, ненавязчивой, дружеской» [26]26
  Мень А. Дионис, Логос, Судьба. М., 1992, с. 144.


[Закрыть].

Те, кто задавлен поучениями родителей и школьных учителей, потом мстят старшему поколению хамством, грубостью, пренебрежением. Отец Александр всегда с крайним уважением и деликатностью, как со взрослыми, разговаривал с молодыми людьми. Он говорил: «Только то, что заложено в камне, то и может выделить скульптор. Любое давление может только ограничить и унизить личность, ухудшить её, но не улучшить».

Батюшка учил молодых быть добрыми по отношению к старшим и вообще к окружающим, говорил, что «добрый – это сильный человек, сильный в том смысле, что он понимает силу своего добра, ценность своей личности. А злой – это слабый человек. У него и на лице всегда написано, что он – дёрганый, нервный, закомплексованный, он не уверен в себе, он “кусается”». В одной беседе с молодёжью отец Александр приводил такое сравнение:

« Что такое злой человек? Есть такие маленькие собачки. Я их всегда сравниваю с сенбернаром. Посмотрите на огромного могучего сенбернара или ньюфаундленда. Эти собаки добрые, потому что они сильные. В собачьем мире это слоны. Они уверены в своей силе. И человек спокойный, уверенный не будет злобным. А посмотрите на маленьких собачек, которых в кармане носят: они на всех готовы броситься, как будто бы они сознают свою ничтожность и безобразие и мстят людям за то, что они их так исковеркали и превратили то ли в мышей, то ли в кошек. Вот такая душа и у злобного человека. Она похожа на эту собачку с выпученными глазами, которая на всех лает. Значит, можно научиться добру».

По мнению отца Александра, в личной истории каждого человека есть что‑то такое, что позволяет ему посмотреть на себя не как на самое последнее существо. Он напоминал людям об этих лучших моментах их жизни, а также о том, что уважение к себе и к ближним возрастает тогда, когда мы начинаем делиться: своими талантами, своими дарами, своим свободным временем, своим душевным теплом. Батюшка считал, что неравенство между людьми, неравенство даров – необходимый элемент жизни, обеспечивающий прочность человеческих связей. С таким видением связан и его взгляд на брак – не как на поприще бесконечной конкуренции, а как на взаимное дополнение и взаимопомощь.

Передача даров от одного к другому делает людей более открытыми, способствует преодолению эгоизма, расширяет сердце. А закрытость, косность не позволяют благодати сделать человека христоподобным. «Замкнутость портит сердце».

Молодежь всегда волнуют темы, связанные с любовью. Батюшка не был противником радости в человеческой жизни. «Человек может радоваться, глядя на восходящее солнце, на открывающийся цветок, на прекрасный пейзаж…» Еще большую радость люди познают в любви. Но важно, чтобы они эту радость не профанировали, не играли в эту радость, а жили ею.

«Голый секс, – говорил отец Александр, – это профанация радости, так же, как ритуал, церемониал – это в большой степени профанация радости праздника». Счастье дарует не секс, а любовь, которая может включать и секс. А без любви жизнь человека пуста, бледна, безжизненна.

Встречи, общение с другими людьми, исполненные любовью, являются величайшей радостью в человеческой жизни. «Наш Создатель, который хочет людей соединить, – говорил батюшка, – наделил нас различными формами любви. Ненависть есть отталкивание. Любовь есть единство. Для того чтобы создать в будущем человечество, которое стало бы новым Адамом, новым духовным единством, нужно, чтобы между людьми действовали какие‑то могучие силы.

Такая сила содержится в атоме, она необходима для существования материи. Такой же силой является и любовь. Любовь материнская, любовь полов, любовь родственная, любовь христианская, которая обнимает всех… Бог любит, когда люди любят».

Но, чтобы соединиться с кем‑то в любви, человек должен покинуть необитаемый остров своего собственного «я», эгоцентризма, самости. Батюшка сравнивал эгоцентрика с человеком, который находится в закрытой комнате, где стены состоят из зеркал, и бесчисленно отражается сам в себе. Это похоже на тюрьму. Но человек покидает эту тюрьму, когда он обнаруживает любовь другого человека, личность другого человека. Тогда другой для него становится центром.

«Эгоизм, – говорил отец Александр, – начинает разрушаться в любви. А поскольку мы существа слабые, Бог даёт нам это почувствовать в любви самой элементарной и земной – той, которая выросла на гребне многочисленных эволюционных путей полового развития.

Человеческая любовь подготовлена ухаживанием в мире животных, ритуалами и обрядами ухаживания среди птиц и млекопитающих. Уже здесь возникают какие‑то особые отношения между животными. Если кто‑то говорит, что здесь просто инстинкт, то он глубоко ошибается. Посмотрите хотя бы на ухаживание птиц. Это сложнейшая картина очень тонких и очень серьёзных взаимоотношений». Так он готовил молодых к будущему браку.

«Любовь, брак – это творческая задача. Это очень трудное дело, это не то, что можно получить в готовом виде и положить в карман. Это то, что нужно созидать. Когда у нас в быту говорят, что надо “строить” семью или “укреплять”, люди совершенно правы. Это достаточно хорошее выражение. Это все созидается, строится и лепится.

Отношения– это творческая вещь. Значит, тут могут быть ошибки, поражения, периоды неудач, но эта не статика, а это жизнь, которая вовсе не прекращается с определённым периодом (физически возрастным периодом), которая уходит, в общем, в бесконечность. Любовь, выношенная, прошедшая через все испытания, переживает человека, она переживает старость».

Так же свободно и доверительно батюшка говорил с молодёжью и на другие «взрослые» темы, например, о жизни в Церкви или отношениях между конфессиями. Применительно к жизни в Церкви он любил использовать образ стола на четырёх ножках. Четыре столпа церковной жизни – это Священное Писание, Евхаристия, молитва, взаимопомощь. И если одной ножки нет, то такой стол уже становится неустойчивым, а без двух просто падает.

10

Конечно, свободой и уважением отца Александра можно было злоупотребить, от этого он гарантирован не был. Более того, его ненавязчивость позволяла отдельным людям выдумывать всё, что заблагорассудится, о духовном отце и его мнениях по тому или иному поводу.

Однажды отец Александр горько сказал, что мир бессилен, потому что он плохо прислушивается к добру, не слышит добрых слов. Батюшка сетовал на эту глухоту и говорил, что неумение многих его учеников вслушиваться в него как в духовного отца есть одна из бед его прихода.

Действительно, исключительной уважительностью отца Александра (с помощью которой он пытался поднять достоинство личности) некоторые оправдывали своё своеволие и прямое искажение пастырских указаний. Иногда, когда злоупотребление предоставленной свободой приводило к тяжёлым последствиям для прихода (например, ставило под угрозу безопасность прихожан, приводило к ссорам и расколу внутри малых групп, к разрушению семей), отец Александр мог наказать очень строго. Мог проявить свою пастырскую власть и даже выгнать из прихода. Но когда оставалась хоть малейшая возможность исправить последствия, связанные с непослушанием, он к суровым мерам не прибегал.

На самом деле не слышать отца Александра могло только больное сознание, ибо его рекомендации всегда были ясными и исполненными здравого смысла. Батюшку вообще отличала необыкновенная простота и цельность. В нём не было ни капли нарочитости. Некоторым он казался даже чересчур мирским, слишком простым. Но отец Александр на дух не переносил фальши, прежде всего фальши церковной. У него были абсолютный вкус и неприятие всякой стилизации. Внутренне он был глубоко аскетичен, хотя никогда не демонстрировал этого.

Отец Александр, кстати, считал аскезой такие простые, казалось бы, вещи, как умение вовремя ложиться спать, организовывать свою жизнь так, чтобы в ней было место и труду, и отдыху, и молитве. (Сверхаскеза, рождая самолюбование и тщеславие, может быть, напротив, весьма опасна. От выполнения строгих постов люди часто только глубже увязают в себе.)

В еде батюшка был весьма сдержан, но в гостях ел всё, что ему предлагали, не привередничая. За столом мог выпить вина, но мог и не пить, ему это было безразлично.

Вообще в его жизни почти не было развлечений, но, когда он работал над книгами, часто ставил пластинки с любимыми музыкальными произведениями. Батюшка также любил кино и, поскольку времени выбраться в кинотеатр у него не было, довольствовался телевизионными программами. Он был сдержан, несмотря на тонкую внутреннюю эмоциональность. Его «затвор» был в его душе. Он являл собой образец подлинной христианской аскезы, которой должна учить сегодня Церковь.

Один святой XIX века писал, что человек может впустить в свою душу «мир» (суету), при этом отгородившись внешне от мира. А может быть–открыт миру, но в душе у него царит Бог. Отец Александр был именно таким человеком, в нём не было «двойного дна».

С переживания ужаса от фальши и лицемерия в Церкви начинается истинный христианин. Мне всегда казалось, что батюшке даже претила некоторая мистериальность особенно торжественных богослужений. Он был необыкновенно чуток к кеносису (самоуничижению) Господа в мире и потому не любил стилизованных изображений Христа в литературе и живописи. Так, ему не нравились евангельские сцены на полотнах Дюрера и Иванова. Зато он очень ценил правдивые изображения как бы униженного Христа у Поленова. Батюшка говорил: «Кеносис – это закопчённое стекло, которое стоит между нашими глазами и солнцем».

Неприглядные моменты богослужения – театральность, магичность – причиняли батюшке почти физическую боль. Как‑то он сказал: «Я прихожу в храм на великие страдания, но знаю, что не идти – нельзя». Действительно, когда он видел языческие безобразия, творящиеся в церкви, на его лице можно было заметить горечь. В его беседах и проповедях чувствуются и удивительное благоговение к храму, радость от богослужения, и страдание, вызванное атмосферой начётничества.

В конце 70–х годов отец Александр записал на магнитофон самодеятельные постановки по романам Кронина «Ключи Царства» и Грема Грина «Сила и слава» – произведениям, отмеченным пронзительным неприятием ханжеской елейности, клерикального лицемерия. Пленки с записями этих постановок потом расходились по многим московским квартирам.

В книге «На пороге Нового Завета» отец Александр оставил нам такие строки:

«Страшны были не сами уставы, а их тенденция вырождаться в самоцель. Есть зловещий “экуменизм зла”, делающий “фарисеев” всегда и всюду похожими друг на друга. Вспомним гневные речи Златоуста и Савонаролы, Данте и Максима Грека против архиереев и прелатов, и мы убедимся, что порода “фарисеев" сумела свить себе гнездо в самой Церкви».

А сколько он сам терпел от зависти и ненависти «фарисеев»!

«Популярность рутинёров понять нетрудно. Вопреки герою Достоевского, говорившего: “Широк человек сузил”, следует признать, что человек более склонен к узости, чем к широте. Ему подчас бывает легче соблюдать внешнюю “церковность”, чем проникнуться духом любви и свободы» [27]27
  Мень А. На пороге Нового Завета. М., 1992, с. 440


[Закрыть].

Отсюда понятен интерес батюшки к подлинным событиям евангельских времён, стремление показать в своих книгах настоящего Христа, реального, живого, духовную встречу с Которым он считал самым главным из всего, что только может быть в жизни.

11

Хотя отец Александр жил очень скромно и просто, готовился к своему главному служению прикровенно, сила его личности была очевидна. Он был очень красив и мужественен, всегда казался выше своего небольшого роста. По нему было видно, что он осознает своё человеческое достоинство, освещённое присутствием Христа, и редко кто осмеливался его откровенно унижать. Простота и спокойствие, величие без намёка на важность, ясность ума – все это признаки истинного аристократизма. Его прирождённый здравый смысл (без суетной рассудительности) свидетельствовал об исключительном интеллектуальном здоровье, которое вполне сочеталось с великой верой.

Наверное, поэтому отцу Александру были по плечу самые дерзновенные планы: многие тома написанных им книг, огромный приход, масса писем, сотни лекций, встречи с самыми разными людьми. Причиной такой духовной мощи было его настоящее смирение. Оно проявлялось во всём. Так, он не любил, когда к нему по всякому поводу и без повода (просто потому, что так принято) подходили, согнувшись от благочестия, под благословение и целовали руку. Однажды, упоминая евангельский эпизод о встрече Христа с богатым юношей, батюшка сказал, что юноша проявил как бы невоздержание, некую льстивость, называя Господа Благим.

Подобострастное обращение всегда вызывало у отца Александра душевный протест. На вопрос, заданный во время одной из лекций, почему церковнослужителей называют «отец» или «владыка», он отвечал, что соглашается с этим только из церковной солидарности, называл этот вопрос мучительным и спорным и говорил, что со временем такое правило будет заменено и приведено в соответствие с требованием Евангелия: «не называйтесь учителями… И отцом себе не называйте никого на земле» (Мф. 23.8–9). Пожалуй, наиболее терпимым и приемлемым для него было архаичное обращение «батюшка».

Отцу Александру вообще претило поведение, означающее обрядовое или эстетическое отношение к церковной службе. Он говорил, что у нас многие ещё к вере не пришли, но уже любят храм, любят икону, любят облачения.

Стараясь избегать восторженного отношения к своей персоне, отец Александр никому не демонстрировал энциклопедизм своих знаний, не обнаруживал свой потенциал. Так, многие его прихожане лишь после его гибели узнали о том, что он церковный писатель. Закваска катакомбной Церкви – как можно меньше внешнего.

Батюшка никогда не пользовался своим авторитетом, даже когда это следовало бы сделать, дабы остановить чью‑то возрастающую гордыню. Но, думаю, для отца Александра подобные методы были неприемлемы также и потому, что он считал их, в конечном счёте, бессмысленными.

На известных фотографиях мы часто видим отца Александра с опущенными глазами. Очень редко он смотрит прямо. Так было и в жизни. Его прямой взгляд – молниеносный, как бы заглядывающий в сердце, – всегда исключение, чаще всего его веки были опущены. Он не испытывал никого, заглядывая в душу, не заставлял человека чувствовать себя неловко. Его облик, величественный и скромный, заставляет вспоминать слова апостола Павла: «непрестанно молитесь» (1 Фес. 5. 17).

А если он смотрел человеку в глаза, то только, чтобы подбодрить, осветить своим внутренним светом. Это было «подключением» собеседника к своему сердцу и через него – к Богу. Это было интимно и мимолётно, ясно и быстро. И ты наполнялся его радостью, становился сопричастным его свету, согревался тем теплом, которое от него исходило.

Запомнилось также, что он постоянно приносил в своей жизни маленькие жертвы: в храме брал на себя дополнительные требы, уделял время людям, которые не понимали, как он это время ценит.

Вообще, все очень быстро привыкали к этим его жертвам и не замечали их. Но никто и никогда не слышал от него ни слова о переутомлении или чьей‑то неблагодарности. Конечно, ему нередко приходилось разочаровываться, но его сердце оставалось открытым людям. В нём не иссякал источник человеколюбия и дар сопереживания.

Именно это, а не потрясающие познания привлекали к нему сельских прихожан, которые ходили в его приход вовсе не потому, что он был знаменит и известен (для интеллигенции это как раз имело значение). Они любили его, ибо он был настоящий свидетель Своего Господа.

Батюшка располагал к себе людей не только умением их слушать, он входил в самую суть их житейских проблем. Он не отказывался говорить о мирском с позиций здравого смысла; мог подать совет в самых обыкновенных житейских делах, например, о строительстве дома, об учёбе детей, об отношениях на работе.

При этом он не эксплуатировал к месту и не к месту Священное Писание и не отгораживался от мирского своим священническим саном. Позже я прочёл у Антония Великого рекомендацию пастырям, которой, как мне кажется, следовал отец Александр: «Не со всеми веди беседы о благочестии… Подобное подобному сочувствует, а для таких бесед немного слушателей или, вернее, они очень редки». «Лучше не говорить о благочестии, ибо не этого хочет Бог для спасения человека» [28]28
  Добротолюбие. Свято–Троицкая Сергиева Лавра, 1992, т.1, сл. 82, с. 79.


[Закрыть].

Как нельзя лучше подходят к нему и слова синайского подвижника VI века, святого Иоанна Лествичника: «Будь ревностен, но в душе своей нисколько не высказывай сего во внешнем обращении… во всём будь подобен братьям, чтобы избежать высокоумия» [29]29
  Добротолюбие. Свято–Троицкая Сергиева Лавра, 1992, т.2, сл. 47, с. 550.


[Закрыть].

Отец Александр всегда делал только то, что ощущал как порученное ему Богом. Других мотивов в его поступках не существовало. Так, однажды на вопрос, не входит ли в его призвание реформаторская деятельность в Церкви, батюшка тихо ответил: «Поверьте, я достаточно точно ощущаю, что мне говорит Господь». И именно поэтому он все делал по–настоящему глубоко.

12

Я часто вспоминаю одну особенность батюшки в отношениях с людьми: каждого, кто приезжал к нему на беседу или исповедь, он встречал с такой искренней любовью, что казалось, кроме тебя для него в этот момент никого больше не существует. Но подходил следующий человек, и его тоже встречал этот преизбыток любви, потом следующий – и с тем было то же. Удивительно, но у него для каждого был открыт бездонный кладезь сочувствия, внимания. Каждый был для него единственным. Ответом на его простоту и сердечность в общении была преданность многих прихожан храма.

Вспоминается воскресенье октября 1990 года, прошёл месяц со дня убийства. Осиротевший без батюшки храм после службы. Вот старая женщина, давняя прихожанка. Она перебралась после войны в Подмосковье с Западной Украины, где «воины–освободители» убили двух её сыновей. Плачет, уткнувшись мне в плечо:

«Ой сынку, да як же мы будэм тэперь без нашего отца Александра! Двадцать рокив я к нему ходила, он за меня молился, утешал меня, як же я тэперь без него?»

Простые люди из Новой Деревни, постоянные прихожане нашего храма, особенно доверяли отцу Александру, ведь он бывал практически в каждом доме, в каждой семье – тут причащал больных, там соборовал умирающих или освящал квартиру. Его приход всегда был чудесным подарком. Действительно, от батюшки исходила такая сила любви, радости, мира, утешения, которую мог не ощутить только крайне бесчувственный человек.

Осталась в памяти картина лета 78–го года. Только что закончилась служба. Солнечные лучи освещают крыльцо нашей церквушки, и батюшка, ещё молодой, в белой рясе, щурится от солнца после полутёмного храма и сам весь светится от радости. И дети, несколько человек, подошли и обнимают его колени, согреваясь вдвойне – от солнца и от близости к батюшке…

Однако были и такие, кому не давала покоя национальность отца Александра. Даже после его гибели они не могли справиться со своей неприязнью. Вот одна из уборщиц храма усердно трёт шваброй пол, хотя народу в храме ещё много – не закончилась панихида, многие ещё ставят свечи, но ей все мешают. К ней как к представительнице теперь уже известного на всю страну прихода обращается заезжая из далёких краёв богомолка.

«Бедные вы, бедные, – выражает она своё сочувствие, – осиротели, поди, без отца Александра». А ей в ответ: «Свято место пусто не бывает».

Она – одна из тех, кто проклинал приезжающих в этот храм (к отцу Александру) евреев.

Но все‑таки не она и не ей подобные составляли большинство прихожан. Удивительно тёплые слова сказал о встречах с отцом Александром его друг Владимир Леви:

«Приходило живое Счастье. В шляпе, при бороде, с портфелем, всегда туго набитым книгами и бумагами. – Счастье, сразу бравшееся за телефон, полное забот о ком и о чём угодно, но не о себе, меньше всего беспокоившееся об условностях (какой духовный отец назовёт себя чаду своим детским домашним именем?), – Счастье, которое можно было обнять, усадить за стол, накормить, освежить душем, уложить расслабиться, помассировать (иной раз добирался умученный, отдувающийся, с болями…)»

К сожалению, после литургии отец Александр, как и всякий православный священник, не имел возможности отдохнуть перед исполнением всевозможных треб. Особенно тяжело бывало по воскресениям, когда после исповеди и причастия многих десятков людей служили водосвятный молебен, потом панихиду, а потом приносили на Крещение маленьких детей.

Надо было разговаривать с родителями и крестными, а во время обряда Крещения поднимать на руки маленьких мальчиков, чтобы пронести их через алтарь. (В конце 80–х гг. количество Крещений в нашем храме по воскресеньям достигало нескольких десятков).

Непонятно, откуда у него брались силы. Как‑то раз на моё предложение помочь ему поднимать детей он ответил, что когда держит ребёнка на руках, то думает: «Вот таким младенцем был наш Господь на руках своей Матери». Это давало ему силы совершать таинство Крещения детей неформально, с благоговением, несмотря ни на какую усталость. В эти моменты он думал о том, какое приносит это благословение окружающим, как это освящает и материнство, и младенчество.

Его замученность и боль мало кто мог разглядеть. Отец Александр был человек мужественный, решительный. Одна пожилая монахиня, которая знала его ещё с детства, говорила, что он всегда был человеком твёрдого характера (мне он один раз сказал, что всю жизнь борется со своим авторитаризмом!) Она рассказывала, что была поражена, увидев его первый раз ещё ребёнком. Эта женщина была тогда в подпольном монастыре, руководимым схиигуменьей Марией, а он пришёл в их домик (ему было восемь лет), устроился в углу и сидел там, широко раскрыв глаза, все в себя вбирая. Мальчик, которому всё было бесконечно интересно. Широкий, открытый взгляд. Матушка Мария уже тогда предчувствовала его будущее, называла его в шутку отцом архимандритом («Ну вот наш отец архимандрит бежит!» – говорила она). И очень удивляла монашек тем, что могла часами разговаривать с этим маленьким мальчиком.

Став взрослым, он сохранил детскую непринуждённость и лёгкость. Многие, наверно, помнят его шутки, смеющиеся глаза, и тут же – величавость, благородство осанки, движений, посадки головы; огромный лоб, глубокий сильный голос, сверкающий взгляд. В отце Александре поражало сочетание стремительности (удивительной при его склонности к полноте) с твёрдой поступью, связью с землёй. С людьми же он был так деликатен, так мягок и сдержан, что даже прикасался к ним (например, когда что‑то передавал) не просто вежливо, но с необыкновенной бережностью. Как будто он прикасался к драгоценным и хрупким сосудам. С таким благоговением он не обращался даже со священными предметами в алтаре.

Для него было совершенно органично воспринимать каждого человека как нечто священное, как храм Святого Духа. было очевидно, что его отношение к другим людям основывается на чём‑то бесконечно большем, чем просто душевное общение. Но такое отношение должно быть у каждого настоящего пастыря. Митрополит Антоний Сурожский говорил: «Мы должны научиться прозревать в человеке образ Божий, святыню, которой мы призваны служить,которую мы призваны оберегать, которую мы призваны привести к жизни и славе… Это должно начинаться с нас самих, но это должно быть обращено к другим». А батюшка писал: «никакие красивые камни не могут заменить истинного храма Божия, который должен созидаться в человеческих сердцах» [30]30
  Мень А. Вестники Царства Божия. М., 1992, с. 286.


[Закрыть].