Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

– Что вы ответите, фон Риттен, если мы вам предложим отправиться сражаться в Испанию против коммунистов?

– Я готов сражаться за Великую Германию везде, куда меня пошлет фюрер, – ответил Карл, вскочив на ноги.

– Отлично! Вы член нашей партии?

За него ответил Гуго фон Эккарт:

– Экселенц, это летчик, о котором я говорил вам. Он кандидат в члены НСДАП. Его рекомендуют Бальдур фон Ширах и я.

– Вот как! Келленберг, где летная книжка лейтенанта?

Тот взял со своего стола одну из книжек и положил перед генералом Шперрле.

– Позвольте, экселенц, мне два слова, – попросил оберштурмфюрер СС, сидящий рядом с Гуго.

– Да, да, оберштурмфюрер, предупредите лейтенанта о секретности нашего разговора.

Пока Шперрле листал летную книжку, Карл выслушал от эсэсовца предупреждение о том, что все здесь происходящее является государственной тайной.

Затем Шперрле задал еще несколько вопросов и отпустил Карла:

– Готовьтесь, лейтенант, к поездке.

Глава пятая

1

Андрей проснулся на рассвете. Взглянул на будильник. По времени можно было еще «придавить» пару часиков, но он решил первый день службы в новой части начать пораньше.

Прихватив полотенце и туалетные принадлежности, он потихоньку, чтобы не беспокоить соседей, вышел на улицу. Гарнизон еще спал, только на углу несколько женщин продавали молоко. Пройдя мимо кирпичных трехэтажных домов начсостава, стоявших в тополиной роще, он спустился с крутого берега к реке.

Над лугом и водой стелились полосы тумана. Андрей зябко передернул плачами. В футболке было прохладно, и сразу расхотелось купаться. Он пробежался по тропинке вдоль берега и нашел удобное место для купания.

Вода в реке еще не успела прогреться с зимы. Для купального сезона было явно рановато. Но Андрей, пересилив себя, нырнул в обжигающе-холодную глубину и несколько минут бурлил воду «кролем».

Домой вернулся бодрый, с хорошим настроением.

Около восьми, как обещал, зашел Вихрев. По дороге в столовую, отвечая на многочисленные вопросы Андрея, вводил его в курс дел и событий.

Андрею бросился в глаза образцовый порядок. На столиках стояли цветы, и обслуживали их аккуратные подавальщицы в одинаковых форменных платьях. В авиашколе, где питалось множество людей из постоянного и переменного состава, такого не было.

Андрей ощущал на себе взгляды летчиков, завтракавших за соседними столиками, и изредка сам посматривал то туда, то сюда в надежде увидеть знакомое лицо.

Внимание Андрея привлекли два командира, сидевшие через три стола от них. У одного на френче поблескивал рубиновой эмалью орден Красной Звезды. Лицо властное, неторопливые движения уверенного в себе человека. Он молча слушал сидящего рядом плотного бритоголового человека с мохнатыми черными бровями.

– Кто там сидит? – Андрей показал глазами на заинтересовавшего его командира.

– Который повыше – командир бригады Николаев, – ответил Вихрев, – а с бритой головой – полковой комиссар Нестеренко. Комбриг летает как бог, но крут и очень привержен дисциплине. Советую, если в чем оплошаете, лучше ему на глаза не попадаться… Комиссар у нас из кавалеристов. Летать научился только на У-2, но зато человек правильный и доступный. К нему люди идут охотно со всеми своими заботами. Он вас обязательно пригласит на беседу.

Андрей не мог скрыть своего удивления: комбриг был молод, лет тридцати с небольшим, да и комиссару еще не было сорока. А Андрею будущее начальство представлялось людьми солидными и почему-то с такими же окладистыми бородами, которые он видел на портретах Гамарника[19]19
  Ян Гамарник – армейский комиссар 1 ранга. В то время начальник Политуправления Красной Армии.


[Закрыть] или Отто Юльевича Шмидта.[20]20
  Отто Юльевич Шмидт – начальник научной экспедиции на «Челюскине». Один из первых Героев Советского Союза.


[Закрыть]

После завтрака на построении был зачитан приказ о назначении лейтенанта Рогачева командиром звена истребительной авиабригады, и он был представлен личному составу. Так началась его новая служба, мало похожая на ту, лрпвычную, что осталась в Борисоглебской авиашколе.

Андрей не обольщался мыслью о том, что свидетельство об окончании курсов командиров звеньев с «хорами» и «очхорами»[21]21
  «Хор» и «очхор» – «хорошо» и «очень хорошо», высшие оценки пятибалльной системы, существовавшие до середины тридцатых годов в учебных заведениях Советского Союза.


[Закрыть] по теоретическим дисциплинам, а также записи допусков к тренировочным и инструкторским полетам на И-16 и УТИ-4 сделают его с первых дней полноправным командиром летного подразделения.

Но действительность превзошла его самые худшие опасения. Он никогда не думал, что путь к кабине боевого самолета окажется столь тернистым.

Когда командир эскадрильи наметил Рогачеву программу ввода в строй, он почувствовал себя банкротом, угодившим в долговую яму. Оказалось, что он должен пройти врачебно-летную комиссию, сдать зачеты по всем документам, регламентирующим правила летной работы, изучить район полетов в радиусе двухсот километров от аэродрома базирования – так, чтобы по памяти нарисовать все площадные, линейные ориентиры и населенные пункты, сдать зачет по правилам восстановления потерянной ориентировки в приграничном районе, зачеты по знанию конструкции матчасти самолета, двигателя, вооружения и инструкции по технике пилотирования самолета И-16… И еще многое-многое, вплоть до парашютного прыжка со старого, доброго приятеля У-2.

Сдача всех зачетов и экзаменов ознаменовалась не слишком значительным, но приятным событием. Начальник склада ОВС[22]22
  ОВС – отдел вещевого снабжения.


[Закрыть] выдал ему роскошный хромовый реглан, зимний меховой, демисезонный и летний комбинезоны, шлемы, унты, шерстяное белье, фетровые носки, очки «бабочка» и многое другое вплоть до навигационного снаряжения: линеек, ветрочета, планшета… Словом, за один раз он все не мог забрать со склада, и ему пришлось относить свою экипировку в два захода.

А с полетами Андрею повезло больше. Комэск, слетав с ним на УТИ-4 для проверки пилотажа, остался доволен. Когда на земле Андрей подошел к пему, чтобы получить замечания, комэск снял шлем и, приглаживая редкие волосы, сказал:

– Нормально, товарищ Рогачев. Кое-что ты делаешь не так, как я. Но ученого учить – только портить. Летать ты умеешь. Поэтому бери свой аппарат, – он указал на И-16 с хвостовым номером «4». – Сделаешь два полета по кругу, на отработку точности приземления и полет в зону па пилотаж.

К июлю месяцу Андрей Рогачев полностью вошел в строй и начал водить на учебные задания свое звено – тройку новеньких, еще пахнущих заводской краской самолетов И-16, которыми заменили бывшие ранее на вооружении бригады бипланы И-15 бис.

2

У Андрея было прекрасное настроение. Сегодня его радовало все: и вечер, который он провел в обществе Марины, и чувство нежной близости, возникшее между ними.

На завтра намечались полеты в первую смену, поэтому они с Мариной ушли с танцев еще до того, как военный оркестр заиграл «Прощальный вальс».

У дома под ветлами немного посидели на скамейке, наблюдая, как блекнут последние краски заката. Андрею очень не хотелось уходить, но он помнил о том, что завтра в пять утра он обязан быть на аэродроме.

– Мне пора, – сказал он, взглянув на свои призовые часы с наградной надписью.

Марина проводила его до калитки.

– До завтра?

– До завтра, – Андрей привлек ее к себе. В глазах Марины светилось отражение луны.

Андрей возвращался домой по пустынному скверу, насвистывая веселую мелодию. Перед ним на дорожке солнечными зайчиками прыгали блики от электрических фонарей, падающих из густой листвы деревьев, окаймляющих дорожку.

Выйдя на ярко освещенную площадь перед заводским клубом, он услышал последние известия, транслируемые через местный радиоузел:

– …Как передает агентство Рейтер, семнадцатого июля в Испанском Марокко вспыхнул контрреволюционный мятеж дислоцирующихся там частей испанской армии и Иностранного легиона. Во главе заговора, направленного против коалиционного правительства республиканской Испании, встал генерал Санхурхо…

Андрей, занятый мыслями о Марине, чьи поцелуи еще горели на губах, не придал особого значения этому сообщению.

Испанское Марокко было где-то у черта на куличках, еще дальше, чем Абиссиния, в которой совсем недавно закончилась кровопролитная итало-эфиопская война.

Разве мог Андрей предположить, что это, на первый взгляд незначительное, событие может так круто повернуть его судьбу?..

Он даже запел:

 
Любовь нечаянно нагрянет,
Когда ее совсем не ждешь,
И каждый вечер сразу станет
Так удивительно хорош…
 

Жизнь была прекрасна. Чудесен был сегодняшний вечер, а завтра его ожидали интересные полеты, а вечером новая встреча с Мариной.

До мятежных ли марокканцев ему или до тех подонков, которые сменили тюремную робу на униформу солдат Иностранного легиона и готовы служить хоть дьяволу – лишь бы платили побольше?

Но через несколько дней, когда радио сообщило, что генерал Санхурхо погиб в авиационной катастрофе, а мятеж, поднятый им, разгорается все больше, Андрей задумался: к чему это может привести и чем кончится? Вместо покойного Санхурхо мятежников возглавил генерал Франсиско Франко, прилетевший в Испанское Марокко с Канарских островов на самолете, который англичане предоставили этому махровому контрреволюционеру.

Франко начал действовать более решительно, с инквизиторской жестокостью расправляться с республиканцами, не заботясь о том, какой резонанс вызовет это в других государствах. Не пощадил он и недавних своих друзей, преданных Республике генералов и офицеров, среди которых были и его родственники.

Он оказался тем человеком, в которого поверили главы фашистских государств и реакционные правительственные круги в Англии, Соединенных Штатах и Франции. Ему отовсюду шла экономическая и военная помощь – из Германии, Италии, Португалии: не только современная боевая техника, но и интервенционные соединения хорошо подготовленных воинских контингентов.

Андрей с болью в сердце следил за героической борьбой республиканцев с фашистами. Прогрессивные люди всего мира начали сбор средств в фонд помощи Республики. С большими трудностями производилась закупка оружия, и тысячи добровольцев-интернационалистов из многих стран поехали в Испанию, чтобы защитить ее от коричневой чумы. Среди них были венгр Матэ Залка и американец Эрнест Хемингуэй, немец Ганс Беймлер и поляк Сверчевский.

В Советский Союз из Испании стали приходить пароходы с детьми, потерявшими родителей.

У Андрея сжималось сердце, когда он смотрел кинохронику о зверствах фашистов в Испании, и все чаще задумывался о своем месте в этой борьбе.

3

Утром противно завыла сирена, установленная на крыше соседнего дома.

«Тревога!» – понял Рогачев и, откинув одеяло, вмиг вскочил с кровати.

В прямоугольнике открытого окна едва серел наступающий рассвет. Андрей быстро обулся, надел комбинезон, опоясался портупеей. «Тревожный» чемодан, заполненный самым необходимым, всегда стоял у порога. Андрей схватил его и побежал к месту сбора.

Через несколько минут переполненный автобус привез летчиков на самолетную стоянку.

Механики и мотористы, прибежавшие сюда из казармы, расположенной близ аэродрома, уже успели расчехлить самолеты и готовили их к вылету.

Командир эскадрильи построил летчиков, прошелся вдоль строя, внимательно осматривая каждого, остановился посередине.

– С рассвета пятого августа «синие», сосредоточив свои войска вдоль государственной границы, перешли в наступление, – заговорил он глухо и серьезно. – Пограничники и передовые части войск «красных» сдерживают натиск «синих». К месту боев подтягиваются бронетанковые и стрелковые соединения «красных». Авиация «синих» действует группами в восемь-двенадцать бомбардировщиков под прикрытием истребителей, нанося бомбовые удары по войскам на поле боя, подходящим резервам, по аэродромам и железнодорожным станциям. – Комэск на минуту оторвался от листа с боевым распоряжением. – Вам ясна боевая обстановка?

– Ясна! – за всех ответил Рогачев.

– Наша бригада, – повысил голос комэск, – с семи ноль-ноль уничтожает авиацию противника в воздухе, действуя из положений «барражирование в воздухе» и «дежурство на земле» в первой готовности.

Спрятав в планшет боевое распоряжение, комэск поспешил на командный пункт.

В первом вылете звено Рогачева перехватило шестерку самолетов СБ с накрашенными поперек фюзеляжей черными полосами.

Бомбардировщики летели вдоль железной дороги, идущей от Новоград-Волынского. Скорость группы была около 400 километров, и, если бы истребители не имели превышения, позволившего на снижении разогнать «ишачков» до скорости 500 километров, они едва бы перехватили группу на заданном рубеже.

Атаку Рогачев произвел сверху сзади одновременно всем звеном. Удерживая ведущий СБ в трубке прицела, он наблюдал, как на сближении происходит рост контуров цели, на которую он наложил нить перекрытия.

Уже можно было различить, что стрелок на СБ начал двигать стволом турельного пулемета, имитируя ведение оборонительного огня.

– Пора! – мысленно сказал себе Рогачев и, нажав на гашетки пулеметов, начал выводить самолет из атаки.

Во втором вылете звено Рогачева было направлено в зону боевых стрельб.

Андрей издали заметил длиннокрылый самолет, сверкавший в лучах солнца, словно начищенный серебряный полтинник. Сзади СБ на длинном тросе тянулась полотняная мишень цилиндрической формы, которую в авиации называли почему-то конусом.

Перестроив ведомых в правый пеленг, Рогачев скрытно сблизился с целью и внезапно атаковал ее снизу. Это обеспечивало звену максимальную безопасность в случае отстрела конуса, но не гарантировало большого количества попаданий в мишень, так как стрельба велась заградительная, с выносом упрежденной точки вперед конуса.

«А теперь бьем поочередно», – решил он, подавая знак ведомым эволюциями самолета. Повторная атака давала свободу маневра при прицеливании. Теперь он стрелял так, как его научил командир отряда в Борисоглебской школе. Этот метод стрельбы назывался чкаловским.

Подойдя к конусу метров на пятьдесят, он уравнял скорость и, довернув на него, сделал крен с обратным скольжением. Когда конус на секунду замер в перекрестии, Андрей всадил в него все заряды, оставшиеся в ленте. Теперь он не сомневался – попаданий хватит с избытком на все звено, для того чтобы получить оценку «отлично».

После августовских учений за звеном Рогачева установилась лестная репутация воздушных снайперов.

Летчики его звена научились стрелять со скольжением. Но Рогачев не раз поучал своих ведомых:

– Прием этот, товарищи, хорош, но в бою опасен. Применять его нужно с умом. Когда мы ловим конус на скольжении, наш самолет тоже замирает в прицеле стрелка бомбардировщика. Палка о двух концах… Но если в прицеле моего самолета окажется фашист, я применю этот прием не задумываясь.

4

Накануне Дня авиации Андрей Рогачев освободился со службы поздно. Когда они с Мариной выбрались в город, то едва успели на последний сеанс кинофильма.

Перед началом показали хронику испанских событий: республиканцы, закопченные пороховым дымом, отбивали атаки фашистов, бросая в них гранаты из-за укрытий, сложенных из мешков с песком.

Когда же в небе Мадрида появились трехмоторные бомбовозы «Юнкерс-52» и «Савойя-Маркетти-79», сеющие смерть на кварталы жилых домов, Андрей совсем забыл о Марине: сейчас он был там, с республиканскими летчиками, которые на «чатос» и «москас» атаковали неповоротливые туши бомбовозов, расстреливая их в упор.

Чадили густые дымы, и машины с косыми крестами на килях рушились вниз под радостные возгласы жителей Мадрида, которые, покинув убежища, с азартом наблюдали за «воздушной корридой».

Марина чувствовала, что Андрей в эти минуты был далеко от нее. Она слышала о добровольцах, и ей вдруг стало страшно: а если и Андрей решится…

Кинофильм кончился, захлопали кресла, а Андрей все еще сидел, погруженный в раздумья. Наконец поднялся, как-то грустно посмотрел на нее и предложил:

– Пойдем поужинаем, я чертовски проголодался.

– Поздно, – возразила Марина.

– Без пяти двенадцать. – На вокзале ресторан работает до трех.

До моста, переброшенного над железнодорожными путями, они шли молча.

– О чем ты задумался? – спросила Марина.

Андрей попытался отшутиться:

– Иду и думаю, пойдешь ли ты за меня замуж. Давно собирался спросить, да духу не хватало.

Он и правда собирался сделать ей предложение, но все ждал ответа на рапорт, который подал месяц назад: он просился в Испанию. Ответа все не было, а предложение сейчас само слетело с уст.

– Что-то раньше я не замечала у тебя робости, – засмеялась Марина.

– Робость не робость, а причина повременить была, – сказал Андрей серьезно, думая, как ей объяснить, чтобы не разглашать тайну. – Решается моя судьба, загремлю я или нет на целый год к белым медведям в Арктику. Если не командируют, поженимся в сентябре, если придется ехать, отложим свадьбу до возвращения.

Марина молча прижалась к его груди. Они стояли на пустынном мосту, пока маневровый паровоз не обдал их паром.

Со смехом они сбежали вниз на привокзальную площадь, стараясь не думать о возможной разлуке.

5

Спустя несколько дней после объяснения Андрея с Мариной ночью к нему постучали.

Андрей встал, включил свет, открыл дверь.

– Можно? – На пороге стоял военный с двумя шпалами в петлицах.

– Заходите, – Андрей пропустил майора в комнату.

– Вы лейтенант Рогачев Андрей Петрович?

– Да, – удивленно ответил Андрей.

– Прошу предъявить документы.

Заметив недоумение на лице Рогачева, нежданный ночной гость успокоил его:

– Мне нужно точно знать, с тем ли человеком я буду говорить.

Андрей предъявил документы. Внимательно изучив их, майор удовлетворенно кивнул.

– Ваша просьба о выезде в качестве добровольца в Испанию удовлетворена. Сейчас за группой летчиков прибудет самолет. Вам нужно немедленно собраться и убыть в Москву.

Андрей ждал этого сообщения, но не думал, что все произойдет столь стремительно.

Вещей много не берите. Всем необходимым вас экипируют в столице, – предупредил майор.

Он терпеливо ждал, пока Андрей собирался.

Затем они спустились и сели в эмку, стоявшую у подъезда.

– На аэродром, – распорядился майор. Они проехали через пустынный, спящий глубоким сном авиагородок, ставший Андрею дорогим, где у него появилось много друзей.

На КП командира бригады собралось четверо летчиков. Среди них был и Иван Вихрев, подчиненный Андрея.

– Привет, командир, – обрадовался летчик, – нашего полку прибыло.

Когда в воздухе послышался гул самолета, заходящего на посадку, на КП приехал комиссар бригады Нестеренко. Вытерев платком вспотевшую бритую голову, он ласково посмотрел иа летчиков.

– Ну что, дорогие мои товарищи, речей длинных говорить некогда. Вы сами добровольно изъявили желание ехать туда, где рука об руку с республиканцами ведут смертный бой с фашистами лучшие сыны нашей Родины. Будьте мужественными, стойкими и не посрамите высокое звание коммуниста-интернационалиста. Счастья вам! Желаю достойно выполнить свой долг и вернуться домой.

– Спасибо, – дружно поблагодарили летчики.

– Может быть, будут какие просьбы?

Секунду помолчав, Андрей решился:

– Нельзя ли отлучиться на несколько минут попрощаться с невестой? Она живет рядом.

– Нет, – твердо ответил за комиссара майор, привезший его. – Ваш отъезд носит секретный характер, и с этого момента никаких встреч.

– Оставьте ее адрес, товарищ Рогачев, я сообщу вашим родителям и невесте, что вы убыли в длительную командировку, – сказал комиссар и потрепал расстроенного Андрея но плечу: – Вы, товарищи, теперь на особом положении. У вас скоро будут другие имена и биографии.

Через полчаса, дозаправившись топливом, самолет взлетел и взял курс на Москву. Рассветало. Внизу уже можно было различить контуры спящего Коростеня. Вот там, в домике под деревьями, спит, ничего не подозревая, Марина. Как она отнесется к его внезапному отъезду? И придется ли им встретиться еще?

Он долго смотрел в иллюминатор, пока город не исчез в предутренней дымке.

Ровно пели моторы, навевая грустные воспоминания. На мягких креслах с откидывающейся спинкой было удобно полулежать, смежив веки. Но сон не шел к Андрею. Он, вспоминая о прошлом, думал о будущем. Что ждет его впереди?

Он и представить не мог, что судьба готовит ему суровые испытания в небе Испании, а затем Халхин-Гола и что вернется он на свой аэродром спустя четыре года, когда Марины в городке уже не будет – она уедет с другим в Мурманск.

Но это будет потом. А сейчас… Сейчас он думал о том, как лучше подготовить себя и своих подчиненных к жарким боям.

Глава шестая

1

Карл фон Риттен рвался в бой, как молодой гончий пес, которого впервые взяли на охоту и который не знал еще силу, повадки и остроту клыков преследуемой жертвы.

Он вылетел в группе майора Рейнгарда на прикрытие бомбардировщиков, целью которых был Мадрид. По рассказам летчиков, уже понюхавших пороху в небе, столицу Испании прикрывают И-15 и И-16. Правда, истребителей не так много, но русские, летающие на них, умеют драться.

«Ничего, посмотрим кто кого», – самоуверенно думал Карл, плотно держась ведущего и любуясь четким строем Ю-52 и Хе-51, висящих над ними. На подходе к линии фронта впереди показалась шестерка «москас», как летчики называли И-16. Карл вместе с другими Хе-51 с упоением помчался им навстречу, ни на миг не сомневаясь в победе. Дюжина Хе-51 против шестерки – двойное превосходство, не считая «юнкерсов»! Разве можно упустить такой шанс?!

И-16 шли на той же высоте, лоб в лоб. Рейнгард качнул крылом: приготовиться к бою. Но на встречных курсах, когда сближение столь стремительно, что прицеливание занимает считанные доли секунды, большого эффекта не получится. Поэтому Рейнгард решил уйти вверх поворотом, на горке, чтобы, пропустив под собой И-16, атаковать их сзади.

Ведомые четко выполнили классическую фигуру пилотажа, но Рейнгард, не терявший из вида И-16, заметил, что шестерка «москас» разделилась на два звена.

Одна тройка, скользнув вниз, атаковала неповоротливых бомбардировщиков Ю-52, а второе звено начало заходить в хвост их группе Хе-51.

Пришлось и Рейнгарду дробить свою группу. Сам Тео бросил свою шестерку вниз на помощь атакованным «юнкерсам», два из которых уже дымили подбитыми моторами, а обер-лейтенанту Добершютцу приказал драться со вторым звеном И-16.

Карл заложил крутой вираж на снижении, от которого темнело в глазах, стараясь удержаться за самолетом Добершютца. Боковым зрением он увидел, что находившаяся внизу группа Рейнгарда завязала бой с И-16, которые подожгли три «юнкерса».

Что произошло дальше, Карл не понял. Сверкнувшие молнии огненных трасс, которые появились откуда-то сзади справа, обрушились с тяжелым грохотом на мотор его Хе-51. Мотор затрясся, заскрежетал и, захлебнувшись, прекратил натужное гудение. Из-под капота повалил дым, горячее масло забрызгало козырек кабины, сделав его непрозрачным.

«Хорошо, что действуют рули», – подумал Карл, проверяя надежность закрытия парашютных лямок.

Пока высота была две тысячи метров, нужно было решать, что делать: прыгать или садиться.

Внизу была неровная всхолмленная местность, на которой кое-где зеленели клочки крестьянских полей.

Прыгать с управляемого самолета не хотелось, и Карл начал подбирать площадку для вынужденной посадки.

Земля набегала быстро. Расчет ему удалось сделать хороший, но площадка оказалась не столь ровной, как смотрелась с воздуха. Перед самым приземлением он увидел, что его машина падает на крупные валуны, сложенные на краю крестьянского поля…

Очнулся Карл в лазарете. Голова так гудела и трещала от боли, что казалось, будто она расколота на мелкие части. Подошедший врач успокоил его: «Вы, лейтенант, родились с серебряной ложкой во рту. Отделались лишь контузией. А могли бы сгореть в машине, если б не подоспели солдаты».

2

И вот он снова в Германии. Контузия постепенно отпускала, сошли синяки ушибов и ссадины, полученные в аварии, и Карл после месячного отдыха приступил к службе. А в октябре из Испании привезли в цинковом гробу то, что осталось от обер-лейтенанта Добершютца, его командира из группы майора Рейнгарда.

Когда летчики в касках шли за гробом, утопающим в цветах, Карл подумал: «А ведь и я мог лежать в этом ящике. Ведь Добершютц был гораздо опытнее меня, и вот что с ним стало…»

Недели через две после похорон Добершютца Карл получил известие о том, что в берлинском военном госпитале Темпельгольф находится на излечении майор Тео Рейнгард, получивший тяжелые ранения и ожоги.

«По-видимому, в Испании дела идут не так гладко, как это показывают в военных хрониках. То, что сбили меня и Добершютца, можно еще понять. Но Тео Рейнгард? Он же ас, один из лучших летчиков люфтваффе!»

Газеты были заполнены сообщениями об испанских событиях. Неизвестные подводные лодки потопили два русских теплохода, на которых везли продовольствие и снаряжение для республиканской Испании.

Западные правительства продолжали проводить политику невмешательства, всячески тормозя поставку оружия республике и чиня препятствия для въезда добровольцев. А находившийся не у дел Уинстон Черчилль сделал такое заявление:

«Когда я читаю, что значительное количество немецких нацистов и итальянских фашистов направились в Испанию для того, чтобы уничтожить огромное количество русских большевиков и французских коммунистов, я сожалею об этом. Но когда я спрашиваю мое сердце, я не могу не чувствовать, что если все эти вооруженные туристы в Испании будут уничтожать друг друга с такой силой, то не останется никого, за исключением представителей прессы, которые нам расскажут об этом, то интересы и безопасность Великобритании будут, в известной степени, обеспечены».

3

Карлу удалось навестить бывшего инструктора накануне нового, 1937 года. То, что лежало в отдельной госпитальной палате, даже отдалённо не напоминало подвижного Тео Рейнгарда. Правая, утолщенная гипсом нога, подвешенная тросами, торчала обрубком, лицо перекрещено бинтами, виден лишь нос. «Не хотел бы я быть на его месте», – подумал Карл, вспомнив слова сестры, предупредившей его, чтобы он не утомлял больного долгим присутствием и не волновал неприятными известиями.

– Ему так нужны слова утешения, – шептала она ему у двери палаты, – жаль, что он отказывается побеседовать с пастором.

А левой ноги у Тео не было совсем. Под одеялом просматривалась лишь культя выше колена. Майор лежал неподвижно, и, если бы не открывшиеся веки единственною глаза, тоскливо выглядывающего из-под бинтов, можно было бы подумать, что он мертв.

– Садись, Карл, – раздался негромкий глуховатый голос. Только голос остался прежним, все остальное было незнакомо, даже руки Тео с синеватыми ногтями, лежавшие сверху одеяла, походили на восковой слепок.

– Здравствуй, Тео, – произнес Карл не своим, севшим от увиденного голосом. Он налил воду из графина в вазу, поставил букет цветов на тумбочку у изголовья и положил красивую коробку шоколада.

– Спасибо. А вот конфеты совсем ни к чему.

– Угостишь медсестру, которая ухаживает за тобой.

– Я бы ее угостил костылем, если бы смог. – Чувствовалось, что каждое слово ему давалось с трудом.

Карл осторожно уселся в кресло, стоящее неподалеку от изголовья. Под сверлящим взглядом Тео он чувствовал себя неловко от того, что ничем не может облегчить страдания командира.

– Ты бы лучше принес мне шнапса, – сказал Тео свистящим полушепотом.

– А разве можно? Доктора специально предупредили о запрете для тебя спиртного.

– Пошли к дьяволу эти доктора. Они умеют только лишать людей последних радостей. Мне теперь все равно ничего не поможет и хуже не навредит… Учти это, если еще придешь ко мне. Но прихвати и воронку. Без нее в меня ничего не вольешь. Я теперь заправляюсь как самолет, – пытался пошутить человек-кокон.

– А чем тебя кормят?

– Бульонами и растертыми кашицами.

В палату заглянула сестра.

– Герр лейтенант, вам остается пять минут до конца визита.

– Не мешайте нам, сестра, – зло прохрипел Тео, сверкнув своим глазом. – Как вы опротивели с вашими заботами! Дайте мне подохнуть спокойно!

Тео закрыл глаз, передернувшись от боли.

– Укол! Укол давай, стерва! И не гони лейтенанта…

Сестра, привыкшая к истерикам тяжелобольных, приготовила шприц с морфием и, приподняв рукав рубашки, сделала обезболивающий укол в восковую руку Тео.

– Герр лейтенант, не задерживайтесь, прошу вас. Видите, как больному плохо.

Тео, услышав ее шепот, разразился проклятиями. Это было ново в его поведении. Рейнгард раньше отличался спокойным и сдержанным характером. Здесь же в бинтах лежал издерганный, измученный болью истеричный человек.

Грубая брань словно сквозняк выдула сестру из палаты.

– Извини, Карл, что я, пригласив тебя в гости, закатываю истерики. Сейчас, после укола, мне станет легче… В Берлине, кроме тебя, у меня никого не осталось. А фрау Отт я не могу пригласить сюда, да и не хочу показываться ей на глаза в таком виде.

– Тео, может быть, что-либо нужно для тебя сделать?

– Единственное, это не жалеть меня. Во всем виноват я сам. Сам вызвался ехать волонтером. А все остальное у меня есть… Много ли нужно калеке? Фатерлянд помнит своих героев… На днях меня посетил сам рейхсминистр авиации. Поздравил с Рыцарским крестом и очередным зваунием. Уход, присмотр за мной великолепные… Но все это ни к чему. Кто я теперь? Калека… Будь у меня «люгер»[23]23
  «Люгер» – название пистолета по имени конструктора. Пистолет имеет и другое название – парабеллум.


[Закрыть] и сила, чтобы надавить на спусковой крючок…

– Тео, перестань! Все обойдется. Вылечишься. Ну, будешь прихрамывать…

– Не нужно утешений! Я пригласил тебя не за этим. Видишь, что со мной произошло?

Карл промолчал.

– Если не хочешь походить на меня, не торопись в пекло за Пиренеями. Я проклял тот день, когда вызвался туда ехать. Ну, кто он мне, этот недомерок Франко? Отец? Брат? За каким дьяволом мы должны были засыпать бомбами Мадрид, ровнять с землей Гернику? Для чего мы должны были каждый день вести сумасшедшие воздушные бои?

– Нас послал фюрер!

– Фюрер?! – Тео грязно выругался. – Не будь хоть ты идиотом… – Это звучало кощунственно – брань рядом со словом «фюрер». – Когда я закрываю глаза, вижу висящие в воздухе десятки «юнкерсов», «капрони», «савойи». Мы их сопровождали в каждом вылете, и в каждом вылете ввязывались в бой с И-16 и И-15… Как русские дрались! Это был какой-то кошмар, непохожий на рыцарские схватки, которые происходили в шестнадцатом году над Фландрией и Верденом.

Карл был рад, что Тео отвлекся от мысли о своей инвалидности.

Тео чуть помолчал, отдышался и заговорил снова:

– Видел я одного сбитого русского парня. На допросе он молчал. Тогда наши ублюдки изрубили его, как капусту, погрузили в корзину и сбросили с парашютом на аэродром, где базировались русские. Они хотели напугать Иванов, а получилось наоборот. Теперь они дерутся беспощадно, мстят за смерть своих камерадов. Бои идут трудные. Теперь вся надежда на «мессершмитты», – закончил Тео и закрыл глаз.

Карл понял, что утомил майора до предела.

– Извини, Тео, мне пора уходить. Я и так заговорил тебя. Выздоравливай скорее. Мы приедем к тебе с Эрвином Штиммерманом. Он теперь летает в моем звене.