Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Глава пятая

1

Первые дни германская авиация действовала только по аэродромам и уничтожала советские самолеты в воздушных боях, завоевывая господство в воздухе. Наземные войска в ее поддержке не нуждались. Танки и пехота успешно продвигались вперед, пока не встретились с основными силами русских, подтянутыми из глубины страны.

Германские сухопутные силы, как и ВВС, применяли испытанные приемы. Танковые клинья пробивали бреши в советской обороне, куда устремлялась мотопехота. Избегая окружения, русские отходили на новые рубежи.

На третий день войны аэродром базирования «Гончих псов» остался в глубоком тылу, но у Буга круглые сутки, не умолкая, громыхала артиллерия и слышалась ружейно-пулеметная стрельба. Это сражалась окруженная германскими войсками крепость Брест, отклонившая предложение о капитуляции. Ее засыпали градом бомб и артиллерийских снарядов, но советские бойцы продолжали обороняться. Эта война не по правилам была совсем не похожа на ту, что они вели на Западе, и отдавала азиатским фанатизмом. С азиатскими, по мнению немцев, приемами борьбы советских летчиков-истребителей они познакомились в первый же день войны.

Во втором вылете отряд Карла встретился с группой И-16. Воздушный бой распался сразу на несколько очагов. В одном из них Руди Шмидт со своим ведомым фельдфебелем Фрелихом «зажали» отколовшийся от группы И-16. Советский истребитель, по-видимому, расстрелял весь боекомплект и только имитировал атаки, не открывая огня. На вираже ему удалось зайти в хвост Руди Шмидту и рубануть винтом по стабилизатору его «мессершмитта». Руди едва успел выброситься из штопорящего самолета. Фрелих добил поврежденный при таране И-16, а когда из него выпрыгнул летчик и раскрыл парашют, то расстрелял его из пулеметов.

Авиагруппа Келленберга недолго сидела за Бугом. Вскоре они перелетели на полевой аэродром между Кобрином и Березой Картусской.

Когда, перебазируясь на восток, пролетали Брест, Карл посмотрел вниз. Над фортами стелилась красная кирпичная пыль и вздымались разрывы тяжелых снарядов. Казалось, что под этими руинами должно было давно погибнуть все живое. Но непонятные русские, истекая кровью, дрались зло и упорно, приковывая к себе крупные немецкие силы. Удивительно, на что они рассчитывали? Фронт откатывался все дальше в глубь России.

Глядя на проплывающие внизу заболоченные леса, на затерявшиеся среди топей избы деревень, Карл думал: «Где же эти сказочно богатые белорусские земли? Впрочем, – сообразил он, – это тоже богатство». Лес, лен, торф, скот, корма – миллионы рейхсмарок находились под самолетом, и все это теперь принадлежало рейху.

За неделю войны боевой счет Карла фон Риттена увеличился на четыре сбитых самолета. К польским, французским и английским самолетам добавились русские: тихоходный четырехмоторный гигант ТБ-3, юркий биплан У-2 и два истребителя И-16, а бумажник заполнился хрустящими премиальными рейхсмарками.

После того как было завоевано господство в воздухе, а наземные войска стали встречать все более организованное сопротивление советских войск, перешли на поддержку с воздуха наступающей пехоты. Они вместе со «штуками» Ю-87 штурмовали окопы и артиллерийские позиции или охотились вдоль дорог за автомобилями и поездами. «Гончие псы» как бешеные носились над самой землей, не щадя никакие цели. Под огонь их пулеметов попадали даже подводы и велосипедисты.

В первых числах июля авиагруппа базировалась уже под Минском. В свободное от полетов время Карл разрешал своим летчикам бывать в городе. Оккупированная столица Белоруссии была довольно сильно разрушена. Местами еще продолжали дымиться пожары. Воздух был пропитан запахом гари. На улицах города в основном попадались германские военнослужащие. Местные жители или попрятались, или разбежались.

«Мы говорим «русские варвары», – думал Карл, глядя на руины, – но в Минске следы варварства остались от немецких рук. Это мы сожгли и разрушили лучшие здания в городе». А сколько уже он видел таких городов в Европе? Варшава и Роттердам, Дюнкерк и Лондон, Саутгемптон и Белград. Теперь к ним добавились Минск и другие советские города. Впрочем, чужие руины волновали мало. «Тысячелетний рейх» и должен был возникнуть на обломках. Это было запрограммировано заранее.

Однажды побывав в Минске, Карл больше туда не стремился. Зато Руди Шмидт со своим ведомым фельдфебелем Фрелихом рвались в город чуть не каждый день. После того как Фрелих отомстил летчику, таранившему самолет Руди, они стали неразлучны. Прыщеватый юнец во всем подражал своему другу и командиру. Руди Шмидт в его глазах был олицетворением германского воина. Еще бы – два Железных креста на его груди говорили сами за себя. Фрелих тоже открыл боевой счет и был страшно горд вступить в стаю «Гончих псов».

В воскресенье для поездки в Минск Келленберг выделил автобус. Руди Шмидт и Фрелих по дороге несколько раз приложились к фляге с коньяком, обшитой сероголубым сукном. Приехав в город, они сразу же откололись от остальных летчиков и направились бродить по переулкам. Попытки завязать знакомства с женщинами оказались безрезультатными.

– Куда они все попрятались? – негодовал Руди. – Вот уже десять дней мы в России, а я не знаю, что такое русская девка.

– Смотри, вон фрау, – указал Фрелих.

Летчики прибавили шаг. Но, когда догнали, увидели, что это пожилая женщина с седой головой.

– Практической ценности не представляет, – констатировал Руди, разочарованно оглядываясь по сторонам.

Фляга была пуста, когда, наконец, они увидели девушку с ведром. Пугливо озираясь, она шла к водоразборной колонке.

– О! – сказал Руди и, подмигнув Фрелиху, бросил: – За мной!

– Айн момент, фрейлейн, – остановил он ее, оценивая взглядом. – Не желает ли русская барышня осчастливить немецких летчиков?

– Я не понимаю по-немецки, – ответила девушка, стараясь отойти от назойливых кавалеров.

– Ну-ка, пошли с нами, – Фрелих сжал ее руку выше локтя.

– Пустите меня! – крикнула девушка, пытаясь вырваться из цепких рук.

– У, дрянь! – выругался Руди, хватаясь за кобуру пистолета.

Под угрозой оружия летчики затащили рыдавшую девушку в развалины. Они не видели, как наблюдавший издали за этой сценой парень ловко перемахнул через забор и, перебежав через улицу, скрылся за углом соседнего дома.

Первым на улице появился Руди Шмидт. Он присел на скамью и, выкурив сигарету, окликнул ведомого:

– Фрелих! Ты что там, провалился?

Тишина в развалинах насторожила Руди. Загнав в ствол вальтера патрон, он прошел через обгоревший коридор и заглянул в комнату, где оставил своего напарника с русской. Фрелих лежал на диване с продавленными пружинами. У дивана на полу расплылось большое пятно крови. Здесь же валялся обрезок водопроводной трубы с налипшими на ней светлыми волосами. Сокрушительный удар по голове, проломивший череп, явно был нанесен мужской рукой. Расстегнутая кобура пистолета Фрелиха была пуста. Руди стало страшно. В любой момент здесь могли пристрелить и его. Он выскочил из руин и кинулся в ближайшую комендатуру.

Эта небоевая потеря увеличила до шести счет летчиков, погибших в авиагруппе Келленберга за две недели Восточной кампании. По официальным, явно заниженным данным, которые объявил по радио военный обозреватель генерал Дитерихс, потери люфтваффе за это время составили восемьсот семь самолетов, т. е. больше месячного выпуска продукции германской авиапромышленности.

А блицкриг только начался. «Чем стремительнее наступление, тем меньше жертв», – говорил король-солдат Фриц, названный Великим. Но они и при стремительном наступлении ухитрялись нести чувствительные потери.

Вскоре за ужином Келленберг рассказал летчикам о том, что по радио выступил Сталин и призвал население к партизанской войне.

– Попрошу, господа, усилить охрану личного состава и самолетов. Мы стали слишком беспечны и неосторожны. Даже случай с беднягой Фрелихом нас ничему не научил.

В справедливости слов Келленберга Карл убедился на другой же день. Он проснулся в половине пятого. Вылет был в шесть утра, но за стеной школьного класса, где отдыхали летчики, было тихо. «Почему нас никто не разбудил?» Карл вышел в коридор. На табурете спал дневальный. Голова его свесилась на грудь, по лицу ползали мухи. Керосиновая лампа, стоящая на тумбочке, сильно коптила. Карл подошел к нему. Дневальный даже не пошевелился. Тихо взяв с его колен заряженный автомат, фон Риттен выпустил в потолок длинную очередь.

Солдат от неожиданности свалился с табурета. Из классов в коридор повыскакивали раздетые летчики с пистолетами в руках.

– Подойдите сюда! – хмуро пригласил фон Риттен.

Когда все подошли, он взорвался:

– Если бы я был русским, то передушил бы вас всех, как душит кур хорек, забравшийся в курятник! Чей это солдат?

– Мой оружейник, – нехотя признался Хенске. – Во время несения службы по охране летного состава он спит так крепко, что не слышит, как у него на губах размножаются мухи.

Кто-то из летчиков, стоящих сзади, фыркнул.

– Господа, это не смешно! На первый раз за сон на дежурстве объявляю десять суток строгого ареста. Прошу предупредить ваших подчиненных, что впредь за подобные преступления буду отдавать под суд. Мне стыдно за ваших солдат, лейтенант Хенске!

Все стояли молча, потупясь в землю.

– Одевайтесь. Через десять минут отъезжаем на аэродром, – сказал Карл остывая: нервы нужно было поберечь для боевого задания.

Глава шестая

1

Шел второй месяц войны. Темпы наступления немецкой армии оказались значительно ниже тех, которые рассчитал штаб оперативного руководства ОКБ (верховного командования вермахта). Если части 4-й полевой армии, прикрываемые эскадрой «Хорст Вессель», за первые семнадцать дней войны прошли от Бреста до Орши 350 километров, то в последующие семнадцать дней они смогли продвинуться только от Орши до Смоленска, что было чуть больше 100 километров.

Во время Смоленского сражения Карл фон Риттен впервые встретился в воздухе с новыми советскими истребителями Як-1, которые не уступали «мессершмиттам» ни в скорости, ни в маневренности. Встреча эта была скоротечна. Не добившись успеха после первой атаки, Карл со своим ведомым нырнул в облака…

Там же, под Смоленском, советские войска впервые применили новое страшное оружие – реактивные минометы, которые кто-то окрестил «катюшами», вероятно в честь песни – мелодия ее была популярна по обе стороны фронта. Губные немецкие гармошки наигрывали ее не реже, чем русские трехрядки и баяны.

Теперь отряду «Гончих псов» чаще всего приходилось летать на прикрытие пикировщиков Ю-87, наносивших удар по переднему краю советской обороны. Иногда они заходили и в русский тыл – попугать женщин, рывших окопы. Тогда вместе с бомбами на них сыпались и листовки.

Однажды по ошибке листовки забросили к ним. Карл взял одну, отпечатанную на газетной бумаге, разыскал переводчика и попросил перевести текст.

 
«Русский мужик, бери дубину,
Гони еврея в Палестину».
«Эй, гражданочки, не ройте ямочки,
Через ваши ямочки пройдут наши таночки».
 

Карл разорвал листовку и швырнул обрывки в кусты. По-видимому, эти «стихи» сочинял какой-то выживший из ума белогвардеец-графоман, которого пригрели в министерстве Йозефа Геббельса.

Вскоре воздушные бои прекратились. За два последних дня они не встретили в воздухе ни одного советского истребителя. Вероятно, они были переброшены с их участка фронта для отражения массированных налетов бомбардировщиков на Москву, начавшихся в ночь на 22 июля.

Несмотря на это, командование, напуганное потерей «штук» от советских истребителей, продолжало посылать их на задание только под прикрытием «мессершмиттов».

Над аэродромом повис августовский зной.

– Сейчас бы лежать где-нибудь на берегу реки, – скавал Эрвин, выбрасывая огрызок яблока, – а не лезть в кабину, раскалившуюся как сковородка, на которой в аду жарят грешников.

Карлу тоже не хотелось выходить на солнцепек из-под крон яблонь, увешанных зрелыми плодами. Но он не показывал этого:

– Ничего не сделаешь, мой друг, на то мы и солдаты, – и, крикнув летчикам: «По самолетам!», первым вскочил на горячую плоскость «мессершмитта». Запуская мотор, оглянулся на ведомого и изумился: «Неужели Бюттнер решился на такое кощунство?» Ему показалось, что ведомый залез в кабину в одних трусах. Проверить это Карл не мог из-за дефицита времени. Подумал: «Прилетим, и если это так – задам взбучку».

Вырулив на взлетную, Карл подождал, пока подрулят остальные самолеты группы. «Мессершмитты» медленно ползли по скошенной траве, словно гигантские кузнечики или саранча.

– Взлет!

Звенья стартовали в ясное небо и, построившись в двухъярусный строй «небесная постель», направились к аэродрому «юнкерсов».

Заметив подошедших истребителей сопровождения, пикировщики начали взлетать тройками. Собрались в журавлиный клин и потянулись к линии фронта. Подойдя поближе к ведущему группы, Карл покачал крыльями. Пилот, приоткрыв форточку, приветливо помахал рукой. Вот уже который раз они встречаются так в воздухе, а на земле еще не виделись ни разу. Пожалуй, с этих парней, что летают на «штуках», уже давно причиталась за прикрытие хорошая выпивка.

Вот и линия фронта, обозначенная грязно-желтыми облачками взрывов, стелющихся над изрытой окопами землей. «Сейчас будут заходить на цель», – подумал Карл, но «юнкерсы» прошли дальше. Минут через десять ведущий Ю-87, словно коршун, распушив перья щитков-закрылков и тормозных решеток, опрокинулся в отвесное пике. Массивные обтекатели неубирающихся шасси придавали самолету вид птицы, державшей в каждой лапе по огромному яйцу. Снайпер-пикировщик положил бомбы точно в железнодорожный мост. Остальные сбросили по запасной цели – на женщин в пестрых платьях, которые рыли окопы.

Если в первый год войны немецкие летчики проявляли некоторую сдержанность в отношении мирного населения, то после налетов на Роттердам и Англию они начали бомбить все подряд: и города с кафедральными соборами, и толпы беженцев, заполняющих прифронтовые дороги. В России же они зверствовали без ограничений. Сам фюрер наставлял их на это: «Гигантское пространство должно быть как можно скорее замирено. Лучше всего это можно сделать путем расстрела каждого, кто бросит хотя бы косой взгляд на немца».

Карл успел выпрыгнуть из кабины, когда его ведомый прожигал свечи перед выключением двигателя.

– Кругом, марш! – отправил он механика, спешившего к самолету с командирским комбинезоном в руках.

Появление фон Риттена у самолета было неприятным сюрпризом для Бюттнера. Пригнувшись в кабине, он делая вид, что устанавливает барометрическое давление на шкале высотомера.

– Не стесняйтесь, фельдфебель, можно выходить. Полет закончен, – пригласил его Карл.

Сконфуженный Бюттнер открыл фонарь. Действительно, на летчике не было ничего, кроме трусов и парашюта. На шее его и груди остались потеки пота.

– Вы где находитесь, фельдфебель, в плавательном бассейне или на аэродроме? – вежливо поинтересовался Карл. – Что-то не вижу, где ваше личное оружие?

Бюттнер молчал, нагнув голову.

– Где знаки различия и документы, удостоверяющие вашу принадлежность к германским ВВС?

Краска с лица Бюттпера перебросилась на уши.

– Что бы вы делали, если бы вас посадили после задания на другой аэродром? Над «Гончими псами» потешались бы все люфтваффе. Позор!

Карл оглянулся. Из-за всех самолетов на них смотрели улыбающиеся летчики и механики. Вид Бюттнера был настолько живописен, что о предмете командирского разговора не нужно было ломать голову.

«Пожалуй, достаточный урок зазнавшемуся юнцу», – подумал Карл и сказал:

– Хотел арестовать вас суток на двое, но ограничусь внушением. Можете идти одеваться. Второй вылет буду делать с Хенске. А вы, фельдфебель, посидите на земле и почитайте те параграфы устава, где говорится о правилах ношения формы.

Бюттнер лихо повернулся кругом, так что парашютный ранец, отделившись, хлестнул его по ягодицам, и зашагал строевым шагом.

Глядя на насмешливые рожи авиационных специалистов, Бюттнер злился на себя за нерасторопность. Подрули он чуточку раньше – и фон Риттен не застал бы его без штанов.

2

Август шел к концу. В заброшенных садах с деревьев падали зрелые фрукты. Жара пошла на убыль. Стали прохладнее ночи. А они все ходили каждый день по нескольку раз на сопровождение пикировщиков. «Штуки» так примелькались летчикам, что стоило только ночью сомкнуть веки, и они были тут как тут: нахохлившиеся, растопырившие для погашения скорости на пикировании всю механизацию крыльев.

Вот и сегодня Карл вел два звена на прикрытие пикировщиков. Сзади выше, как всегда, шла четверка Эрвина Штиммермана. Когда он висит там, Карл спокоен. Едва ли кто прорвется в заднюю полусферу к ним незамеченным.

При подходе к линии фронта «юнкерсы» перестроились в правый пеленг и, поочередно переворачиваясь через левое крыло, начали круто пикировать на небольшую высоту, освобождаясь от бомбовой нагрузки. Зигзаги русских окопов закрыло дымом и пылью от разрывов. Бомбили «штуки» не спеша, тщательно прицеливаясь, как на учебном полигоне. Им никто не мешал. В небе было пустынно, словно на казарменном плацу после отбоя: ни советских истребителей, ни зенитных разрывов, ни густых пулеметных трасс из счетверенных «максимов». Только кое-где кудрявилась барашками мелкая кучевка, которую синоптики называют «облаками хорошей погоды».

«Не хотел бы я сейчас оказаться в тех окопах», – думал Карл, описывая мелкий вираж выше «юнкерсов» и глядя на их работу по высотке, о которую третий день разбивались все атаки дивизии СС «Викинг».

Не успели «штуки» отойти от цели, как на поле боя появились немецкие танки. Сухопутные командиры выполняли установку, которую они считали залогом успеха пехоты: «Танки вперед, артиллерию назад, авиацию наверх!» К удивлению Карла, высота, на которой, казалось, не осталось живой души, встретила огнем наступающих «викингов». Несколько танков уже горело, а остальные, ведя огонь с ходу и коротких остановок, стремились ворваться на советские позиции.

Перестроившись в клин, «штуки» потянулись на запад. Скоростенка у этих «птичек» с неубирающимися шасси была маловата для истребителей прикрытия. Теперь заботой Карла, как ведущего группы «мессершмиттов», стало стремление удержаться в задней полусфере сопровождаемых пикировщиков. Чтобы не проскочить вперед тихоходных «юнкерсов», пришлось убрать газ и лететь по зигзагу.

Отходя от цели, Карл посчитал «штуки» и своих. Все были на месте.

«Сегодня пикировщики могли бы сходить и без нас», – подумал Карл, но тут же услышал голос Руди Шмидта:

– Нас атакуют!

Карл оглянулся. «Мессершмитт» из звена Эрвина валился вниз, чадя сероватым дымом. Выше его белел парашютный купол, а километрах в двух от него уходил на восток крутым пикированием зеленый биплан И-15.

Первой мыслью было развернуться и догнать нахала, но он не имел права сделать этого. Истребители не должны были оставлять без прикрытия пикировщиков в прифронтовой полосе. Появись здесь «миги» или «яки» – и от «юнкерсов» полетят только клочья.

– Усилить осмотрительность! – передал Карл и поинтересовался: – Кто прыгнул?

– Опять «триста сорок восьмой», – ехидно ответил Руди Шмидт, не любивший своего ведомого, назначенного вместо Фрелиха.

К вечеру сбитого летчика привезли на аэродром.

Лейтенанту Адольфу Гауффу в боевых вылетах постоянно не везло. Этот флегматичный увалень, поклонник темного пива «Дунклес» и других более крепких напитков, мало подходил для ремесла летчика-истребителя. На фоне пилотов авиагруппы он выглядел неотесанным лесорубом, попавшим в компанию кинозвезд.

Карл фон Риттен все чаще подумывал о том, не пора ли сплавить Гауффа в военно-транспортную авиацию. Он однажды пытался поговорить на эту тему с лейтенантом, но этот флегматик, к его удивлению, встал на дыбы:

– Герр гауптман, на Ю-52 сяду только в качестве пассажира. Я назначен служить в авиагруппу истребителей и буду в ней служить до конца.

– Но ведь вас убьют в следующем вылете. Нельзя летать на воздушный бой с такими длинными, коровьими рефлексами! – вспылил фон Риттен.

– Мои рефлексы здесь ни при чем, – обиделся Гауфф. – Просто я спокоен, в то время как другие начинают дергаться, увидев разрывы русских зениток.

– Вот поэтому вас и сбили, что вы летаете по прямой, когда необходимо делать противозенитный маневр.

Карл тогда уловил, что от лейтенанта шел густой запах спиртного. По-видимому, Гауфф облегчал душевные переживания, связанные с летным невезением, крепкой дозой шнапса.

– И потом, я бы вам рекомендовал пореже прикладываться к бутылке. Пьющий летчик – это верный кандидат в покойники. Себя нужно держать постоянно в форме.

Узнав, что Гауфф живой и невредимый вернулся в авиагруппу, Карл направился к Келленбергу.

– Командир, – обратился он к нему, – уберите от меня жирного кретина Гауффа. Из-за него мы теряем третью машину. Он еле помещается в кабине из-за своего жира, не в состоянии вертеть головой и осматриваться, как это положено истребителю. Докатился до такого позора… Ведь его сегодня сбил какой-то сумасшедший русский, рискнувший ввязаться в бой против нас на И-15.

– Послушайте, Карл, – сказал ему по-приятельски Келленберг, – оставьте Гауффа в покое, у него есть «лохматая лапа» в министерстве авиации. Я еще раньше пытался сплавить его куда-нибудь, но не вышло. Понятно?

– Удивляюсь, – продолжал ворчать Карл, – как он с таким весом приземлился на парашюте, не переломав ноги? Притом Гауфф слишком охоч до выпивки. Шнапс и пиво он почитает больше фюрера.

– Не утрируйте, Карл. Кстати, вы можете поздравить Гауффа. Пришла телеграмма из штаба флота, что ему присвоено звание обер-лейтенанта.

– Черт возьми! – выругался Карл, – Позвольте мне быть свободным?

Выйдя из штаба, Карл зло сплюнул: за что этому дерьму дали очередное звание? Лично он не ходатайствовал об этом.

На следующий день полеты истребителей не планировались. Приказано было сделать профилактический осмотр самолетам, а летчикам дать отдых.

По случаю присвоения нового звания Адольф Гауфф организовал пирушку. Карл отказался пойти, сославшись на нездоровье.

Виновник торжества обалдел раньше гостей.

Если в обыденной жизни толстяк Гауфф служил мишенью для острот своих коллег, то на этой вечеринке он превратился в форменного козла отпущения. Ядовитые шпильки сыпались весь вечер в адрес новоиспеченного обер-лейтенанта. Другой на его месте взбесился бы, но осовевший Гауфф на шутки не реагировал, усердно подливая шнапс в бокалы остряков.

Эрвин Штиммерман, обняв виновника торжества за то место, где у нормальных людей бывает талия, поднял бокал:

– Прозит, Адольф, за твою звезду и вторую птичку в петлицу!

– Зиг хайль!

– Зиг!

Гауфф опрокинул рюмку со шнапсом себе на колени.

– Налейте ему еще! Сегодня стоит за него выпить. Попробуй вылезти с таким весом из кабины «мессершмитта» в воздухе. А его оттуда как ветром выдуло!

– Гауфф, расскажи, как ты выбрасывался?

– Хватит об этом, поговорим лучше об Анни Хензель и ее телефонистках…

– Считаю, что при прыжке надо отдать ручку ногой, – бубнил Ганс Хенске, – тогда отрицательная перегрузка вышвыривает тебя из кабины, как щенка.

Карл фон Риттен, тихо открыв дверь, зашел в прокуренную комнату. Он услышал Эрвина, болтавшего с приятелем о таких вещах, о которых лучше было помалкивать:

– Я своими глазами видел в Берлине у одной гестаповской сучки абажур из человеческой кожи. Какой-то узник концлагеря поплатился жизнью за то, что у него была необычайно красивая татуировка.

– Нет, Эрвин, тот лагерный «номер» пошел на абажур не из-за наколки, – сказал трезвым голосом Адольф Гауфф, – а за то, что он был врагом рейха.

– Перестань трепаться. Ты не на нацистском митинге. Цивилизованный каннибал – это гораздо более мерзкое существо, чем то дитя природы, что варит суп из миссионеров, не сняв с них заношенных носков.

Карл понял, что затеянный Эрвином разговор заходит слишком далеко.

– Обер-лейтенант Штиммерман и вы, господа офицеры. Прошу закончить ужин. Всем немедленно на отдых. Обстановка изменилась. На завтра намечаются вылеты.

– Болван, – сказал зло Карл Эрвину, когда они остались наедине. – Тебя однажды повесят за твой длинный язык, чтобы не болтал лишнего. Я сегодня случайно узнал, что Адольф Гауфф – человек Гейдриха. Это подсадная утка из имперской службы безопасности. Будь предельно осторожен с ним, и никому ни слова об этом…

Первый сентябрьский вылет мог быть последним для Карла фон Риттена. Они вылетели на свободную охоту в паре с Бюттнером.

– Над линией фронта в квадрате 45–62 звено русских истребителей. Высота две тысячи пятьсот, – передал по радио офицер наведения.

– Пойдем, пощекочем нервы, – сказал Карл ведомому.

Зайдя со стороны солнца, они свалились на тройку И-16. После неожиданной атаки фон Риттена правый ведомый задымил и начал разворачиваться на свою территорию. Но Бюттнер длинной очередью поджег его. И тут же сам попал под огонь пары И-16, которых они не заметили. Отсекая Бюттнера от советских истребителей, Карл пошел в лобовую атаку. Бочкообразный силуэт фюзеляжа И-16 трепетал синеватым пламенем пулеметных очередей. Снаряды Карла прошли мимо цели. На выводе из атаки он отвернул вправо, но советский самолет продолжал доворачивать в ту же сторону, не желая выпускать его живым. Удар стремительно несущихся друг на друга самолетов был ошеломляюще силен, хотя они соприкоснулись только крыльями. Карл на несколько секунд лишился сознания, а когда оно начало возвращаться, почувствовал, что падает. Вероятно, при ударе его самолет развалился, и его выбросило из кабины.

Мысли и рефлексы были заторможены, первый сигнал сознания, дошедший откуда-то издалека, утверждал, что он находится в свободном падении и летит со свистом, разрезая воздух невесомым телом. Второй сигнал, поданный инстинктом самосохранения, приказал ему найти и выдернуть вытяжное кольцо парашюта. Все осознавалось тягуче-медленно. Мысли ползли словно мухи, попавшие на липкую бумагу. Чувство страха еще не появилось. Вероятно, оно еще не дошло до нервных клеток, заторможенных чудовищной перегрузкой, разрушившей его машину.

И только после того, как его встряхнул динамический удар раскрывшегося парашютного купола, Карл полностью пришел в себя и увидел, что метрах в трехстах от него на парашюте барахтался второй человек. Это был советский летчик, который тщетно тянул за парашютные стропы, пытаясь скольжением уйти на свою территорию. Но было ясно, что он приземлится на немецкой стороне.

Из-за скольжения русский летчик потерял высоту гораздо раньше, чем Карл, и приземлился первым. Не успел он освободиться от накрывшего купола, как на него навалилось несколько солдат в серо-зеленых мундирах.

Карла на аэродром доставил вездеход, любезно предоставленный командиром мотопехотного полка, в чье расположение он опустился.

Посмотрев в зеркало, Карл ужаснулся: белки его глаз налились кровью. Видимо, в момент столкновения произошло кровоизлияние. Переодевшись и приведя себя в порядок, он явился к командиру авиагруппы, чтобы доложить о случившемся.

Келленберг в кабинете был не один. Там находились офицер разведки и переводчик, а за отдельным столом, на котором лежала расстеленная карта района полетов, сидел советский летчик в разорванной на плече коверкотовой гимнастерке. Карл сразу понял, кто это. На голубых петлицах краснело по три квадратика. «Старший лейтенант, – подумал Карл, но, увидев на рукаве гимнастерки нашитую красную звездочку, поправился, – политрук». Белки глаз летчика, как и у Карла, были кровавого цвета. «Значит, мы с ним испытали и пережили одно и то же». И Карл почувствовал невольную симпатию к этому мужественному парню, который защищал свое небо, не щадя жизни.

Политрук был молод, голубоглаз, светлые волосы подстрижены под бокс. Правой рукой он придерживал левую, вывихнутую при пленении. «А он похож на арийца больше, чем допрашивающие его», – подумал фон Риттен.

Келленберг пригласил Карла сесть. Переводчик продолжал допрос, прерванный его появлением.

– Господин подполковник требует показать на карте место базирования вашего полка и других авиационных частей, которые вы знаете.

– На этот вопрос я отвечать не буду, – твердо сказал политрук.

– Кто командует вашим полком, сколько в нем самолетов и сколько летчиков? – поинтересовался Келленберг, приглаживая волосы, заметно поредевшие на темени.

– Повторяю, что отвечать на вопросы, связанные с разглашением военной тайны, не буду.

– Хорошо, – повысил голос командир авиагруппы, – переведите ему, что с ним будут беседовать в другом месте и не столь любезно… Можете забирать его, – сказал Келленберг, обращаясь к офицеру разведки. – Да, спросите пленного, не хочет ли он посмотреть на летчика, с самолетом которого столкнулся?

– А что мне на него смотреть? Фашист он и есть фашист…

Политрук повернулся и, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли, тяжело зашагал, припадая на поврежденную при прыжке ногу.

«Так вот они какие – русские», – подумал Карл, глядя в спину уходящему пленнику. Его оскорбило равнодушие русского летчика и слова, которые перевел переводчик.

– Что с ним сделают, командир? – спросил он у Келленберга, курившего сигарету торопливыми затяжками.

– Допросят как следует, с пристрастием, а потом расстреляют. Есть приказ фюрера о немедленном расстреле всех взятых в плен советских политработников.

Карлу в первую минуту стало жаль русского. Но затем он сказал себе: «Не оставь в своем сердце сострадания. Такие будут сражаться до конца. Если их оставлятьв живых, то мы никогда не выиграем войны».