Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Хозяин «Али-Баба» – не то перс, не то турок, одетый в черный фрак и красную феску, – после вооруженного вторжения немцев в его заведение утратил важность и солидность. Сейчас он по-настоящему понял, что с завоевателями шутки плохи, и из шкуры лез, стараясь угодить немецким офицерам. Правда, сначала он пытался заявить, что у него в заведении нет напитков, запрещенных Кораном.

Но Руди это заявление не смутило:

– Если нет в твоем борделе, сгоняй к соседу. Марш! – рявкнул он на перса-турка, чей огромный нос в красных прожилках, отливавший сизыми оттенками, красноречиво уличал хозяина во лжи.

Хозяин исчез с резвостью арабского скакуна, а вскоре на расстеленных скатертях появились закуска, фрукты, охлажденный шербет и сосуды с дьявольским зельем, отвергнутым Магометом.

Под звуки флейт, каких-то незнакомых смычковых инструментов и дробь барабанов из-за ковра, висящего на стене, выскользнула танцовщица.

Сильно насурмленные брови и ресницы не могли скрыть ее юного возраста. Гибкая в талии фигура зрелой женщины странно совмещалась с юным лицом падшего ангелочка. Грудь ее была закована в позолоченные металлические чаши, скрепленные цепочкой, но шальвары из прозрачного газа почти не скрывали таинства прекрасного женского тела.

В каждом изгибе ее рук, каждом трепете мышц живота, сокращавшихся в такт заунывной арабской музыке, было столько волнующей чувственности, что ее, казалось, хватило бы на взвод белокурых «валькирий» из батальона связи, ромогавших пилотам скрашивать тяготы походной жизни.

Танцовщиц было несколько, но Карл любовался только той, с лицом падшего ангела. Впрочем, ее танцами пленился не он один. Карл уловил волчий блеск в глазах всех своих «псов». Даже обычно сдержанный Эрвин сегодня сидел как на иголках.

– Сколько стоит эта девчонка? – спросил Карл у хозяина, указав глазами на танцовщицу.

– О-о! – протянул турок, блаженно прищурив выпуклые глаза. – Синьора Лолла – это очень дорогой персик, сладкий и благоуханный. – Он причмокнул губами. – Синьора Лолла берет только английскими фунтами.

– Что?! – зарычал Руди, слышавший их разговор. Он схватил хозяина за борт фрака и так встряхнул, что у того свалилась феска, обнажив плешивую голову. – Ты, сын собаки, кажется, объелся ишачьих мозгов? – спросил Руди свистящим шепотом. – Скажешь спасибо, если мы заплатим тебе хотя бы оккупационными марками. Хочешь, я завтра «случайно» уроню фугаску на твой вертеп? А?

– Извините, эффенди, – низко кланялся хозяин, пряча за полузакрытыми веками глаз жгучую ненависть к проклятым гяурам, хозяйничавшим в его заведении. «Придется смирить гордыню, – внушал он себе, поднимая с пола феску, – пока не получил пулю, как ходжа Адиб, которого вчера застрелил пьяный фельдфебель».

– Подойди сюда! – позвал Карл танцовщицу, когда музыка смолкла.

Звякнув позолоченной цепочкой, тяжело дышащая Лолла опустилась на ковер рядом с фон Риттеном. – Ты будешь пить вино, дитя мое? – спросил он ее по-французски.

– Наливайте, гауптман, – сказала синьора Лолла на верхнесаксонском диалекте, – с завтрашнего дня я уже не танцую в этом шантане.

Карл удивленно свистнул. Экзотическая гурия, выкраденная из бедуинских шатров, внезапно превратилась в соотечественницу из ведомства адмирала Канариса.

Новоявленная Мата Хари, выдув три рюмки коньяка, ушла переодеваться.

Карл был разочарован.

– Надо же, как не повезло: ухитриться отыскать в мусульманском притоне баядерку с клеймом «Made in Germany»!

5

Почта из-за моря ходила не регулярно. В этот раз Карл получил десятка полтора писем и кипу газет. В последнем номере «Фолькишер-Беобахтен» он увидел портрет Эрнста Удета и набранную жирным шрифтом заметку, обведенную траурной каемкой.

«Генерал-полковник люфтваффе Эрнст Удет погиб во время испытательного полета».

Не стало его давнишнего кумира, которому Карл пытался подражать во всем. Оказывается, смерть не щадила даже таких гроссмейстеров летного дела.

Через несколько дней на стоянку самолетов зарулил Ю-52. В числе его пассажиров прилетел полковник фон Эккарт. Он казался бледным и утомленным, сильно проигрывая рядом с Карлом, лицо которого продубилось под африканским солнцем и ветром. Гуго был у них совсем мало – только то время, которое потребовалось на дозаправку самолета топливом, но он успел под большим секретом рассказать Карлу о причинах гибели Удета.

– Я ездил хоронить Эрнста, – говорил Гуго, дымя сигаретой, – ведь мы были старыми приятелями. Никто не видел его тела, кроме гробовщика. Хоронили, как обычно хоронят летчиков – в закрытом гробу. Позже узнал истинную причину смерти Удета. Оказалось, Эрнст застрелился. Его, как человека ответственного за снабжение люфтваффе авиатехникой, сделали козлом отпущения за все наши грехи и неудачи. И больше всего на него наклепал Мильх. А ты знаешь, что он, как первый заместитель Геринга, был вхож к фюреру.

– А куда же смотрел рейхсмаршал? Почему он не защитил его?

– Герман сначала пытался примирить их, но безрезультатно… А потом, Удет своей смертью обелил и его в глазах фюрера. Говорят, на письменном схоле Эрнста нашли письмо Мильха, в котором он писал: «Официальное смещение Удета с его поста было бы козырем в руках вражеской пропаганды, а следовательно, недопустимо. По ряду военно-политических причин Вы стали неприемлемы для люфтваффе и рейха. Поэтому мы взываем к Вашей чести».

– Боже! Какая подлость… Кому же теперь можно верить?

– Поглядел бы, Карл, какие были на похоронах скорбные лица у Германа и особенно у Мильха. Как же – старые фронтовые друзья… И речи… О мертвых не говорят дурно. Ладно, хватит! Молчи об услышанном, если тебе дорога твоя шкура.

Гуго улетел в Сицилию, а Карл еще долго пребывал в скверном расположении духа. С кумиров, которым он слепо поклонялся, начала сползать позолота.

«Как же так, – размышлял Карл, – всесильный «наци номер два» ради своего престижа не захотел уберечь от гибели фронтового друга? Неужели в погоне за вершинами карьеры нужно начисто утратить человеческую порядочность и уподобиться крысам в стеклянной банке, пожирающим друг друга?..» Вероятно, слухи о том, что Герман Геринг сказочно разбогател за счет побед германского оружия, не были вымыслом, порочащим «великого человека».

А ради чего он, Карл фон Риттен, рискует своей шкурой в каждом вылете? Ради «Великой Германии» – сказочного рая для немцев с порядками прусской казармы?

Честно говоря, в эту сказку он не очень верил, но, пока вермахт владел стратегической инициативой и их дела шли хорошо, такие раздумья, которыми Карл не стал бы делиться ни с Гуго, ни с Эрвином, к нему приходили не часто.

Наступил март. Солнце стало поджаривать по-летнему. Загоревшие летчики целые дни валялись под зонтиками на берегу залива. Если бы не редкие визиты английских самолетов-разведчиков, можно было подумать, что война закончилась.

– Хорошо, если бы командование совсем забыло о нас, – мечтательно произнес Эрвин. – Пусть воюют другие. А я бы до конца войны грел пузо на солнышке вот здесь.

Но солнечные ванны и водные процедуры скоро прекратились. Начальство, оказывается, помнило о них.

Уже темнело, когда Эрвин Штиммерман приехал с аэродрома. У входа в столовую он встретил расстроенного Хенске, от которого несло шнапсом.

– Что с тобой, Ганс? – удивился Эрвин.

– Нам приказано готовиться к перебазированию в Европу.

– Хорошо бы теперь попасть во Францию, – мечтательно произнес Эрвин.

– А на Восточный фронт не желаете, герр обер-лейтенант?

– Мы солдаты, – вздохнул Эрвин, – к нашим желаниям прислушиваются не больше, чем к жалобам лошадей, когда грузят поклажу на телегу.

И вот опять раскаленные самолеты стартовали в знойный воздух пустыни. Всего лишь конец апреля, но жара достигла более сорока градусов в тени, а на солнце чуть не шестидесяти. По выжженной дотла пустыне столбами бродили пыльные вихри. В кабине металлические предметы обжигали руки. Без перчаток не удержать ручку управления. Комбинезон мокрый насквозь. Глаза под очками заливал пот. Прохладней стало, лишь когда забрались на четыре километра.

В голубой дымке навсегда скрылся плоский африканский берег. Исчез континент, о котором в детстве грезил Карл фон Риттен-младший в кабинете отца, увешанном ритуальными масками и оружием чернокожих. Ему так и не пришлось побывать в саванне и экваториальных лесах, где когда-то охотился барон фон Риттен-старший.

Авиагруппа подполковника Келленберга с многими промежуточными посадками пересекла Средиземное море, Грецию, Болгарию, Румынию, Транснистрию (оккупированную Румынией советскую территорию) и второго мая приземлилась на полевом аэродроме Джанкой в северном Крыму, неподалеку от перешейка. Теперь их авиагруппа вошла в состав 4-го Воздушного флота, которым командовал генерал фон Рихтгофен.

Глава одиннадцатая

1

Летний зной иссушил траву и землю. После запуска моторов винты гнали удушливые клубы пыли. Разворачиваясь перед выруливанием со стоянки самолетов, Карл обдал пылью часовых, томившихся на жаре в раскаленных стальных шлемах. Спасаясь от пыльного облака, они спрятались за стенки пулеметного гнезда, выложенного из мешков с песком. По движению их губ Карл понял, что ему шлют проклятья. Но солдат можно было понять. К мокрым от пота лицам пыль прилипала особенно охотно и сходила грязными потеками.

Из-за свежего восточного ветра старт выложили так, что взлетать пришлось на Азовское море. Разгулявшаяся волна замутила воду у глинистых берегов, придав ей кофейную окраску. Но и вдали от берегов море было белесого цвета, совсем не похожего на ультрамарин средиземноморской воды. «Вода в Азовском море бывает голубой лишь на полетных картах», – подумал Карл, взглянув на планшет. Собравшись в группу, пересекли Перекопский перешеек и оказались над голубой черноморской водой. По сравнению с ней вода в Азовском море казалась болотной.

Тяжело загруженные Ю-88 приползли через Каркинитский залив со стороны Скадовска. «Мессершмитты» пристроились сзади и сверху.

После непродолжительного полета внизу обозначилась линия фронта, где дивизии Манштейна топтались с октября 1941 года. Два штурма «Черноморского Вердена», предпринятые в октябре и декабре, захлебнулись в собственной крови. Не помогли и жесткие репрессии, которые фюрер применил к командованию.[63]63
  Гитлер обвинил командира корпуса, сражающегося в Крыму, генерала Шпонека в совершении оперативных ошибок и в нарушении долга. Трибунал под председательством Геринга приговорил Шпонека к смертной казни. («Роковые решения»).


[Закрыть] Русские матросы и солдаты стояли насмерть. Теперь немецкие войска готовились перейти в третий штурм, к которому шла подготовка больше пяти месяцев. Подбрасывали подкрепления, подвозили тяжелые осадные орудия.

На отражение их налета русские подняли всю истребительную авиацию, базирующуюся на аэродроме мыса Херсонес. В воздухе над Северной бухтой и подступами к ней стало тесно. С несколькими десятками «юнкерсов» и «мессершмиттов» смешались советские «яки», И-16, «Гуты», как немецкие летчики окрестили скоростные МиГ-3. Бой не получился, во всяком случае, он прошел не по немецкому сценарию.

Из этой кошмарной драки, о которой не хотелось вспоминать, вернулись не все «псы», а прикрываемые «юнкерсы» понесли значительные потери.

Карл приземлился на аэродром не на самолете, а на летающем решете, в которое превратился его «мессершмитт», подвергнувшийся нескольким атакам советских истребителей. Механик, осматривая самолет, удрученно качал головой. Ему предстояла большая работа.

На аэродром приехал взбешенный Келленберг, которому командир эскадры только что сделал взбучку за плохое прикрытие «юнкерсов». Он скрылся на КП, громко хлопнув дверью.

«За время нашего отсутствия советские летчики научились воевать», – огорченно констатировал Карл, вытирая лицо влажным подшлемником.

– А здесь, командир, пожарче, чем в Африке, – заметил Эрвин, расстегивая прилипший к спине комбинезон. – Я уже отвык от таких передряг.

– Во всяком случае, начало многообещающее. – Карл жадно затянулся сигаретой. – Заметил, что в воздухе стало больше «яков» и летать они стремятся парами, а не тройками, как летали раньше?

– Да и виражить стали меньше, – добавил Эрвин, – я заметил, что русские стали охотно идти на вертикаль.

Прибежал посыльный.

– Господин капитан, подполковник Келленберг приглашает личный состав на КП для разбора боевого вылета.

– Пошли, – вздохнул Карл и выбил щелчком сигарету из мундштука. – Сейчас он нам припомнит не только сегодняшние, но и все прошлые грехи.

2

Летом 1942 года развернулись ожесточенные бои на юге России. Немецкие войска перешли в наступление под Харьковом и в Крыму. В воздухе инициативу продолжала удерживать немецкая авиация. В Крыму, несмотря на численное превосходство немцев, советская авиация вела активную боевую деятельность, пытаясь сделать все возможное, чтобы, облегчить положение осажденных защитников Севастополя.

Последние дня советские летчики не давали покоя «Гончим псам» и на земле. Узнав о месте их базирования, на аэродром сделали ночной налет дальние бомбардировщики ДБ-Зф. Вслед за ними визит нанесли Пе-2, а затем частыми гостями стали штурмовики «илы». Эти самолеты, закованные в броню, утюжили пушечно-пулеметным огнем стоянки самолетов и землянки. Они выпускали реактивные снаряды, вселяя ужас в солдат, забившихся в щели. По ночам пилили нервы легкие ночные бомбардировщики У-2, которые висели над ними от вечерней до утренней зари, швыряя бомбы даже на папиросную вспышку. Как их только не обзывали: и «хромыми воронами», и «летающими тракторами», и «дежурными унтер-офицерами», но легче от этого не становилось.

В Крыму Карлу отчаянно не везло. Доселе благосклонная фортуна начала казать свой затылок. Его отряд за неделю потерял четыре самолета и три летчика, сбив всего лишь два советских самолета. И это в то время, когда рядом с ними дралась знаменитая истребительная эскадра люфтваффе «Мельдерс».

Сердитый, невыспавшийся Карл еще переживал нагоняй Келленберга. Он нехотя шел в штаб получать задание на летный день. Ему сегодня меньше всего хотелось встречаться с командиром авиагруппы. Тот ходил хмурый и злой, как цепной пес. За потерю шести «юнкерсов» из группы, ходившей на Севастополь, ему задержали представление на полковника. Основным виновником он считал фон Риттена, не, сумевшего отразить удар истребителей противника.

У штаба Карлу встретился Эрвин Штиммерман, только что вернувшийся из Аскания-Нова, где начальство вручило ему Железный крест 1-й степени. Он был в приподнятом настроении.

– Поздравляю, – сказал Карл, увидев на груди приятеля новую награду.

– Спасибо. А ты что такой пришибленный? Это не на тебя свалилась балка в блиндаже во время ночной бомбежки?

– Нет. На меня свалилось кое-что похуже – немилость начальства.

– Тогда понятно…

Третий штурм Севастополя начался второго июня. Ценой значительных потерь и больших усилий немецкой авиации совместно с артиллерией удалось подавить единственный аэродром в осажденном городе, расположенный на мысе Херсонес. К концу июня защитники Севастополя остались без авиационного прикрытия.

В разгар штурма советской морской базы авиагруппу Келленберга неожиданно перебросили на Украину, где шли ожесточенные бои под Харьковом.

3

Карл фон Риттен проснулся за две минуты до назначенного срока, как будто внутри его сработал какой-то таинственный будильник. С недавних пор он начал замечать, что у него появилось обостренное чувство времени, которое не оставляло его даже во сне.

Усилием воли он стряхнул навалившиеся на него лень и расслабленность. Усевшись на пледе, разостланном в тени самолетной плоскости, осмотрелся по сторонам. По пшеничному полю, неподалеку от самолетной стоянки, бродил Руди Шмидт. Его сапоги ломали стебли, втаптывали в землю колосья с неналившимся зерном. Руди время от времени нагибался и финским ножом срезал василек. Полюбовавшись ярко-синими лепестками, присоединял цветок к букету.

Пшеница была густая и на удивление чистая, почти без сорных трав. Немалых усилий, видимо, стоило взрастить такую ниву в военную пору, когда мужчин из деревень подчистую вымела мобилизация. Чтобы собрать букет васильков, летчик вытоптал почти полгектара посева.

«Разве мог Руди позволить такое в фатерлянде? – думал Карл, наблюдая за подчиненным. – Нет, Руди Шмидт приучен к порядку и дисциплине с детства». Карл невольно вспомнил балтийский курорт Раушен. Возвращаясь подгулявшей компанией из гаштета, проходили мимо городского сквера. Эльза, подружка Руди, споткнулась и свалилась за низенький символический заборчик. Руди поспешил к ней на помощь в обход, через калитку, ибо, как дисциплинированный немец, знал – ходить принято по асфальту, а не по газонам. В России же Руди Шмидт спокойно топтал пшеницу…

Набрав букет, он вернулся к лесопосадке, где у выкошенного участка поля стояли «мессершмитты», накрытые маскировочными сетями. Аккуратно расстелив носовой платок, летчик присел в тень крыла истребителя. Достал из планшета фотографию молодой, улыбающейся женщины с тонкими бровками и прислонил ее к щитку шасси. Священнодействуя, вложил букетик в стреляную гильзу от авиапушки «эрликон» и поставил перед фотографией.

«Не ожидал подобных сантиментов от этой бестии», – пожал плечами Карл фон Риттен. Сегодняшний Руди отнюдь не походил на вчерашнего, который при возвращении с неудачной охоты расстрелял боекомплект по толпе беженцев.

А Руди Шмидт, поглядывая на портрет невесты, выводил вечным пером готические завитушки: «Дорогая и нежно любимая Гретхен! Поздравляю тебя с днем рождения. Жаль, что я не увижу огоньков девятнадцати свечей над праздничным тортом. Мечтаю о скорой встрече, любимая. Наши дела великолепны. Фюрер скоро приведет нас к окончательной победе. Я рад, что вырвался из африканского пекла. Да и работа здесь посерьезнее… В ней преуспеваю. Меня представили к Германскому кресту.

Вчера отправил посылку. Надеюсь, кружева и чернобурки порадуют тебя».

Выбрав самый красивый василек из букета, Руди вложил его в письмо и преобразился: не мечтательность – холод в глазах, в углах рта прорезались жесткие морщинки. Поднялся из-под крыла, издав «тевтонский рык»:

– Гросс! Сколько можно валяться, дьявол неумытый? Ко мне!

Механик, спавший под соседним крылом, ошалело вскочил, стукнулся головой об обшивку.

– Бегом на полевую почту, отправь письмо, – приказал Руди и посмотрел на часы. – До вылета двадцать семь минут. Через двенадцать минут быть у самолета.

– Слушаюсь! – рявкнул механик, приняв стойку «смирно».

Пока Руди прятал в планшет фотографию, Гросс, тяжело топая подкованными сапогами, умчался в конец лесопосадки.

Из соседней рощи, где укрылась батарея 88-миллиметровых зенитных пушек, донеслись трели. Для голосистых курских соловьев июньская ночь была коротка. Соловью откликнулась кукушка. «Сколько мне лет осталось жить?» – загадал Карл фон Риттен. Взглянул на Руди Шмидта – он тоже шевелил губами: «Один, два, три…» Сорок раз прокуковала щедрая русская птица. «Красиво врешь, – улыбнувшись, покачал головой фон Риттен. – Кто же на войне так долго живет? Тут протянуть бы любую половину…»

Прибежал запыхавшийся Гросс, доложил:

– Герр лейтенант, письмо отправлено.

Фон Риттен взглянул на хронометр, мысленно похвалил обер-ефрейтора за точность, но ничего не сказал – так и положено солдату фюрера. Пора было готовиться к вылету. Встал с самолетного чехла и направился к бачку с водой.

Механик опередил его, протянул мыло и чистое полотенце. Стянув комбинезон по пояс, фон Риттен обнажил тренированное, покрытое африканским загаром тело. «Ну и крепок же наш штаффелькапитан», – оценил механик, поливая из кружки на спину и плечи, бугрившиеся мышцами. С шеи фон Риттена свисал на золотой цепочке амулет – клык тигра, убитого Карлом фон Риттеном-старшим в джунглях Бирмы. Штаффелькапитан верил: амулет – память об отце – приносит удачу, и никогда не расставался с ним.

Освежившись, фон Риттен застегнул молнии комбинезона и натянул на шелковый подшлемник, задубевший от пота, коричневый шлемофон. Распорядился:

– По самолетам! – Сказал вполголоса, но его команда, подхваченная другими голосами, покатилась эхом вдоль стоянки. Будто порыв ветра выдул Руди Шмидта из-под самолета. Пнув ногой эрликоновскую гильзу с букетом васильков, он вскочил в кабину и, сжавшись как боевая пружина, изготовился к старту в чужое небо, полное неожиданностей и смертельно опасных сюрпризов.

«Браво, Руди! – подумал фон Риттен. – Что ни говори, а лейтенант Шмидт – великолепный вояка, настоящий «гончий пес».

…Было лето 1942 года – кульминация побед германского оружия. Фон Риттен, как и многие его коллеги, считал, что теперь до самых предгорий Кавказа у русских нет реальной силы, способной сдержать натиск их бронированных группировок. «Сегодня для нас поют русские соловьи, – торжествовал фон Риттен, – а завтра услышим, как кричат индийские павлины». Летчики из авиагруппы «Гончие псы» уже видели, как на горизонте серебром отливал широкий Дон. Карл фон Риттен ликовал: сбывалось то, о чем мечтал с детства. У него есть слава, почет, ордена… Но еще не окончились боевые действия. Их ждали новые подвиги, окончательная победа и заслуженные награды: земельные наделы, поместья, толпы восточных рабов. «Посмотрим, что скажет Луиза, когда мы закончим войну», – думал он о несговорчивой девушке.

Над лесопосадкой вспыхнули две зеленые ракеты.

– Запуск! – передал по радио фон Риттен и нажал на кнопку стартера. Вскоре, надменно-уверенный в превосходстве над любым противником, он вел группу истребителей на восток. В стае с «гончими псами» он чувствовал себя хозяином чужого неба.

Чадили подожженные танки и автомобили, жарко полыхала на корню созревшая пшеница. Пятна гари, как проказа, расползались по золоту неубранных полей. Горячая придорожная пыль, поднятая войсковыми колоннами, возносилась вверх на сотни метров, перемешиваясь с дымной горечью сгоревшего металла и некошеных хлебов. Чтобы определить в дымно-пыльной мгле, свои это войска или противник, нужно было снижаться почти до бреющего полета. Своих Карл фон Риттен определял по тупоносым грузовикам «бюссинг», по камуфляжу на танках Т-III и Т-IV, по мчавшимся впереди колонн разъездам мотоциклистов.

Если же в движущейся колонне почти не было танков, а автомобильный поток состоял из ЗИСов и «фордов» – это были русские. Кроме того, по обочинам дорог, вдоль всего потока советских войск, тянулись подводы с беженцами, ехали трактора с прицепным инвентарем и гнали колхозный скот.

Отступающие массы войск, техники, беженцев, огромные отары и стада скапливались на донских переправах. И тогда прилетали «юнкерсы», чтобы мешать кровь с землей.

Первый довольно ощутимый удар по наступавшим германским частям нанесли войска Брянского фронта. Они остановили немецкое наступление, прочно закрепившись на восточном берегу реки Воронеж.

Под Воронежем Карл впервые увидел с воздуха своими глазами залп советских «катюш». С опушки леса вырвалось многочисленные языки пламени и стремительно унеслись к немецким позициям. Место, по которому пришелся удар гвардейских минометов, заволокло огнем и дымом. Когда дым рассеялся, там оказалось несколько гектаров выжженной земли и остовы сгоревшей военной техники.

Над предполагаемыми позициями дивизиона «катюш» закружились самолеты-корректировщики «Хеншель-126» и «Фокке-Вульф-189», но все их старания оказались тщегны: русские успели сменить огневую позицию и надежно замаскироваться от воздушного наблюдения.

Захватив западную часть города Воронеж, немецкие дивизии развернулись к югу, наступая вдоль правого берега Дона на Богучар и Кантемировку. Юго-восточнее этих пунктов уже начиналась Сталинградская область.

С момента прибытия авиагруппы Келленберга под Харьков в ней постоянно отирался невзрачный человечек с лисьей мордочкой, имевший привычку совать ее во все дырки и щели. Этот тип был из министерства пропаганды, и доктор Геббельс наделил его довольно высокими полномочиями. Шустрый коротышка, обвешанный фотоаппаратами, с карманами, набитыми блокнотами, успевал повсюду: и на предполетный инструктаж, и на разбор боевых вылетов. Карл боялся, чтобы он ненароком не влез к нему со своим фотоаппаратом в нишу шасси на взлете или не попал кому-нибудь под винт. Летчики сначала пыжились перед его объективом, а затем привыкли и перестали обращать внимание. Во время боев на подступах к Сталинграду он исчез, а затем в иллюстрированных журналах «Адлер» и «Люфтвельт» замелькали улыбающиеся лица пилотов из авиагруппы «Гончие псы» на фоне оскаленных собачьих морд, нарисованных на капотах моторов. Главным героем, разумеется, был Карл фон Риттен – «бесстрашный штаффелькапитан «Гончих псов». Вот они с Эрвином моются из ведра у колодца, и им подает расшитые рушники Эльза, официантка из офицерского казино, выряженная в украинский костюм; вот они под плоскостью едят мед в сотах, доставая его ножами из солдатского котелка; вот Карл сидит в кабине истребителя с сигарой в зубах, а вот он вернулся из боя в насквозь промокшем комбинезоне.

– Ай да Суслик! – восхитился Руди Шмидт, увидав свой портрет в «Адлере». – Хорошо сделал нам рекламу!

Коротышка, которого пилоты прозвали Сусликом, успел побывать и в группе «юнкерсов». На снимке в том же журнале – веселые, жизнерадостные ребята, вернувшиеся со штурмовки. Они рады благополучному возвращению с донской переправы, где воздух был черным от дыма разрывов русских зенитных автоматов. Эти парни не видели трупы убитых. Они были интеллигентными убийцами, которые не пачкали руки в крови жертв, а расстреливали их на расстоянии. На войне их работа мало отличалась от полигонной работы в мирное время: обнаружил цель, наложил на нее перекрестие прицела и надавил на гашетку, а там выводи из пикирования и растворяйся в голубом небе. Никаких лишних эмоций, никаких угрызений совести. Главное – это не напороться на зенитный снаряд и избежать встречи с русскими истребителями. Каждый их вылет был насыщен спортивным азартом и приближал к желаемым наградам, а незначительный риск лишь пьянил как шампанское.

Чем дальше немецкие войска передвигались на юго-восток, тем реже встречались в воздухе советские самолеты. После Россоши бомбардировщики перестали нуждаться в истребительном прикрытии. Донские переправы охранялись только зенитчиками. Немецким летчикам на среднем течении Дона была предоставлена полная свобода действий. «Гончие псы» теперь вылетали только на свободную охоту. Они усердно рыскали над задонскими селами и станицами, выискивая ползающих над самой землей связных У-2 или транспортных «Дугласов» и ТБ-3.

Однажды Карл фон Риттен чуть-чуть не погиб, атакуя тихоходный «рус фанер». Уйдя из-под атаки крутым разворотом под него, У-2 метнулся к высокой колокольне красной кирпичной церкви, стоявшей среди села.

И началась игра в кошки-мышки. Используя великолепную горизонтальную маневренность, русский биплан встал в вираж вокруг колокольни, прикрываясь от «эрликонов» ее кирпичными стенами. Пытаясь достать его, Карл и ведомый Бюттнер взмывали вверх и, пикируя, стреляли по У-2, как по наземной цели. Но советский летчик всякий раз ухитрялся прикрываться прочной кирпичной стеной.

Пять или шесть атак не принесли результата. Разозлившийся Карл перестарался, увлекшись прицеливанием: выхватил «мессершмитт» из пикирования буквально в нескольких сантиметрах от позолоченного креста, венчавшего колокольню.

Выругавшись в сердцах, он спросил у Бюттнера:

– Какой у тебя остаток бензина?

– Пойдемте домой. Мы его еще встретим где-нибудь вдали от кирхи.

В Россоши в авиагруппу залетел командующий 4-м Воздушным флотом генерал фон Рихтгофен. Прямо на аэродроме он вручил ордена награжденным летчикам.

Карл получил «Золотой немецкий крест» и нарукавную нашивку «Африка». Кроме того, ветеранам авиагруппы вручили медаль «За зимнюю кампанию 1941/42 г. на Восточном фронте», которую немецкие солдаты непочтительно окрестили «вшивым орденом» или «мороженым мясом».

– Помните, барон, как мы из-за молодости но хотели брать вас в легион «Кондор»? – Фон Рихтгофен рассмеялся и потрепал Карла по плечу.

Карл был польщен. Да и Келленберг после слов командующего, кажется, перестал злиться на него за плохое прикрытие «юнкерсов», сбитых над Севастополем.