Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Глава четвертая

1

Британский премьер Уинстон Черчилль и германский фюрер Адольф Гитлер были совершенно разными людьми: первый – потомственный лорд из рода герцогов Мальборо, которому уже одно высокое происхождение открывало дорогу на капитанский мостик Британской империи; второй – «маляр из Браунау», еле выслуживший за войну чин ефрейтора, которого в кресло рейхсканцлера зашвырнула мутная вода национал-социализма. Столь же различны были и их политические взгляды.

Но одно чувство сближало этих людей – они люто ненавидели коммунизм. В этом вопросе позиции Гитлера и Черчилля были по одну сторону баррикады.

В начале карьеры Гитлера на посту главы третьего рейха Черчилль не скупился на комплименты. Еще бы – нацизм намертво задушил рабочее движение в Германии, покрыв страну сетью тюрем и концлагерей.

Но, будучи искушенным политиком, Черчилль раньше многих членов английского кабинета заметил угрозу Британии со стороны фашистского третьего рейха и всю свою энергию и ораторское красноречие направил против растущей германской опасности, снискав острую неприязнь Гитлера.

Ярый антикоммунист и антисоветчик Уинстон Черчилль после первой мировой войны, растеряв голоса своих избирателей, остался не у дел. Но, стоя в оппозиции к правительству, стал высказывать трезвые мысли, ратуя за привлечение Советского Союза в систему европейской безопасности. Именно Уинстон Черчилль оказался тем человеком, который смог возглавить британский кабинет министров в годы второй мировой войны.

С началом боевых действий личная неприязнь Гитлера к Черчиллю переросла в открытую ненависть. Улицы немецких городов заполнили пропагандистские плакаты с изображением Уинстона Черчилля и пояснительной надписью – «враг номер один».

Узнав о выступлении Черчилля на конференции в Касабланке, в котором британский премьер внес предложение о безоговорочной капитуляции Германии, Гитлер пришел в бешенство. Гиммлер и Канарис, присутствующие при этом, впервые видели своего фюрера в таком состоянии. Пора блестящих побед осталась позади, и он почувствовал приближение расплаты. Гитлер метался по кабинету, размахивая кулаками и брызгая слюной, выкрикивал проклятия. Чуть успокоившись, приказал:

– Уничтожить! Немедленно уничтожить этого йоркширского борова, пока он нам не напакостил еще больше!

Убийство, как политическое средство, процветало в Германии со времен раннего средневековья. Им нередко пользовались и в двадцатом «просвещенном» веке. Так были убиты вожди рабочего движения Карл Либкнехт, Роза Люксембург и многие другие.

С приходом Гитлера к власти политическое убийство в нацистской практике стало обычным явлением. Примером могла служить «чистка рядов партии» или «дезинфекция», проведенная в ночь на 30 июня 1934 года. В одном только Висзее было вырезано почти двести коричневорубашечников Рема, а всего погибло более пяти тысяч штурмовиков. Позже эту операцию по уничтожению политических соперников Гитлера назовут «ночью длинных ножей».

Проведение акции по физическому уничтожению английского премьера было возложено на самых высокопоставленных специалистов «мокрых дел». Для большей надежности этим вопросом занялись два ведомства: СД – служба безопасности гестапо и абвер – военная разведка. С этого времени начинается настойчивая охота за Черчиллем. Английская контрразведка елва успевала обезвреживать и отправлять на виселицу немецких агентов, бродивших с взведенными вальтерами вокруг Уайт-Холла, Даунинг-стрит или по свежим лондонским руинам, которые Черчилль имел обыкновение осматривать после очередного налета «хейнкелей».

Впрочем, гестапо и абвер охотились не только за Черчиллем. Длинные руки разведки тянулись к политическим и военным руководителям всех стран антигитлеровской коалиции.

В одной из таких охот приняла участие авиагруппа «Гончие псы» Карла фон Риттена. Правда, о характере «дичи» они и не догадывались. Их не сочли нужным посвятить во все детали архисекретной операции, получившей кодовое название «Прыжок ягуара».

2

Днем 31 мая 1943 года отряд из группы «Гончие псы» срочно перебазировали на полевой аэродром Сен-Назер, расположенный неподалеку от впадения Луары в Бискайский залив. По-видимому, дело предстояло серьезное, ибо возглавить отряд было приказано лично Карлу фон Риттену. Перелетали скрытно, в режиме радиомолчания.

– За каким дьяволом нас сюда занесло? – недоуменно сказал Карл, обращаясь больше к себе, чем к стрелку-радисту, выпрыгнувшему из задней кабины «Мессершмитта-110».

Посадочная площадка, на которую они приземлились, имела совершенно необжитой вид. Аэродром готовили к их прилету скоростными темпами. Следы поспешности были видны во всем. К моменту посадки отряда была готова только посадочная полоса, размеченная среди выкошенного поля; рулежные дорожки еще укатывались тяжелыми катками; солдаты из комендатуры воздушного района прокладывали переносное светотехническое оборудование.

После приземления последнего «мессершмитта» группы летчики собрались у самолета фон Риттена.

– Что будем делать дальше, герр подполковник? – спросил Руди Шмидт. – По всему видно – нас здесь не очень ждут.

– Не торопитесь, капитан, делать поспешные выводы. Сейчас все выясним, только переговорю с «Марион», которой нас адресовали.

Из-за стоянки «мессершмиттов» стремительно вырвался двухместный гоночный автомобиль. Скрипнув тормозами, он присел на амортизаторы и остановился неподалеку от группы летчиков. «Мерседес» сверкал никелем и черным лаком. Он был элегантен, словно смокинг дипломата. Кузов кабриолета был поднят. В машине сидели два офицера. Будто в тон окраски «мерседеса», они были облачены в черные мундиры с серебряным шитьем. На черных фуражках вместо кокард скалились металлические черепа.

– «Кто здесь фон Риттен? – властно спросил эсэсовец, сидящий за рулем. Карл присмотрелся. Лицо незнакомо. Судя по волнистой серебряной канители единственного погона и трем плетеным квадратам на левой петлице мундира, перед ним был штурмбанфюрер СС, что примерно соответствовало званию майора.

«Я старше его по чину, – подумал фон Риттен, – но он не собирается выходить из машины. Ждет, чтобы я подошел к нему и представился. Чувствует себя здесь хозяином и подчеркивает это. По-видимому, имеет для этого основания… Придется идти. Такой уж сорт людей в «Черном ордене». Эти нибелунги настолько избалованы властью, что считают себя выше правил приличия».

Подойдя, представился:

– Подполковник фон Риттен, командир авиагруппы «Гончие псы».

– Моя фамилия Ягвиц, – коротко назвался штурмбанфюрер, не вдаваясь в подробности и обходя свои титулы и должности. Это был молодой человек с красивым и энергичным лицом. Обычно такого типа мужчины бывают настолько пресыщены женским вниманием, что совершенно перестают ценить его.

«Его фамилию я слышал от Диппеля», – вспомнил Карл.

Не глядя на фон Риттена, штурмбанфюрер протянул ему руку в черной шевретовой перчатке. Другой рукой он перебирал бумаги в портфеле, лежащем на коленях.

«Да он, кажется, снизошел до рукопожатия», – подумал Карл, увидев руку в перчатке.

– У вас, штурмбанфюрер, вероятно, экзема? – справился он самым любезным тоном. – Могу рекомендовать в Берлине отличного врача-дерматолога.

Ягвиц убрал руку, положил ее на дверцу автомобиля и, оторвав взгляд от портфеля, посмотрел на фон Риттена ледяными глазами. Сначала тяжелый взгляд штурмбанфюрера задержался на его лице, словно Ягвиц хотел получше запомнить летчика, а затем небрежно скользнул по Рыцарскому кресту на шее Карла. Высокая награда фон Риттена не произвела никакого впечатления на эсэсовца, хотя у него самого на мундире висела только серебристая свастика – знак «За верную службу в охранных отрядах».

– С этого момента ваш отряд, подполковник, подчиняется только мне.

– А чем вы можете подтвердить сказанное? – спросил Карл равнодушным тоном, сдерживая желание послать эсэсовца в мундирчике а-ля «Веселый Роджерс» ко всем чертям. «Не было у нас только гестаповских начальников! Для чего мы потребовались этим ангелам из преисподней?»

– Потрудитесь ознакомиться, – процедил Ягвиц, извлекая из портфеля документ, напечатанный на плотной бумаге высшего качества:

«Штурмбанфюрер СС Клаус Ягвиц действует во исполнение личного, строго секретного приказа чрезвычайной важности. Предлагается всем военным и государственным органам оказывать Ягвицу всяческое содействие и идти навстречу его пожеланиям.

Адольф Гитлер».

Рассмотрев на документе тисненного золотом орла со свастикой и штамп «Фюрер и рейхсканцлер», фон Риттен понял, что держит в руках «охотничий билет» – документ, дававший его владельцу право арестовывать и расстреливать людей но своему усмотрению.

– Хайль Гитлер! – выбросил руку в нацистском приветствии фон Риттен. – Я в вашем распоряжении, штурмбанфюрер.

Ягвиц не спеша, наслаждаясь властью, спрятал в портфель документ, предоставляющий ему неограниченные полномочия.

– Какие будут возложены на наш отряд задачи?

– Уничтожение воздушных целей.

– Нельзя ли уточнить, каких именно? Это что-либо не ординарное, раз нас подчинили вам и перебазировали сюда столь таинственно?

– Советую вам, подполковник, поменьше ломать голову над этим. Ваша задача – делать то, что я прикажу. А остальное вас не касается.

Штурмбанфюрер извлек из серебряного с чернью портсигара длинную французскую сигарету, вставил ее в еще более длинный мундштук и закурил:

– Меня интересует, когда вы будете готовы к выполнению задачи?

– После прилета наших механиков и заправки самолетов бензином.

– Ганс, уточни, где сейчас транспортный «юнкерc»?

Второй эсэсовец в чине гауптштурмфюрера щелкнул выключателем портативной радиостанции, смонтированной на панели приборной доски «мерседеса». Для радиста у него был неподходящий голос – сиплый, словно простуженный, бас:

– «Марион», я Ноль первый, где сейчас «карета»?

В наушниках пропищало: «Минут через пять будет у нас».

– Действуйте, подполковник, – сказал Ягвиц, – топливо доставлено.

Карл, обернувшись, увидел, что к стоянке самолетов подъезжает большая автоцистерна.

– Не позже чем через час, – продолжал Ягвиц, – вы должны начать дежурство в самолетах четверками в немедленной готовности к вылету.

– До которого времени мы дежурим?

– Дежурите круглосуточно и столько, сколько потребует обстановка. Будет нужно – будете сидеть неделю.

– Это, штурмбанфюрер, очень тяжело для летчиков. Разрешите нам дежуриnm парами?

– Нет, дежурство четверками. Таков приказ. Понятно?

– Есть! Но нам нужно тогда, по крайней мере, помещение для отдыха дежурных экипажей.

Штурмбанфюрер взглянул на хронометр на массивном платиновом браслете:

– Через четверть часа сюда подъедут три штабных автобуса и походная кухня. Надеюсь, ваши «псы» будут довольны комфортом и питанием.

Про себя Ягвиц думал: «Избаловались эти «кобельки» под крылышком у рейхсмаршала. Уж очень он с ними носится». Штурмбанфюрер сам слышал, как Геринг сказал Кальтенбруннеру: «Эрнст, даю вам лучших гончих из своей псарни».

Ягвиц посмотрел на фон Риттена, стоявшего перед ним без всякой почтительности. «Этому барончику сбить спесь не помешает».

– Итак, подполковник, через час жду доклада о вашей готовности. Если вы не уложитесь в срок, – штурмбанфюрер понизил голос, – то вам, фон Риттен, никто не позавидует. Уверяю, что даже рейхсмаршал не успеет за вас заступиться. – Ягвиц сделал маленькую паузу. – Мой радиотелефонный позывной «Марион-1». При подъеме самолетов в воздух ими управляет пункт наведения «Марион» без индекса. Все, фон Риттен, командуйте!

Ягвиц захлопнул дверцу «мерседеса» и, не простившись, рванул с места машину, взревевшую, как самолет.

Карл посмотрел вслед: «Что за людей подбирают в СС? Почему такое могущество в руках этих ублюдков? Почему они так хамски самоуверенны и так пренебрежительны к остальным людям, не входящим в их шайку?»

Разговор с штурмбанфюрером оставил гадливый и тревожный осадок. На душе было неспокойно, как перед грозой.

«Нужно ускорить заправку самолетов и побыстрее посадить четверку в первую готовность. С этим красавчиком, которого Вельзевул прислал на мою голову, шутки» плохи». Перед глазами Карла продолжали маячить карт-бланш с подписью Гитлера и желчное лицо Ягвица. «А все же у него нервная экзема, – думал Карл. – Я это сказал со злости наугад, а попал точно в цель. Причем это, вероятно, любимая мозоль штурмбанфюрера, на которую я наступил…

На щеках и на шее его действительно проглядывали из-под пудры розовые пятна воспаленной кожи. На какой работе и в каком концлагере этот гестаповец истрепал свои нервишки? Ведь он довольно молод, ему нет и тридцати».

Разговаривая с Ягвицем, фон Риттен имел смутное понятие, с кем свела его судьба. Даже среди головорезов из окружения Кальтенбруннера Ягвиц считался страшным человеком. Недаром пьяный Мартин Диппель вспомнил о том, как тот сделал карьеру в «ночь длинных ножей». Ягвиц, будучи девятнадцатилетним парнем, совершенно охмелев от крови, безжалостно расстрелял полдюжины сторонников Рема, захватывая их врасплох в спальнях любовниц.

Не меньше Ягвиц зверствовал и в «хрустальные ночи» 1938 года, когда пылали подожженные синагоги и звенели стекла витрин еврейских магазинов. Именно с тех времен этот голодранец-наци перестал нуждаться в средствах. Хотя деньги не пахнут, но у капиталов Ягвица душок был явно еврейский. Наивно было бы думать, что сумму с многими нулями ему добровольно вручили благодарные семиты, чьи магазины он громил, а владельцев отправлял за колючую проволоку концлагерей. Палач – профессия довольно редкая. Ремеслом убийцы безнаказанно для собственного здоровья могут заниматься только полуидиоты, садисты да отпетые негодяи, утратившие все человеческое. Ягвиц, сохранивший кое-что от «гомо сапиенс», за свою профессию расплачивался острой неврастенией, нарушением обмена веществ и полной импотенцией.

3

За день до перелета отряда фон Риттена в Сен-Назер в Берлине было получено важное сообщение. Немецкий агент радировал из Алжира, что там произвел посадку самолет, на борту которого находился британский премьер Уинстон Черчилль.

Вскоре расшифрованное сообщение лежало на столе начальника главного имперского управления безопасности обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера, а его копия была вручена начальнику 2-го отдела абвера генералу Лахузену, ведавшему вопросами диверсий и саботажа, ибо на этих двух персон и было возложено проведение операции по уничтожению Уинстона Черчилля.

Не теряя драгоценных минут, ими были отданы соответствующие распоряжения. И тотчас завращались незримые колеса и шкивы сложных механизмов гестапо и абвера. Облава на английского премьер-министра вступила в новую, более активную фазу. Центр ее переместился с Британских островов на материк.

Нацисты чувствовали себя в «нейтральной» Португалии почти как дома. Премьер-министр ее, доктор Салазар, не слишком противился просьбе немцев и дал согласие разместить в Португалии радиолокационную установку и несколько высотных разведчиков Ю-86к.

В начале 1943 года на самой западной точке Европы – мысе Рока – появилось необычное сооружение. Оно было за изгородью из колючей проволоки с предостерегающими надписями «Запретная зона». За частоколом на длинной привязи метались свирепые овчарки и прохаживались часовые. Но маскировочные сети не могли скрыть Г-образных гребенчатых антенн Удо-Яги и обычных радиомачт, поддерживаемых стальными растяжками. Радиолокатор обслуживался светловолосыми парнями, которые стесненно чувствовали себя в штатской одежде и все время порывались ходить в затылок друг другу. Блондины день и ночь следили за движением судов и самолетов англо-американских союзников, проходивших на траверзе Лиссабона, да тосковали по крепкому немецкому пиву и жареным поросячьим ножкам с кислой капустой.

С утра 31 мая им было приказано особое внимание уделить контролю за воздушным движением. Данные о каждом замеченном самолете над океаном должны были немедленно сообщаться в Берлин.

На радиолокационную станцию управления наведением самолетов, расположенную вблизи Сен-Назер, из Берлина доставили двух офицеров боевого управления, считавшихся лучшими асами в ПВО столицы по наведению истребителей на воздушные цели.

С рассвета 31 мая в воздухе постоянно находились экипажи Ю-86к, взлетевшие с португальских аэродромов. Забравшись на высоту, недоступную для английских истребителей, они курсировали между Гибралтаром и траверзом Лиссабона, внимательно просматривая воздушное пространство над океаном.

Над Атлантикой от Бреста до Лиссабона воздух утюжили четырехмоторные «кондоры» из состава Бискайской эскадры.

И у всех была одна задача – обнаружить самолет, летящий из Алжира.

4

– Командир, проснитесь! – Механик осторожно постучал костяшками пальцев по закрытому фонарю кабины, покрытому каплями росы.

Карл фон Риттен открыл глаза. Он ухитрился уснуть, сидя в кабине по готовности один.

– Что там такое? – спросил он севшим ото сна голосом.

– Нас сменила вторая четверка.

Карл оглядел посветлевший небосвод. День рождался безоблачный и тихий. Запели какие-то ранние птахи. У соседних самолетов в кабинах заметались огоньки ручных фонариков. Сменившие их летчики сели в кабины. Можно было идти в автобус, чтобы поспать по-настоящему.

– «Марион», а «Марион»! – зевнул в рацию Карл.

– Слушаю, – неохотно ответил по рации простуженный бас. Видно, гаупштурмфюреру тоже не удалось поспать эту ночь. «А Ягвиц, наверное, спит, сволочь!» Но Карл ошибался. Штурмбанфюрер не сомкнул глаз. На кон была поставлена его карьера и все его будущее.

– Я, Двенадцатый, ухожу с приема. Держите связь с Шестнадцатым.

Карл спрыгнул с плоскости на землю и промассировал затекшие ноги. «Неужели и сегодня целые сутки придется сидеть в кабине, как наседке на яйцах? Где они там, эти цели штурмбанфюрера Ягвица? Хоть бы скорее появились», – думал Карл, укладываясь на живот. Спина, а особенно низ ее, болели словно после порки отцовским ремнем.

Незаметно, под звонкое пенье жаворонков за окном автобуса, Карл провалился в глубокий сои.

5

Ральф Гринслэнд, правительственный эксперт по финансовым вопросам, внешностью сильно походил на Уинстона Черчилля. Его немало забавляло, когда его путали с премьер-министром.

– Послушайте, Ральф, – пошутил однажды Черчилль, – сделайте мне одолжение: или похудейте, или же измените привычку курить сигару. Боюсь, что скоро вам начнут приносить на подпись мои бумаги.

Мистер Гринслэнд был с утра в прекрасном настроении, хотя подняться пришлось намного раньше обычного. Дела с Алжирским отделением Французского банка были закончены успешно, и он возвращался из чертова африканского пекла в добрую старую Англию. Под старость лет он располнел, и организм его не мог так успешно справляться с жарой, как некогда в Калькутте, где он начинал карьеру колониальным чиновником.

Рейс был ранаим, потому что на полет по маршруту Дар-эль-Вейда[80]80
  Дар-эль-Бейда – международный аэропорт, расположенный вблизи Алжира.


[Закрыть] – Касабланка – Лондон, выполняемый рейсовым самолетом компании «Бритиш оверсис Эрвейтс», уходило почти все светлое время суток.

Расплющенное солнце, вынырнув из Средиземного моря, подсветило вершины хребта Телль Атлас.

В «роллс-ройсе» модели 1938 года кроме водителя и правительственного эксперта было еще три человека: личный секретарь мистера Гринслэнда и директор Алжирского банка мсье Жозеф Дюмурье со своей секретаршей, изящной и кокетливой брюнеткой, державшей в руках букет роз. Молодые секретари молчали. Все, что нужно сказать, они сказали друг другу в бессонную ночь, предшествующую отъезду. Вялый разговор шел только между пожилыми джентльменами.

Следом за их «роллс-ройсом» к зданию аэровокзала подкатили два джипа, из которых выпрыгнули несколько офицеров и направились вслед за мистером Гринслэндом и сопровождающими его лицами.

Раскурив сигару, Гривслэнд взял под руку директора банка и сказал ему:

– Ну что же, мой дорогой друг, наступает время прощаться. Благодарю вас за прием. Я умышленно опускаю слово «теплый». Оно мало подходит для вашего климата.

– Мы со своей стороны, мистер Гринслэнд, были весьма рады вашему приезду. Надеемся, что теперь наши взаимовыгодные контакты станут еще более тесными, – ответил мсье Дюмурье, почтительно поддерживая под локоть англичанина.

– Черт возьми! – не удержался мистер Гринслэнд, взглянув на двухметровый термометр, висящий у входа в аэровокзал. – В семь утра в тени плюс тридцать восемь по Цельсию. Нет, леди и джентльмены, что бы ни говорили про наш туманный Альбион, но я его на Алжир не променяю. По мне, лучше сырость, чем такое пекло.

В этот момент они проходили мимо двух арабов, сидевших в тени на коврике у входа в аэровокзал перед поделками из чеканной бронзы. Если бы мистер Гринслэнд посмотрел на них, он заметил бы, с каким вниманием один из них оглядывал его и прислушивался к английской речи. Но сэр Гринслэнд обратил внимание на людей, одетых в белые халаббии, не больше чем на урны для мусора, стоящие неподалеку.

Когда мистер Гриислэнд, его спутники и шедшие сзади военные скрылись в здании аэровокзала, араб со шрамом на щеке что-то вполголоса сказал приятелю. Затем осмотрелся по сторонам. Все было спокойно. Водитель «роллс-ройса» нес тяжелый чемодан сдавать в багажное отделение, а шоферы-солдаты с джипов покуривали сигареты в тени, отбрасываемой кронами пальм. Араб со шрамом на щеке легко поднялся и не спеша направился вдоль забора из металлической сетки, ограждающей территорию аэропорта. Выбрав место, откуда хорошо просматривались подходы к стоявшему у перрона самолету, он замер в терпеливом ожидании. Шли минуты, солнце пригревало по-настоящему, но араб, казалось, не замечал этого. Он стоял неподвижно, не отрывая взгляда от самолета, и только правая рука его чуть-чуть шевелилась, перебирая темно-синие стекляшки четок.

Первыми по трапу самолета поднялись важный седовласый господин с женой и тремя детьми, находившимися под надзором гувернантки. Вслед за ними на борт взошли дама с двумя мальчиками-близнецами и юная леди, которую сопровождал офицер в коротких брюках-шортах. И только потом появился пожилой полный джентльмен, который был изображен на фотографии, что лежала у него за пазухой. Офицеры, подошедшие к трапу, отдали ему честь и почтительно пропустили вперед.

– Меня опять приняли за Уинни, – улыбнувшись, сказал мистер Гринслэнд секретарю.

Араб стоял все время, пока самолет, запустивший моторы, не исчез в небе. И тогда его неподвижность сменилась энергичной деятельностью. Он растолкал задремавшего приятеля, помог ему разложить звонкую бронзу по сумкам из грубой ткани. Затем они загрузили свой товар на заднее сиденье обшарпанного «рено», выпущенного в начале века. За руль уселся пожилой араб-торговец, а молодой, со шрамом, начал бешено крутить заводную ручку. Мотор, на удивление, запустился быстро. Кашляя кольцами сизого дыма, вылетающего из выхлопного патрубка, подвязанного медным проводом, они покатили в сторону города Мезон Карре, расположенного неподалеку от Алжира.

– Скорее, скорее! – торопил водителя араб со шрамом, хотя они довольно резво катились по шоссе на своем дребезжащем механизме. Переехав мост, переброшенный через пересохшую речушку – вади, араб со шрамом вышел из машины, пожелав водителю: «Маа салами» («Идите с богом»).

Неподалеку от устья речушки, едва журчащей среди обкатанных камней, на якоре стояла фелюга, потрепанная не столько штормами, сколько безжалостным временем. На корме сидел полный мужчина в красной феске и задумчиво смотрел на неподвижный поплавок удочки. Рыба, по-видимому, совсем не клевала, но рыбак в феске был оптимистом. Он с самого восхода сидел на солнцепеке, кося одним глазом на поплавок, а другим на дорогу, идущую вдоль берега моря. Появление дымившего «рено» не осталось незамеченным. Человек в феске проявил, признаки нетерпения. Движения его стали суетливыми. Он достал бумажник и, отсчитав тощую пачку франков, отложил ее отдельно.

– Эй, бездельники! – громко окликнул он двух полуголых парней, дремавших в тени палубной надстройки. – Спустите ялик и привезите сюда Али Хассана.

Араб со шрамом, которого увидел человек в феске, спешил к морю, увязая в горячем прибрежном песке. Сердце его билось учащенно не столько от быстрого хода, сколько от радости. Еще бы – он сегодня заработал кучу франков, выследив отлет господина, чью фотографию ему дал эффенди Хамид, хозяин фелюги «Зульфия».

– Салам алейкум, – учтиво поклонился араб со шрамом, поднявшись на борт фелюги.

– Алейкум ва ассалам, Али Хассан, – ответил капитан.

По арабским законам вежливости ему следовало сейчас справиться о здоровье гостя, его родни (разумеется, только мужчин), о здоровье скота, затем поговорить о погоде, выпить по чашечке кофе и только после всего этого приступить к деловой части разговора. Но, вероятно, время не терпело, и Хамид отбросил в сторону требования арабского этикета.

– Ты видел энглиза, чье фото я давал?

– Видел, уважаемый, вот так, как вижу вас. Он проходил на посадку в самолет, и я смотрел, как он улетел на нем.

– Он был один?

– Нет, уважаемый. Его провожали господа, мадам и военные, которые приехали на двух джипах.

– На чем приехал энглиз?

– На такой же машине, как у нашего губернатора.

– Хорошо, Али Хассан, – сказал Хамид, – получай свои деньги, только сначала верни мне фотографию.

Али достал из-за пазухи халаббии смятое фото Уинстона Черчилля. Хамид, чиркнув зажигалкой, поднес к нему огонек. Подождав, пока фотография почернела и обуглилась, он размял пепел руками и сдул его в море. – Теперь забудь обо всем, что ты видел и слышал. Нет ничего, кроме пачки франков, на которые ты можешь закупить своей Фатьме полбазара сладостей.

Хамид извлек бумажник и передал Али тощую пачку, отложенную перед его приходом.

На лице Али появилось разочарование.

– Ты чем-то недоволен, Али Хассан?

– Спасибо, – ответил Али, пряча деньги за пазуху.

Он знал о скаредности Хамида, но не думал, что обещанное им богатое вознаграждение окажется столь мизерным.

– Учти, Али Хассан, если кто-либо узнает о нашем деле, тебя ждет смерть. Не думаю, чтобы ты торопился от молодой жены в объятья ангела смерти.

Хозяин фелюги постучал по палубе ногой, вызывая наверх матросов.

– Саид, отвези уважаемого Али Хассана на берег. А ты, Махмуд, запускай двигатель. Сейчас будем сниматься с якоря.

Когда Алжир исчез за кормой и над водой остались только синие Атласские горы, матрос Махмуд, сидевший у мотора, окликнул хозяина фелюги:

– Ну-ка, Хамид, подмени меня.

Хозяин, отвесив почтительный поклон матросу, уселся на его место.

Махмуд умело забросил тросик антенны на мачту фелюги. Саид нырнул за борт и подал Махмуду герметичный контейнер, хранящийся в тайнике, смонтированном в днище фелюги. Затем Махмуд подсоединил антенну к радиопередатчику и включил питание. Пока грелись лампы, он аккуратно выписал с таблички три столбика пятизначных цифр.

Прежде чем надеть наушники и взяться за ключ, Махмуд внимательно осмотрелся в бинокль, взятый у Хамида. Море было пустынно. Громкая морзянка, сыпанувшая в ответ на его вызов, говорила о том, что второй корреспондент находится где-то неподалеку, возможно в Сицилии. Махмуд быстро отстучал текст телеграммы. По почерку чувствовался радист высокого класса.

Странные метаморфозы были не редки в те военные годы: капитан и хозяин фелюги оказался слугой полуголого матроса, а неграмотный матрос, неспособный, на первый взгляд, отличить алиф от хамзы и солнечных согласных от лунных,[81]81
  Знаки арабской письменности.


[Закрыть] оказался разведчиком и снайпером эфира.

– Все! – сказал Махмуд, закончив сеанс и пряча передатчик в контейнер. – Теперь, аффенди Хамид, полный вперед к берегу, пока нас не запеленговал сторожевик. Пусть думают энглизы, что это выходила на связь немецкая субмарина.

Через три часа после вылета самолета из Алжира Кальтенбруннер и Лахузен читали расшифрованный текст телеграммы, отправленной с фелюги Хамида.

«Черчилль вылетел из Алжира в 7.40 на пассажирском самолете «Бритиш оверсис Эрвейтс»

Андреас».

Сэр Гринслэнд смотрел в иллюминатор на удаляющуюся землю, затем в развороте он увидел на уровне крыла вершину горы Лалла-Кредиджа. До нее было добрых полсотни миль, но в прозрачном утреннем воздухе она казалась совсем близкой. Самолет оставил восходящее солнце сзади и, ровно гудя моторами, летел вдоль железной дороги, проложенной между невысокими хребтами Малого Атласа.

После пролета города Сиди-Белль-Абесс мистеру Гринслэнду наскучило однообразие полупустынных ландшафтов. С помощью любезной стюардессы он откинул спинку кресла и закрыл глаза. Его секретарь давно уже спал. Монотонный гул моторов убаюкал мистера Гринслэнда не хуже, чем это делала няня в далеком детстве.

Разбудило сэра Гринслэнда кошмарное видение. Во сне он вторично пережил ужас, испытанный много лет назад во время урагана в Бенгальском заливе. Перед пробуждением ой почувствовал, как судно, на котором он находился, рухнуло куда-то в тартарары. Испуганно открыв глаза, мистер Гринслэнд успокоился. В иллюминаторы левого борта светило солнце. Секретарь продолжая спать. Дремали многие, только на соседнем ряду мальчуганы-близнецы сражались в какую-то настольную игру. Самолет временами солидно швыряли турбулентные потоки воздуха. По-видимому, эти-то броски и навеяли ему во сне воспоминания о том ужасном шторме.

До Касабланки долетели благополучно, хотя некоторых пассажиров изрядно укачало. Особенно мучилась молоденькая мисс, за которой самоотверженно ухаживал загорелый лейтенант в шортах. Нос лейтенанта шелушился от ветра и солнца, брови выцвели. «Где-то на юге служит», – догадался мистер Гринслэнд. Действительно, черный квадрат с желтым верблюдом, нашитый на рукав его френча, был эмблемой сухопутных сил района Персидского залива.

В Касабланке задержались почти на два часа. Пока самолет дозаправляли топливом и осматривали перед полетом над океаном, пассажиры и экипаж не спеша пообедали в аэродромном ресторане.

Молоденькая мисс и лейтенант обедали за одним столом с мистером Гринслэндом и его секретарем. У молодых людей разыгрался аппетит. Мисс Мэри на земной тверди быстро исцелилась от воздушной болезни. Только экономический советник нехотя ковырял вилкой.

– Боже мой, как я буду лететь дальше? – щебетала мисс, с удовольствием расправляясь с ростбифом. – Я думала, что умру на полпути к Касабланке.

– Не волнуйтесь, мисс, – успокаивал ее секретарь. – Над морем полет будет спокойнее.

Сразу после взлета самолет взял курс в океан.

– Мама, покажи нам, где Гибралтар, – попросили мальчики-близнецы.

– Гибралтар отсюда мы не увидим, – объяснял им лейтенант с верблюдом на рукаве френча. – Мы обходим стороной Испанию и Францию.