Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

– Хочешь, я подарю тебе идею, бесплатно, в честь нашей дружбы?

– Я не верю в дружбу, – отрезал Диппель.

– Ну, тогда в виде аванса. Кто его знает, а вдруг и я угожу к тебе за проволоку? Обещай, что не будешь заставлять меня делать из дерьма человечков.

Диппель буквально заржал.

– Хорошо, ты у меня будешь лепить лошадок. – Он вытер проступившие слезы. – Ну ладно, Карлхен, выкладывай свою идею.

– Этого скульптора-еврея ты мог бы использовать как трамплин для своей карьеры.

– Каким образом? – услышав слово «карьера», Диппель, казалось, совершенно протрезвел.

– Я бы на твоем месте этого скульптора Гольдберга…

– Нет никакого Гольдберга, – зло перебил Диппель, – есть номер 803658.

– В твоем лагере найдется какой-нибудь другой материал, кроме дерьма? Например, гранит или мрамор?

– А зачем?

– Я бы заставил этого «номера» делать бюсты фюрера, Гиммлера и других твоих начальников. Представляешь, как им будет приятно получить такой подарок в день рождения от Мартина Диппеля! «Почему он еще не штурмбанфюрер?» – подумает каждый из них.

– А ты знаешь, Карлхен, у тебя не глупая голова.

– Да я бы на твоем месте заказал ему и свой бюст. Из мрамора. В античном стиле. В тоге, как древний римлянин. Мощный торс, нордическое лицо. От тебя когда-нибудь и праха не останется, а бюст Диппеля будет стоять в музее героев третьего рейха. Да мало ли что можно сделать руками этого заключенного? А ты, Мартин, дубина, ничего лучшего не придумал, как заставить его возиться в дерьме.

Диппель задумался, тупо уставившись в одну точку.

– У тебя, наверное, не один такой? Дай им в руки резцы, молотки. Пусть высекают бюсты, делают ангелов на надгробия. Это же такой ходовой товар в наше время. Золотая жила!

Диппель огреб Карла в охапку.

– Дай я тебя обниму, приятель. Твоя идея мне нравится. Действительно, таких мастеров я найду…

3

19 ноября началось наступление советских войск под Сталинградом. Когда у Карла закончился отпуск, он поблагодарил небо за то, что ему не нужно было возвращаться в Питомник, где сидела авиагруппа Келленберга, окруженная плотным кольцом русских войск.

– Береги себя, если это возможно, – попросила Луиза, прощаясь с ним.

Он рассказал ей далеко не все, что услышал о Гольдберге от Диппеля.

Глава вторая

1

Карл фон Риттен сидел в пустом зале офицерской столовой и пил обжигающе-горячий кофе. Делая маленькие глотки, он с тревогой прислушивался к отдаленному артиллерийскому гулу. Карл хорошо знал, что это такое, ибо всего двадцать минут назад был над полем боя. Он своими глазами видел русские танки, форсировавшие Дон по непрочному льду и взломавшие оборону 8-й итальянской армии.

«Русские танки на правобережье Дона». Карл представил, как мчатся, вздымая снежную пыль, тридцатьчетверки, выбеленные для маскировки раствором мела. От этой картины стало зябко: аэродром-то был всего в двадцати километрах от Дона.

Позвонил телефон. Официантка Грета взяла трубку.

– Господин майор, просят вас.

Звонил командир авиагруппы полковник Вихман.

– Барон, после взлета посмотрите, где сейчас русские. От этих союзничков-итальяшек ни черта толком не могу добиться. «О Неаполь, о Сицилия!» – передразнил он кого-то. – Возможно, придется скоро перебазироваться на запад. Слышите, как гудит?

В столовую вошел высокий, чуть сутулящийся летчик. Сняв теплую куртку, он направился к столу Карла, потирая озябшие руки. Это был его ведомый обер-лейтенант Гейнц Трагмюллер.

– Позвольте, герр майор, сесть к вам?

– Что за церемонии, Гейнц, садитесь.

– Откуда взялся такой собачий холод? Зима только начинается, а на термометре минус тридцать два. Представляю, как мерзнут в окопах итальянцы.

– Боюсь, что на переднем крае им сегодня жарко. Грета! – позвал Карл официантку. – Быстренько сделайте кофе обер-лейтенанту. Нам через четверть часа вылетать.

– Не торопитесь, господин майор, машины еще не готовы.

– Почему?

– Из-за дьявольской стужи не запускается бензозаправщик. Приказал заливать бензин вручную.

Грета поставила кофе перед обер-лейтенантом. Тот ловко обнял ее пышный торс и попросил:

– Погрей меня, крошка, перед вылетом, и фатерлянд не забудет твоих добрых дел.

Грета кокетливо улыбнулась и неторопливо освободилась от объятий.

– Какие у вас холодные руки, герр обер-лейтенант.

– Зато в груди бьется жаркое солдатское сердце.

Карла покоробила бесцеремонность подчиненного, позволяющего в его присутствии грубый флирт с потаскушкой. Но он сдержался и не стал делать замечаний Трагмюллеру, решив не осложнять взаимоотношений с ведомым перед боевым вылетом.

Скоро месяц как Карл служил в авиагруппе Вихмана, но еще не стал здесь своим человеком. Начальствующий состав авиагруппы, особенно командиры отрядов, встретил его настороженно. Своим новым назначением он кое-кому перешел дорогу. Кто-то пустил слух, что фон Риттен – фаворит рейхсмаршала и его протеже. После этого его стали опасаться все, даже командир авиагруппы, грубиян Вихман. Со дня на день ожидая обещанного перевода в ПВО, Карл считал себя в авиагруппе человеком временным и не спешил обзаводиться друзьями. Его не волновало, что о нем думают штаффелькапитаны. Служебный авторитет Карла был достаточно высок, а Рыцарский крест и другие боевые награды говорили о том, что, несмотря на молодость, он успел понюхать пороху и не околачивался в глубоких тылах.

Допив кофе, фон Риттен закурил сигарету. Над крышей столовой раздались приглушенные выхлопы авиационных моторов, работающих на малом газу. Это планировали на посадку «мессершмитты», вернувшиеся с задания.

– Поторопитесь, Гейнц, а я пойду пошевелю механиков. Эти болваны сорок минут возятся с заправкой. Так может не хватить светлого времени на второй вылет.

Надев меховую куртку и шлемофон, Карл направился к выходу, бесшумно ступая по ковровой дорожке новенькими унтами с хромовым верхом и электрическим подогревом. Сильно пнув ногой набухшую дверь, он открыл ее и скрылся в клубах морозного пара, ворвавшегося с улицы. Грета зябко передернула полными плечами, просматривающимися сквозь прозрачную кофточку. Одета она была явно не по сезону и не по русскому климату.

– Бог мой! Что будет дальше? Я боюсь, что скоро превращусь в сосульку.

Грета взяла с плиты кофейник и подошла к Трагмюллеру:

– Пожалуйста, герр обер-лейтенант, выпейте еще чашечку. – Наливая кофе в чашку из саксонского фарфора, она словно случайно прикоснулась тугой грудью к его плечу.

Но летчик взглянул на нее отсутствующим взглядом и, рассеянно поблагодарив, поднялся из-за стола. Если бы кто знал, как ему сегодня не хотелось лететь? Впервые он не рвался в воздух. «В чем дело? – думал он, не узнавая себя. – Гейнц Трагмюллер, признанный храбрец и мастер воздушного боя, сегодня насилует себя перед вылетом?»

– Грета, – признался он женщине, – я бы предпочел посидеть с тобой, а не лететь туда, куда поведет меня фон Риттен.

Трагмюллер нехотя надел куртку и направился вслед за ведущим.

Навстречу шла группа летчиков, только что вернувшихся с задания. Эти счастливчики на сегодня отлетались. Теперь они могут не спеша пить кофе и щупать Грету, известную среди летного состава эскадры под кличкой Спарка.[77]77
  Спарка – двухместный учебно-тренировочный истребитель.


[Закрыть]

Взвинченные нервным возбуждением, еще не остывшие от проведенного боя, летчики оживленно обсуждали детали схватки с русскими «яками».

– Бедный Франц, – услышал Трагмюллер обрывок фразы, – он даже не пытался сбросить фонарь…

«О каком Франце идет речь, о Лемке или Эльнере? Если фонарь не сбросил Лемке, то дело дрянь» (за ним оставался карточный должок в 120 рейхсмарок).

Обер-лейтенант хотел было догнать летчиков, чтобы уточнить фамилию погибшего, но до него донесся гневный голос фон Риттена, угрожавший отдать кого-то под военный суд.

Не желая выслушивать от раздраженного майора замечание за задержку, обер-лейтенант поспешил к своему «мессершмитту», на фюзеляже которого между черно-белым крестом и номером самолета красовалась дама треф. По-видимому, бензозаправщик так и не запустили, ибо заправку продолжали производить из канистр.

Жмурясь от искрящихся снежинок, Трагмюллер смотрел, как стоявший на плоскости механик брал непослушными руками подносимые канистры и опрокидывал их в воронку, затянутую мелкой металлической сеткой. Трофейные рукавицы насквозь пропитались пролитым бензином, который, испаряясь на морозе, отбирал у рук последние крохи тепла. Когда холод становился невыносимым и пальцы теряли чувствительность, механик прекращал заправку и, сняв рукавицы, отогревал руки, засовывая их в расстегнутую прореху ватных брюк.

Не меньше доставалось и мастерам по вооружению. Щеки у большинства солдат были обморожены. Натянув отвернутые пилотки на уши, они стучали смерзшимися сапогами. Подкованные железными шипами подметки леденили ноги, а морозный ветерок пронизывал насквозь серо-голубые шинели из тонкого эрзац-сукна. Оставляя примерзающий к металлу эпителий с кожи рук, они с трудом вставляли пушечные и пулеметные ленты в раскрытые пасти патроноприемников.

Трагмюллер еле дождался, пока самолет заправят и закроют лючки. «В такой мороз приятнее сидеть в кабине, – подумал он, – там нет ветра и есть электроподогрев».

Фон Риттен, получив доклад о готовности самолетов, направился к телефону, чтобы запросить разрешение на вылет, а Трагмюллер забрался в кабину «мессершмитта».

Неожиданно в безоблачном небе послышалось ровное, басовитое гудение русских моторов. Все, бросив работу, с опаской посмотрели в сторону, откуда шел этот шум, перекрывший гул далекой артстрельбы. Кто-то из солдат крикнул: «Черная смерть!» – и механики бросились в запорошенные снегом щели.

Фон Риттен, оглянувшись, увидел, что на самолете Трагмюллера завращался винт запускаемого мотора. Он сначала хотел тоже бежать к своему самолету, но, увидев, что из-за аэродромных сооружений показалась идущая бреющим полетом шестерка Ил-2, понял, что взлететь опоздал и ему нужно спешить в укрытие.

Штурмовики на границе аэродрома сделали горку и, набрав высоту, начали по одному сваливаться в пикирование на самолетную стоянку. Последнее, что успел заметить фон Риттен, падая лицом вниз на дно старой воронки, приспособленной солдатами под сортир, это снежную пыль за хвостом «мессершмитта», взлетающего из капонира.

Затем раздался леденящий душу свист. Фон Риттен, чувствуя себя беззащитным, плотнее прижался к земле и, закрыв голову руками, старался дышать через рукав куртки, чтобы не задохнуться от омерзительной вони.

Трагмюллеру удалось взлететь за доли секунды до того, как на аэродроме начали рваться бомбы. Холодный двигатель несколько раз чихал, давая перебои и грозя обрезать, но затем прогрелся и заработал нормально.

Убрав шасси и переведя самолет в набор высоты, Трагмюллер огляделся. «Илы», замкнув круг, штурмовали и обрабатывали цели огнем реактивных снарядов и пушек.

На самолетных стоянках чернели на снегу воронки от авиабомб. Четыре «мессершмитта» горели неярким в свете солнечного дня пламенем. Чад и дым поднимались со стоянок и складских помещений, смешиваясь с дымками зенитных разрывов, испятнавших небо над аэродромом.

Обеспечив себя высотой, обер-лейтенант развернулся в сторону аэродрома. Атаковать штурмовиков, когда по ним вели огонь зенитки, он не собирался. У него не было желания напороться на свой снаряд. Уйдя в сторону солнца, Трагмюллер ждал, когда «илы» закончат работу и выйдут из зоны зенитного огня.

Наконец штурмовики освободились от боеприпасов. Разорвав оборонительный круг, они собрались в звенья и потянулись на восток.

Ил-2, бомбившие аэродром, были первых серий – одноместные, не имевшие огневого прикрытия с задней полусферы. Поэтому Трагмюллер решил, что, несмотря на численное превосходство русских, он может их безнаказанно атаковать сзади.

Внимательно просмотрев воздушное пространство и убедившись, что штурмовики идут одни, без прикрытия истребителей, обер-лейтенант дал полный газ и начал стремительное сближение. Будь это другая цель, Трагмюллер, взлетевший один, постарался бы уклониться от боя. Но сейчас соблазн выполнить неожиданную атаку из «мертвого пространства» был слишком велик.

Круто спикировав вниз, он выхватил «мессершмитт» над самыми вершинами дубов придонского леса, так что иней посыпался с ветвей на лица русских солдат, проводивших его машину недобрым взглядом. Когда до «горбатых» оставалось не больше пятисот метров, Трагмюллер сделал горку, наложив перекрестие прицела на замыкающий самолет. Теперь ему оставалось только подождать, когда дистанция между ними сократится до ста метров, и нажать на кнопку управления огней.

Это была классическая атака – на горке снизу после пикирования.

Летчики «илов» не подозревали о его присутствии. Трагмюллер атаковал их из непросматриваемой сферы. Хотя, если бы штурмовики разомкнулись по фронту, они могли бы видеть, что творится в хвосте товарищей. Эти же «илы» шли компактно, как на параде.

Удачно отработав по немецкому аэродрому, они благополучно пересекли линию фронта и теперь летели над своей территорией. Азарт боя, обостренное чувство опасности и боевого напряжения у них сменились чувством расслабленности. Это естественная реакция любого человека, выполнившего опасную работу. Но летчики, не научившиеся заставлять себя быть предельно внимательными до самой посадки, часто рассчитывались за это дорогой ценой. Самоуспокоенность и благодушие, наступавшие после проведения боя, послужили причиной многих преждевременных смертей. Чаще всего об этом забывали молодые парни, не имевшие боевого опыта.

С четверки Ил-2, шедших в сторону фронта, заметили атакующий «мессершмитт» и успели о нем передать по радио. Но было поздно. Трагмюллер уже давил на электрическую кнопку управления огнем.

«Мессершмитт» затрясся, словно гигантский отбойный молоток, и полсотни пуль и снарядов прошили фюзеляж «ила». От русской машины полетели клочки перкали. Гейнц Трагмюллер на выводе из атаки так близко проскочил под атакованным «илом», что отчетливо разглядел заклепки и потеки масла на его грязно-голубом «животе».

Выйдя из атаки, он снова осмотрел пространство. Теперь, углубившись на советскую территорию, он меньше всего желал встречи с русскими истребителями. По давно установленному для себя закону он после первой атаки всегда выходил из боя, независимо от ее результатов. Этого же канона придерживался и его новый ведущий майор фон Риттен. Внезапные стремительные атаки, как правило, приносили победу, а немедленный выход из боя после обнаружения противником гарантировал безопасность. Такая схема воздушного боя использовалась большинством немецких асов.

Подбитая русская машина, вопреки законам аэродинамики, покачиваясь с крыла на крыло, продолжала тянуть на восток.

Это было безрассудство – делать вторую атаку, когда элемент внезапности утрачен. Но уж очень велико было желание добить израненную машину и записать очередную победу, тем более что за каждый сбитый самолет причиталась солидная премия.

Атакованная группа штурмовиков снизилась и, разомкнувшись по фронту, увеличила интервал между самолетами. Трагмюллер знал, что «илы» приготовились к выполнению противоистребительного маневра «ножницы», но он уже заходил на повторную атаку.

Пожалуй, обер-лейтенант не смог бы объяснить, что его толкнуло на это: тевтонская гордость и презрение к противнику, жадность к деньгам или же охотничий азарт при виде подраненной дичи.

Сближаясь с потерявшей скорость машиной, коптившей мотором, он видел боковым зрением, как два штурмовика сделали доворот в его сторону, пошли на встречно-пересекающихся курсах, зажимая «мессершмитт» в «ножницы».

Это становилось крайне опасным, но азарт игрока и ставка на превосходство «Мессершмитта-109» в скорости над инертными бронированными машинами русских пересилили желание выйти из боя.

Вот уже тяжело переваливающийся с крыла на крыло силуэт Ил-2 заполнил почти все лобовое стекло фонаря кабины. Теперь промах исключался. «Огонь!» – мысленно скомандовал себе обер-лейтенант, утопляя гашетку. «Ил» надымил еще сильнее и, не выпуская шасси, пошел на вынужденную посадку. Но Гейнц Трагмюллер этого уже не видел. В момент открытия огня «мессершмиттом» на нем скрестились огненные трассы, выплеснувшиеся из пушек штурмовиков, отсекавших его от подбитого товарища. Обер-лейтенант почувствовал сильные удары. Казалось, несколько тяжелых кувалд обрушилось на фонарь «мессершмитта», дробя его на мелкие осколки. В машину ворвался свирепый поток воздуха, обжигающий холодом, который вдавил его в спинку сиденья. Осколки снаряда, взорвавшегося на приборной доске, прошили ему грудь и голову. Жгучая боль парализовала и помутила сознание.

Когда летчик очнулся от короткого забытья, машина его падала с левым креном. Земля была совсем рядом. Гейнц Трагмюллер отчетливо увидел сухие шляпки подсолнухов на неубранном, заснеженном поле и, объятый предсмертным ужасом, закрыл глаза.

2

– Откуда у русских столько авиации? – Молчавший весь ужин капитан стукнул по столу кулаком. – Мы их бьем не переставая с сорок первого года, а их становится все больше и больше.

Карл промолчал. Что он мог ответить штаффелькапитану, потерявшему вчера в воздушном бою младшего брата?

Действительно, в морозном небе среднего Дона с утра до вечера в воздухе висели эскадрильи русских штурмовиков и пикировщиков Пе-2.

В ожесточенных наземных боях русские теснили их с Дона на Донбасс. Тяжелые бои продолжались и в районе Сталинграда. Там немецким войскам было еще труднее.

Собранная в один кулак военно-транспортная авиация люфтваффе, усиленная бомбардировщиками Хе-111, не могла доставить даже пятой части грузов, необходимых для окруженной группировки Паулюса.

Большие перебои со снабжением ощущались и в авиагруппе Вихмана. Особенно плохо поставлялся бензин. С изредка залетавших на аэродром «хейнкелей» и Ю-52 «надаивали» по четыре заправки для «мессершмиттов», а затем они улетали налегке. Что можно было сделать четырьмя истребителями против всего гудящего советскими моторами неба?

Кантемировка… Лисичанск… Разве когда фон Риттен забудет эти непривычные славянские названия? Калейдоскоп тяжелых воздушных боев. Поспешное отступление под ударами советских танковых корпусов. Длинные многокилометровые колонны пленных: итальянцы, немцы, австрийцы, венгры, румыны. Как гигантские серо-зеленые гусеницы, они уползали в русский тыл по заснеженным дорогам. Для них война была закончена.

Карл промчался над такой колонной на бреющем полете. Немецкие и итальянские солдаты повалились в снег. Теперь они равнодушно поглядывали на краснозвездные самолеты и рыли носом землю при виде черных крестов.

Парадокс – немцы боялись немцев! А еще больше их страшила жуткая Сибирь, о которой они наслышались из выступлений «бездонной глотки» – Геббельса.

Промерзший снег визжал под железными шипами подметок. Немецкие сапоги и альпийские ботинки, в подошвах которых было больше железа, чем кожи, не столько грели, сколько леденили потерявшие чувствительность ноги. В полусожженных деревнях и селах их сверлили глаза русских женщин и детей: «Неужели эти жалкие, голодные, полузамерзшие люди принесли в Россию столько горя и смертей?»

«Гитлер капут!» – кричали они, пытаясь задобрить победителей. И это звучало так же естественно, как недавнее их «Хайль Гитлер!»,

3

В канун рождества остатки расклеванной в боях авиагруппы Вихмана были переброшены самолетом Ю-52 на базовый аэродром Тацинская. По слухам, просочившимся из штаба 4-го флота, их должны были здесь пополнить личным составом и укомплектовать боевой техникой. Это было совсем не то, что переформирование где-нибудь в фатерлянде, но целый месяц в тылу – это было как довесок к отпуску.

До отказа забитый боевыми и транспортными самолетами аэродром Тацинская работал с полным напряжением. Один за другим в мутное небо взлетали транспортные самолеты и, прячась в облаках, уходили на восток, туда, где советские армии все туже затягивали петлю, наброшенную на шею группировки Паулюса.

Почти одновременно с их самолетом к пустому капониру подрулил вернувшийся из Сталинграда Ю-52. Судя по отличительному знаку, нарисованному под пилотской кабиной, оранжевой свинье, играющей на скрипке, этот экипаж был из авиашколы «Швейнсглеге». Гофрированный дюраль фюзеляжа и плоскостей у Ю-52 в нескольких местах был прошит осколками зенитных снарядов.

Не успел он еще выключить все моторы, как около самолета уже стояло два санитарных фургона.

«Это у них отработано неплохо», – подумал Карл, глядя, как санитары, вооруженные носилками, бегом направились к грузовым дверям самолета.

Картина выгрузки стонущих раненых производила удручающее впечатление. Грязные, обмороженные, небритые, закутанные от холода в какое-то тряпье, они совершенно утратили бравый воинский вид, присущий германскому солдату.

Карлу захотелось поговорить с пилотами, прилетевшими из котла. Но разговора не получилось. Опустошенные и издерганные, они еще не успели отойти от пережитого и молча курили, жадно затягиваясь табачным дымом.

– Ну, как там дела? – спросил Карл у капитана, лицо которого показалось знакомым. Но командир «юнкерса» ничего ему не ответил. Зло махнув рукой, он пробормотал проклятье и отвернулся к подъезжающему трехтонному тягачу «ханомаг», кузов которого был забит ящиками и бочками.

– Шевелись с погрузкой! – крикнул он унтер-офяцеру, сидевшему рядом с водителем. – Через час летим вторым рейсом.

«Какие-то здесь все ненормальные…» – подумал Карл, ежась от морозного ветра.

Как аэродром был забит транспортной авиацией, стянутой сюда со всей Европы, так и станица Тацинская была переполнена расквартированными в ней летно-техническим составом авиагрупп, подразделениями охранной дивизии, персоналом авиабазы и фронтовых складов, с которых исходило снабжение 6-й армии, окруженной под Сталинградом.

Фон Риттена определили на постой в дом, уже занятый экипажем командира транспортного авиаотряда. Несмотря на тесноту в домике, капитан Герман Шютце встретил Карла не только вежливо, но и гостеприимно:

– Размещайтесь, майор, на соседней кровати, – предложил он, проведя фон Риттена в маленькую горницу. – Надеюсь, что вы не откажетесь встретить с нами рождество и разделить праздничную трапезу.

– Черт побери! – спохватился Карл. – Я совсем забыл, что наступает праздник. Принимаю ваше предложение с глубокой благодарностью.

– Начало в девять вечера, – предупредил Шютце. – Засиживаться долго не придется. Людям рождество, а вам с утра в Сталинград.

До самой темноты Карлу пришлось вместе с Бауманом решать неотложные задачи по расквартированию авиагруппы.

Прибыв на квартиру в назначенное время, Карл еще в прихожей почувствовал дразнящие запахи жареного мяса. Когда же он увидел праздничный стол, то присвистнул от удивления. Он был накрыт с давно не виданной роскошью и ломился от колбас, сыров и консервов, а среди этого изобилия возвышалось большое блюдо с целиком зажаренным поросенком. От этикеток французских вин и коньяков рябило в глазах.

– Шикарно живете, камерады, – позавидовал Карл, – возьмите меня к себе в экипаж, хотя бы стрелком-радистом.

Капитан Шютце, довольный произведенным на гостя впечатлением, заметил:

– Сейчас в Тацинской на складах что угодно организовать можно. Зря, что ли, мы в котел жратву возим с риском для наших бесценных организмов.

Несмотря на изобилие вин и закусок, веселье долго не приходило.

Экипаж, памятуя о завтрашнем вылете, пил легкие вина, и то весьма умеренно. Карл в одиночестве пристроился к бутылке французского коньяка «камю», прислушиваясь к разговору соседей. Транспортники говорили о своем, наболевшем: о жестоких зенитных обстрелах на подходах к котлу, о «яках» и Ла-5, блокирующих воздушное пространство над кольцом, об ударах русских штурмовиков и бомбардировщиков по аэродромам выгрузки Гумрак, Бассаргино и Питомник.

Постепенно разговорился и Карл. Он стал расспрашивать Шютце о подробностях их рейсов за два русских фронта.

Тот, дымя фарфоровой трубкой, разоткровенничался:

– Нашим транспортникам крепко досталось в мае сорок первого, когда мы высаживали десант на Крит, но то, что происходит здесь, не идет ни в какое сравнение. Русские отучили нас летать в котел в хорошую погоду. – Шютце пригубил бокал и сделал маленький глоток. – Десятого декабря мы большой группой приземлились на Бассаргино. Пока шла разгрузка, на аэродром пришли Ил-2 и устроили нам настоящую преисподнюю. Они сожгли почти все самолеты группы. Я уцелел потому, что разгрузился и ушел раньше их атаки. В этот день на Бассаргино русские уничтожили двадцать два Ю-52, да еще двадцать машин сбили в воздухе истребители и зенитки. Потеряв сорок две машины, наши люфтфюреры не поумнели. Назавтра в ясную погоду они снова послали в котел целую армаду, которую вел командир нашей транспортной группы. Он не сумел отказаться от этого задания, ибо ему сказали: «Если вы не привезете нашим доблестным воинам патроны и продовольствие, им останется одно: драться штыками и жрать лошадиные трупы. Их гибель будет на вашей совести. Поэтому вперед, герои! О вашем подвиге будет знать сам фюрер». Но подвига не получилось. На подходе к кольцу мы встретили такой истребительный заслон русских, что пробиться через него на наших тихоходах Ю-52 было все равно что проползти на брюхе в часы пик через Кронпринц-Уфер,[78]78
  Кронпринц-Уфер – оживленная улица в центре Берлина.


[Закрыть] когда она забита мчащимися автомобилями. Ла-5 растерзали флагманскую группу за три минуты, а я завалил истребительский крен градусов в шестьдесят и развернулся со снижением до десяти метров. Меня и моих парней спас зимний камуфляж на самолетах, который помог нам потеряться на фоне заснеженной земли. Теперь мы туда ходим ночью или же в снегопад. Если раньше, устав от полетов, мы молили всевышнего ниспослать нам дурную погоду, то сейчас молим его о безоблачном небе. А грузы, что мы доставляем в котел по воздуху, это все равно что дробь для носорога, – подвел итог капитан. – Там наши парни слопали всю румынскую кавалерию. Раненых не успеваем вывозить. Погрузка их идет в драку. А вчера фельджандармы прямо у самолета расстреляли двух дезертиров, пытавшихся под видом раненых улететь из Гумрака. Им не помогли бинты, что они накрутили на здоровые руки…

– Чем все это закончится? – спросил Карл, но ему никто не ответил. На минуту за столом воцарилось скорбное молчание. – Сколько вам лет, Герман? Когда вы успели повоевать в пехоте? – спросил фон Риттен, разглядывая на его груди овальный знак отличия с перекрещенным штыком и гранатой. Он знал, что эта сугубо пехотная регалия выдается за десять штурмовых атак.

Шютце улыбнулся:

– В вашем возрасте, майор, я командовал авиагруппой «хейнкелей», которая «ковентрировала» Англию, и звезда моей славы быстро восходила к зениту. Но, увы, карьера моя так же стремительно кончилась, как и вознеслась. Ее погубил мой подчиненный – балбес в звании фельдфебеля. Он сумел перепутать цели, расположенные на удалении ста морских миль, и вместо английских кораблей отбомбился по своим. Одной сброшенной серией бомб он ухитрился отправить на дно два наших эсминца «Леберехт Маас» и «Макс Шульц». Трудно представить, какая это была роковая меткость… Ночь, море, небольшой шторм… Одно нажатие кнопки – и два корабля кригсмарине с 540 моряками ушли в пучину. Снайпера-фельдфебеля расстреляли, а меня, как его командира, рейхсмаршал отправил искупать вину в пехоту. Там воевал почти год до первого ранения. Потом госпиталь, медкомиссия, и я, прощенный, но не полностью реабилитированный, угодил на старый, надежный, как фаэтон, Ю-52. Кстати, майор, мне эта штука, – он коснулся пальцами знака «Участнику штурмовых атак», – нелегко досталась. За каждую штурмовую атаку под огнем русских я предпочту три раза слетать в осажденный Сталинград в погоду похуже…

К полуночи Карл на непослушных ногах с трудом добрался до кровати и сразу уснул, не успев раздеться.

Перед утром ему приснилась гроза, заставшая их с Луизой в Потсдаме. Он еще раз пережил те счастливые минуты, когда они укрылись в пустынной беседке дворцового парка Сан-Суси…

– Майор, проснитесь!

Карл почувствовал, как его крепко дернули за ногу.

– В чем дело? – спросил он недовольно.

– Русские близко, сейчас «пропела» их «катюша». Надо бежать на аэродром и попытаться улететь.

Слова Шютце оказали на Карла такое же воздействие, как вылитое ведро холодной воды. Через минуту, набросив куртку, он мчался за парнями из экипажа транспортника, боясь потерять их в тумане и предрассветном мраке.

Выскочив на улицу, ведущую к железнодорожной станции, он чуть не столкнулся с капитаном. Тот прислушивался к нарастающему гулу моторов. Из соседнего проулка вынырнула едва различимая туша танка.

– Ложись! – крикнул Шютце и повалился, увлекая за собой Карла в сугроб, наметенный у плетня.

Закрыв глаза от ужаса, фон Риттен всем телом вдавился в заснеженную землю, чувствуя, как она дрожит под лязгающими гусеницами стального чудовища. «Откуда здесь, в глубоком тылу, русские танки?» – недоумевал фон Риттен.

Танки прошли совсем близко, обдав летчиков снежной пылью и запахом сгоревшей солярки. Карлу невольно вспомнилась обкатка дрезденских юнкеров тракторами. Но тот эпизод был просто детской забавой…

Они успели, низко согнувшись, проскочить под колесами эшелона, на платформах которого стояли «Мессершмитты-109» с отстыкованными крыльями.

«Наверное, нам доставили», – подумал Карл, но сейчас ему было не до самолетов.

Хрипя и задыхаясь, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из грудной клетки, Карл продолжал бежать за Шютцем.

Отдыхать было некогда. Сзади гремели выстрелы танковых пушек. Русские танкисты, ворвавшиеся на станцию, расстреливали железнодорожные эшелоны. Отблески сполохов пламени подсветили туман в стороне вокзала. Вскоре стало слышпо, что бой идет с трех сторон, приближаясь к аэродрому.

Вероятно, велика была магическая сила у отцовского талисмана – тигрового клыка, а может быть, и пехотный опыт гауптмана Шютце помог проскочить им на аэродром мимо русских танков, изготовившихся к атаке.

Правда, их чуть не перестреляла всполошившаяся охрана аэродрома, но в конце концов беглецы попали на стоянку самолетов. «Юнкерс» Шютце стоял пустой и мрачный, словно заброшенный сарай. Но моторы самолета уже были прогреты и опробованы. Остывая на морозе, они тихонько потрескивали.

Начало рассветать, и в это время пушечная пальба приблизилась к самому аэродрому.

– Ганс! Михель! Где вы, собачьи дети? – окликнул Шютце своих механика и моториста, которые ушли на аэродром задолго до рассвета, чтобы приготовить машину к вылету.

– Мы здесь, герр капитан! – откликнулся механик, выползая из заметенной снегом землянки. – А мы уже не знали, что нам делать…