Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Глава седьмая

1

Почти месяц шли бои за Крымский полуостров. Войска 4-го Украинского фронта, в состав которого входила и 8-я воздушная армия генерала Хрюкина, ворвались в Крым с севера через Сиваш и Перекоп. Отдельная Приморская армия, громя врага, наступала с Керченского полуострова.

Зажатые с двух сторон немецко-румынские войска, неся тяжелые потери, пытались укрыться за севастопольскими оборонительными рубежами. Но дни 17-й полевой армии были сочтены, и ничто не могло спасти ее остатки от окончательного разгрома.

Майор Рогачев в паре со своим ведомым совершал полет на свободную охоту. Обойдя стороной руины разрушенного Севастополя, откуда по нему могли стегануть зенитным огнем, он ушел в сторону моря, пытаясь подловить какой-нибудь транспортник Ю-52, на которых немцы летали из Румынии для поддержки связи с окруженной в Севастополе группировкой.

Но, насколько хватало глаз, небо над морем было пустынно. Наученные горьким опытом, немецкие транспортники не рисковали летать днем в хорошую погоду.

На бреющем полете, прижимаясь к невысоким волнам, вышли к мысу Херсонес и, сделав горку, просмотрели аэродром. На взлетной полосе и в воздухе над Херсонесом было пусто, но над аэродромом еще не рассеялась пыль, поднятая взлетевшей группой.

– Где-то недалеко должны быть «худые», – сказал Андрей по радио своему ведомому.

Обстреляв стоящие в капонирах «мессеры», они направились на восток вдоль береговой черты.

Видимость в этот день над морем, как говорят летчики, была – миллион. Четко просматривалась линия горизонта, что бывало совсем не часто. Голубая морская вода на прибрежных отмелях, смешиваясь с желтой окраской песка, отливала изумрудной зеленью.

– Ноль один, – окликнул Рогачева ведомый, – впереди по курсу на бреющем четверка самолетов!

Андрей присмотрелся и заметил, как по воде быстро мчатся четыре четких крестика-тени, и уже после этого его глаз различил размытые очертания камуфлированных «Мессершмиттов-109Г».

И сразу же стало ясно, куда направляются «худые». Прямо по курсу над морем выполняла сбор после бомбометания девятка «петляковых».

«Не успеем!» – с болью в душе подумал Рогачев, видя, что расстояние между ними и четверкой Ме-109, идущих на большой скорости, сокращается очень медленно.

– «Петляковы», – передал он в эфир, – смотрите внимательно! К вам подходят «худые».

Но пикировщики были, вероятно, на другой волне и не услышали предупреждение истребителя.

Разделившись на пары, «мессершмитты» одновременно атаковали два звена Пе-2 снизу на крутых горках.

Рогачев дал предупредительную очередь, но дистанция была слишком велика. Трассы загорелись и погасли, не долетев до «мессеров». Те ее просто не заметили.

После атаки переднего звена пара «худых» ушла вверх. Сбитый самолет ведущего группы, сильно чадя, начал заваливаться в пикирование.

– Держись, гады! – сказал Рогачев и потянул вверх, стараясь набрать преимущество в высоте.

Оглянувшись на вторую пару Ме-109, понял, что ее атака была сорвана стрелками с «петляковых».

Выполнив горку, ведущая пара Ме-109Г начала разворачиваться на обратный курс с намерением атаковать «петляковых» с верхней полусферы. Увлекшись построением маневра, они не заметили, что в хвосте у них пара советских «охотников».

Рогачев и его ведомый атаковали пару Ме-109 на переходе ее в пикирование. Две длинных очереди с близкой дистанции – и оба камуфлированных «густава», отмеченных знаками «Ас пик», поблескивая языками пламени, ушли вниз, перекрестив небо двумя дымами наподобие римской цифры десять.

Андрей Рогачев видел, как излюбленным немцами способом «самовыбрасывания» оба пилота покинули кабины «мессеров» и, сделав затяжку, раскрыли купола парашютов. Он прикинул расстояние до берега: километров десять, а то и больше.

– Искупайтесь, мальчики, – мрачно пошутил он, – правда, в такой воде долго не поплаваешь…

После атаки Рогачев внимательно осмотрелся. За эти две-три минуты, что были потрачены на уничтожение пары Ме-109Г, «петляковы» собрались в строй и направились на север. А вторую пару Ме-109Г «доклевывала» четверка «лавочкиных», пришедшая на выручку пикировщикам.

– Пошли домой! – распорядился Рогачев, взглянув на часы. Они были в воздухе более получаса.

2

12 мая 1944 года стихли последние взрывы в районе Камышовой бухты и мыса Херсонес. Соединения Приморской армии, уничтожив последний очаг сопротивления противника, завершили полное освобождение Крыма от немецко-румынских захватчиков.

С окончанием боевых действий Крымский полуостров и освободившие его войска 4-го Украинского фронта оказались в глубоком тылу.

В ожидании переброски на другие театры военных действий войска приступили к наведению порядка в крымских здравницах, очищая их от следов войны.

Военнопленные немецко-румынские солдаты также не сидели без работы. Часть их, под присмотром конвоя, предавала земле тела своих соотечественников, а другая часть, с кирками и лопатами в руках, разбирала завалы, засыпала воронки или ремонтировала здания, разрушенные ими во время захвата Крыма.

По инициативе командующего 8-й воздушной армией Т. Т. Хрюкина, ставшего к этому времени генерал-полковником авиации, его подчиненные взяли шефство над корпусами изувеченного Артека, восстанавливая для ребятишек всесоюзную пионерскую здравницу.

Накануне своего убытия в 1-ю воздушную армию генерал Хрюкин залетел в гвардейскую дивизию Сиднева, чтобы попрощаться с ним и его летчиками.

Он лично знал многих, особенно тех, что прошли с ним трудный путь от Валуек до Сталинграда, а затем сражались в небе Ростова, над Миус-фронтом и степями Таврии.

Увидев майора Рогачева, подозвал к себе и торжественно, словно вручая правительственную награду, произнес:

– Готовьтесь на днях получить новый самолет Як-3. Вашему полку доверена честь провести ему войсковые испытания. По отзывам заводских летчиков, это великолепная машина. У ваших гвардейцев солидный опыт боевой работы на самолетах Яковлева. Надеюсь, что эту задачу вы выполните с честью…

3

Это было внушительное зрелище, когда над Джанкоем появился лидер – новый двухмоторный бомбардировщик «Туполев-2», эскортируемый тремя эскадрильями Як-3.

Распустив группу над аэродромом, Ту-2 ушел в сторону, чтобы не мешать на посадке истребительской мелюзге, которая имела ограниченный запас топлива. Он-то мог еще свободно полетать часа четыре.

Рогачев залюбовался четкостью и слаженностью действий прилетевших истребителей. С тридцатисекундным интервалом пара за парой приземлялись на травянистый грунт посадочной полосы и быстро освобождали ее после пробега, уступая место очередной паре.

Лидер, уточнив по радио, что его подопечные дошли благополучно, попросил разрешения уйти на другой аэродром, туда, где базировались его собратья-бомбардировщики.

Из кабин Як-3 выбрались парни в военно-морской форме. Почти у каждого на груди темно-синего кителя сияло по три-четыре туго привинченных ордена Красного Знамени. Фуражки с белыми чехлами, черные расклешенные брюки и кобуры пистолетов, болтающиеся на длинных ремнях чуть выше колен, – весь этот морской шик произвел неотразимое впечатление на оружейниц и прибористок.

Не успели моряки пообедать, как на аэродром сели два «Дугласа», на которых привезли чехлы и наземное оборудование.

Затем моряки погрузились в эти воздушные корабли и снова полетели на авиазавод для перегонки очередной группы самолетов.

За время кратковременного пребывания перегонщиков на аэродроме Андрей Рогачев успел дотошно расспросить командира группы об особенностях пилотирования Як-3.

Он успел посидеть в кабине нового самолета и под руководством моряка прошел тренаж в запуске и опробовании двигателя.

А утром следующего дня Рогачев сделал первый полет на новой модификации «яка».

У нового самолета была более совершенная, чем у Як-1, компоновка планера самолета. Воздухозаборник маслорадиатора был убран из-под мотора и спрятан в туннелях плоскостей.

Фонарь кабины позволял иметь лучший обзор назад – ему не мешал, как на Як-1, гаргрот, тянувшийся от кабины до киля самолета.

И оружие на Як-3 было помощнее, чем на Як-1. Кроме пушки «швак» на нем вместо двух «шкасов» стоял крупнокалиберный пулемет УБ-12.

Из полета на пилотаж Рогачев вернулся восхищенный новой машиной. По нежной легкости управления Як-3 чем-то напоминал незабвенный «ишачок» – И-16.

Новый истребитель легко гнал по горизонту скорость свыше шестисот километров в час.

Если на Як-1 Андрей редко набирал за боевой разворот свыше восьмисот метров, то на Як-3 он свободно выходил на тысячу.

Виражи, несмотря на укороченное крыло и возросшую нагрузку на квадратный метр плоскости, он выполнил за девятнадцать секунд, не уступая Як-1.

Ни один из летчиков полка не остался равнодушным к перевооружению на новую машину. Да разве можно было не радоваться, получив самолет, который превосходил по своим летным данным не только хваленый «Фокке-Вульф-190», по и самый скоростной из модифицированных «мессершмиттов» – Ме-109 Г-2.

Переучивание на новый самолет личный состав полка закончил за какую-то неделю.

А затем пришел приказ. Полк уходил вслед за своим командующим генерал-полковником Хрюкиным в 1-ю воздушную армию, воевавшую в составе 3-го Белорусского фронта.

Глава восьмая

1

Карл еле успевал переворачивать страницы календаря. Время галопировало, пришпоренное грозными событиями. Чувствовалось по всему, что оно перестало работать на немцев. Начинало сбываться пророческое предсказание: «Посеявший ветер – пожнет бурю». В среде нацистских бонз стала ходовой поговорка: «Наслаждайтесь войной – мир будет ужасен».

Водоворот событий, захлестнувший Карла, тянул его на дно. И он не сопротивлялся, отдался течению. Что он мог сделать, когда водоворот событий, уже унесший почти все его надежды, надломивший волю, оказался сильнее его устремлений. Да и разве от него все зависело? Он верил фюреру, верил Геббельсу, верил Герингу… А все их обещания, прожекты – блеф… Сколько людей пошло за этими маньяками, и куда они их привели? Москва, Сталинград, Курск… Теперь мало осталось тех, кто еще надеется на что-то…

«Гончие псы» к началу 1944 года превратились в обычных дворняг – ночных сторожей, которых держали на привязи.

Карл постоянно ощущал на себе ошейник с цепью, которая дальше командного пункта, кабины «мессершмитта» и кровати для дневного сна не отпускала. Нагрузка на летчиков авиагруппы была большая. У Карла тоже редкая ночь обходилась без боевого вылета. Обычно он уходил в зону севернее Берлина и там, находясь в засаде, ждал, когда в сторону столицы потянутся косяки четырехмоторных бомбардировщиков. Ждать приходилось долго – по часу и полтора. Пилотируя машину по приборам в непроглядной мгле, Карл невольно вспоминал библейскую цитату: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и дух божий носился над водою».

Духу было хорошо носиться над океаном – он был бесплотен. Карлу же приходилось труднее: у него было материальное тело, и существовало великое множество стрелков противника, желающих продырявить это тело насквозь.

Вконец измотанный ночными бдениями, выбившими организм из нормального физиологического ритма, Карл попросился в отпуск.

Сначала он отправился в Берлин. Но столица рейха не была теперь тем местом, куда фронтовики, уставшие ходить в обнимку со смертью, могли на время сбежать от крови и трупов. Частые тревоги и налеты советской и англо-американской авиации делали Берлин обычным прифронтовым городом, где душа могла расстаться с телом почти так же свободно, как и на фронте.

Большую часть второго отпускного дня он провел в подвале, оборудованном под бомбоубежище. Некоторые жильцы перенесли сюда из квартир кресла и дремали в них, когда бомбы падали на отдаленные кварталы.

В третьем часу дня у подвальных старожилов исчезла сонливость. Близкие разрывы тяжелых бомб содрогнули убежище. Казалось, что фугаски рвутся над самой головой. Противный холодок страха подкатился к самому сердцу. Карл чувствовал, что еще чуть-чуть – и нервы, не выдержав, лопнут, как перетянутые струны. К счастью, вскоре разрывы прекратились. Затихло и пустопорожнее тявканье зениток. Радостно взвизгнула сирена, возвестив об отбое тревоги.

Когда Карл выбрался из подвала, жмурясь от дневного света, он не узнал местности. Его окружали груды развалин и пылающих коробок зданий. В воздухе носилась гарь и красноватая кирпичная пыль. С подъехавших «бюссингов» спрыгнули солдаты оцепления и рабочие команды с лопатами и кирками для расчистки засыпанных укрытий.

Из развороченного бомбой асфальта на тротуаре хлестал гейзер воды. Видимо, в этом месте проходили трубы водопровода. Среди руин осторожно, ощупью, пробирались санитарные машины в поисках пострадавших. Они же подбирали и трупы погибших.

«С меня достаточно», – решил Карл и направился укладывать чемоданы. Вечером он уехал в Вернигероде, в имение, где оседло поселилась баронесса Магда фон Риттен. Мать в Берлине появлялась и раньше редкими наездами. А теперь, когда бомбардировщики противника стали в берлинском небе частыми визитерами, баронессу в столицу нельзя было заманить никакими сокровищами.

2

К началу лета 1944 года под натиском советских армий германские войска оставили большую часть оккупированных территорий в России. Войска 2-го Украинского фронта вошли в Румынию.

Обострилось положение в Югославии и Италии, ширилось антифашистское движение в оккупированных странах Европы.

С высадкой англо-американских войск в Нормандии положение Германии еще более ухудшилось.

Наступал кризис. Одним из симптомов его было неудавшееся покушение на Гитлера, осуществленное одноруким полковником графом Штауффенбергом. Заговорщики пытались вывести Германию из тупика войны. Офицеры и генералы, принимавшие участие в заговоре, понимали, что, пока жив Гитлер, никто никаких переговоров с Германией вести не будет.

Прокатившаяся волна кровавых репрессий задушила заговор. У СС и СА прибавилось работы. Гитлер приказал выкорчевать всех, кто имел хоть малейшую причастность к заговору. На рекламных тумбах висели длинные списки осужденных к расстрелу.

Однажды в кабинет Карла без стука ввалились три эсэсовских офицера.

– Сдайте оружие! – приказали они.

– В чем дело? – удивился Карл, передавая им вальтер.

– Вы должны сейчас поехать с нами, – заявил незнакомый оберштурмфюрер, пряча пистолет в портфель. Всю дорогу Карл думал о возможной причине ареста, но ни к какому выводу не пришел.

В кабинете, куда Карла привели эсэсовцы, сидел старый знакомый Клаус Диппель, ставший штурмбанфюрером.

– Садитесь, фон Риттен, – сказал он, указав Карлу на кресло, стоявшее перед столом.

Карл сел, стараясь казаться спокойным. Но это удавалось с трудом.

– Надеюсь, курить-то мне можно? – спросил он.

– Кури, – буркнул Диппель, раскрывая досье.

Прикуривая от зажигалки, Карл почувствовал, как дрожат его руки.

– Вы были знакомы с неким полковником графом Шенк фон Штауффенбергом?

«Вон оно что!» – По спине скользнули холодные мурашки.

– Во время моего обучения в училище рейхсвера в Дрезден-Нойштадте я знал юнкера фон Штауффенберга. Но он обучался в соседней роте, поэтому мы близки с ним не были.

Диппель записал ответ в карточку допроса.

– Как часто вы встречались со Штауффенбергом?

– Я не могу назвать количество наших встреч… Мы же, повторяю, учились в одном училище. Но я был мало знаком с ним и регулярных контактов не поддерживал.

– Когда вы встречались последний раз?

Карл задумался.

– Последняя наша встреча была, – сказал он после долгой паузы, – в январе 1939 года в дворянском клубе на банкете в честь восьмидесятилетия его величества Вильгельма II. За банкетным столом наши места оказались рядом.

– О чем вы говорили с ним?

– Обычный светский разговор. Интересовался службой. Мы служили в разных гарнизонах. Сплетничали об общих знакомых. Больше я с ним не встречался. Я в это время был уже летчиком, а граф остался верен инфантерии.

– Значит, после 1939 года не встречался с ним? А не было ли попыток со стороны Штауффенберга восстановить знакомство, скажем, с помощью переписки?

– Нет, – твердо ответил Карл.

– Проверим! Подпишись вот здесь, – сказал Диппель, протягивая ему ручку.

– Ну, как жизнь? – поинтересовался штурмбанфюрер, давая понять, что официальная часть кончилась.

– Жизнь? Вот попал сюда и сразу вспомнил, что ты обещал меня заставить лошадки лепить из дерьма.

– Помнишь? – засмеялся Диппель. Он извлек из бара, вмонтированного в письменный стол, пузатую бутылку и налил рюмки. – Нет, Карлхен, окажись, что ты связан со Штауффенбергом, то запахнет не лошадками…

Диппель надавил кнопку звонка. Заглянул оберштурмфюрер, приезжавший за Карлом.

– Верни подполковнику оружие, – распорядился он. – Ну что – еще по одной на дорожку?

– Наливай. – Карлу еще не верилось, что он выкарабкался из этой истории. – А как поживает наша Лотта? – спросил Карл, чтобы заполнить затянувшуюся паузу.

Оберштурмфюрер, казалось, не торопился возвращать вальтер.

Диппель помолчал, что-то обдумывая, потом нехотя выдавил:

– Дней пять назад она погибла в автокатастрофе.

– М-да! – вздохнул Карл. – Смерть не разбирает ни возраста, ни пола, ни заслуг…

Про себя же подумал: «Бедная Лотта, она знала слишком много и этим избавила себя от старческих недугов».

3

– Откуда у тебя все это? – спросил Эрвин, закуривая болгарскую сигарету.

– Со складов интендантского управления, – улыбнулся Карл.

Эрвин посмотрел на шоколадную обертку.

– Трофейный. А мне на паек выдали соевые конфеты, дрянную колбасу и эрзац-сигареты, в которых не табак, а бумага, пропитанная никотином.

– Забери все полученное барахло, отвезем его назад. Я тебя познакомлю со своим лучшим другом. Он будет и для тебя делать приятные вещи.

Был тот редкий день, когда приятели занимались своими делами. На самолете Эрвина меняли двигатель, а Карла из-за простуды врачи не допустили к полетам.

Будущую ночь им предстояло провести не в воздухе, а в бетонированном подземелье командного пункта вдали от воздушных стрелков противника. Это невольно настраивало Карла на благодушный лад. Эрвина же потянуло в область философии:

– Послушай, Карл, – сказал он, глядя на мундир приятеля, висевший на спинке стула, – о чем может мечтать двадцативосьмилетний подполковник, награжденный Рыцарским крестом? Тебе не кажется, что ты и так достиг слишком многого? Пора сбавить темпы, чтобы сохранить свою шкуру. Какую цель ты ставишь перед собой теперь?

Карл задумался.

– Можешь не спешить с ответом, но говори только правду.

– Правду? Ну что ж, тебе можно сказать и правду… Во-первых, мне очень хочется сохранить, как выражаешься ты, свою шкуру без больших изъянов. Но только делать это не за счет выхода из игры. Видишь ли, Эрвин, я обнаружил в себе дьявольское честолюбие и не хочу, чтобы меня ценили ниже пикировщика Рюделя, которому фюрер нацепил Рыцарский крест с дубовыми листьями в бриллиантах. Во-вторых, мне хотелось бы, чтобы и другие «гончие псы» засверкали бриллиантами… Командир «бриллиантовой псарни» – звучит намного приятнее, чем просто командир «гончих псов». И в-третьих, мне к лицу белые отвороты, я как-то примерил генеральскую шинель Гуго фон Эккарта…

– И это все? – удивился Эрвин. – А где же высокие цели? Где идеи мирового господства нордической расы?

– О большем я пока не задумывался, – поскромничал Карл.

– Не слитком оригинальные мечты… Но боюсь, что и они не успеют осуществиться: во-первых, фюрер щедр лишь на Железные кресты, их роздано около четырех миллионов штук, а бриллианты достались пока лишь одному Рюделю; во-вторых, эти мечты могут не сбыться по другой причине, не связанной с щедростью нашего рейхсканцлера. Тебе не кажется, что мы находимся на пиру Валтассара и рука истории уже начертала огненные письмена: «Мене, текел, упарсин»?[85]85
  Арамейские письмена, означавшие: «Исчислен, взвешен и разделен», появившиеся на стене во время пира царя Валтассара накануне падения Вавилона (легенда).


[Закрыть]

– Замолчи сейчас же, Эрвин! Я не хочу ни слушать, ни думать об этом, да и тебе не рекомендую. Это все слишком страшно. Кроме того, у меня достаточно свежи впечатления от визита к штурмбанфюреру Клаусу Диппелю. Поговорим о вещах более безобидных.

На склад они заехали после обеда. Солдат, выдававший дополнительные пайки к летному рациону, ошалело вытаращил глаза на вошедших офицеров, увешанных орденами.

– Где Нойбахер? – спросил Карл.

– Господин гаупт-фельдфебель отдыхает.

– Ну-ка бегом его сюда! Скажи, его требует подполковник фон Риттен.

Через две минуты появился заспанный Нойбахер. Медвежьи глазки его заплыли жиром и излучали преданность и радость при виде старого сослуживца, столь высоко забравшегося по служебной лестнице.

– Здравия желаю, господин подполковник.

– Здравствуй, Нойбахер. – Карл и не подумал дать ему руку. – Вот этот майор Штиммерман – мой самый большой приятель. А следовательно, и твой. Он не любит эрзац-сигареты и паршивую колбасу. Замени-ка ему побыстрее.

– Слушаюсь, господин подполковник.

– Послушай, Нойбахер, почему я не вижу на твоем мундире боевых орденов? Ведь ты был лучшим стрелком в Дрезден-Нойштадте? На Востоке так не хватает отличных снайперов.

– У меня больное сердце, господин подполковник.

– О, да ты, оказывается, не тщеславен! А то смотри, могу за тебя замолвить словечко начальству: мол, так и так – такой воин на складах с мышами воюет. Его место в стрелковых окопах со снайперской винтовкой, а не за прилавком цейхгауза…

На вытянувшегося Нойбахера было жалко смотреть. Подбородок его дрожал от обиды и страха, что фон Риттен выполнит свое обещание.

Карлу была приятна эта маленкая месть сукину сыну.

Уже в машине Эрвин поинтересовался:

– Где ты раскопал это чучело? По-моему, от страха перед фронтом он сделал в штаны.

– Это мой бывший ротный фельдфебель, – удовлетворил его любопытство Карл. – Ни один человек не сделал юнкеру фон Риттену больше гадостей, чем этот жирный орангутанг. Пусть теперь и он немного помучается. Я думал, что он давно где-нибудь в России червей кормит, а Нойбахер оказался хитрее. Окопался в тылу, да еще на таком теплом месте.

Автомобиль затормозил так резко, что Карл стукнулся головой о ветровое стекло.

– Воздух! – крикнул шофер, выпрыгивая из машины, Карл и Эрвин метнулись следом.

Вдоль шоссе на бреющем полете шла четверка «ильюшиных». Сделав небольшую горку, они с пологого пикирования обстреляли машины на шоссе. Задний ведомый выхватил самолет метрах на десяти от земли. Карл успел рассмотреть лицо летчика и его насмешливую улыбку.

Отчаянный пилот успел сделать свое дело: когда они подбежали к машине, «опель-капитан» полыхал вовсю.

– Мой паек! – крикнул Эрвин и ринулся в горящую машину.

Шофер еле удержал его.

4

В октябре Эрвин получил телеграмму с известием о гибели родителей. Карл проводил его до вокзала.

– Не задерживайся надолго, – попросил он. – Думаю, что ты сделаешь все необходимое за неделю.

– Спасибо, Карл, – вяло поблагодарил Эрвин, беря из его рук чемодан, и, ссутулившись, полез в вагон.

Эрвин вернулся раньше срока. Узнав об этом, Карл прихватил бутылку и направился к приятелю выразить свое соболезнование.

Еще в коридоре он услышал лондонскую настройку – три торжественно-грозные ноты. Затем диктор Би-Би-Си заговорил на чистом берлинском диалекте:

– Гитлер – политический авантюрист, обладающий нюхом угадывать выгодные для себя тактические решения в политической конъюнктуре. Он, несомненно, обладает талантом демагога-пропагандиста и фанатическим упорством. Но, не имея ни систематических знаний, ни исторического мышления, он абсолютно не понимает законов общественного развития. Вдобавок этот человек лишен чести, морали, совести и сдерживающих начал…

Карл вошел в комнату и выключил приемник.

– Радио у тебя орет на всю округу. Ты что, пьян?

– Не сильнее, чем обычно, – ответил Эрвин, поднимаясь с постели, на которой он лежал в одежде.

Эрвин осунулся, как после перенесенной болезни.

– Прости меня, – сказал Карл, ставя на стол бутылку, – но я не буду тебе говорить пустых слов утешения.

– Верно! Давай лучше выпьем за их память. – Эрвин принес второй бокал. – Я которые сутки не могу уснуть. Ни к черту нервы стали.

– Похоронили?

– Предал земле… Так густо бомбы кладут во время «ковровых бомбометаний», что и убежища не помогают. – Эрвин помолчал, как будто что-то вспоминая. – Разбомбили «Адонис». Прямые попадания крупных бомб. Укрытия, что были в подвалах ресторана, еще не откопали. Заходил к Ильзе и Дорис. Соседи говорят, что они не возвращались домой с того вечера. Наверное, вместе их завалило.

Выпили молча.

– У меня, кроме тебя, никого не осталось… – тихо произнес Эрвин.

– Отдыхай. – Карл пожал ему руку и вышел.

Эрвин пил еще два дня. На третий день Карл вынужден был зайти к нему снова.

– Ты думаешь выходить на службу? – спросил он, сбивая настройку Би-Би-Си, что-то болтавшей об убийстве Роммеля эсэсовцами за причастность его к «событиям 20 июня».

Эрвин сел, опустив ноги с кровати. Лицо его заросло рыжеватой щетиной. В глазах через пьяный блеск проглядывала тоска.

– Зачем я тебе на службе? Чтобы еще сделать в мире десятка три-четыре новых вдов и сирот? Бесполезно все это. Война наша проиграна. Да ты это понимаешь и сам, только не хочешь признаться. Прячешь голову, как страус. Бедная Германия, куда тебя завели безумцы, захватившие власть?

– Перестань, Эрвин! За такие слова сейчас могут поставить к стенке!

– А мне теперь все безразлично. Я жалею об одном – что так долго оставался идиотом. Нужно было раньше сдаться в плен. А теперь на моих руках слишком много крови. Еще бы – кавалер Рыцарского креста.

– За каждую твою фразу тебя могут приговорить к смерти…

– Плевал я на все! Ты должен выслушать меня до конца…

– Нет, нет, Эрвин! Ты просто не в себе. Выспись хорошо и завтра приходи на службу.

На пороге комнаты Карл оглянулся. Эрвин сидел, закрыв лицо руками, и раскачивался, словно от боли. – Может, тебе прислать врача?

– Мне нужнее священник…

Назавтра Эрвин на службе не показался. На телефонные звонки тоже не отвечал.

«Что с ним творится?» – думал Карл, стучась в дверь, закрытую на ключ изнутри. Пришлось ее взломать. Самые худшие опасения Карла подтвердились: Эрвин сидел в залитом кровью кресле. На полу валялись пистолет и разорванный в клочья билет члена НСДАП.

После похорон Эрвина в полученной корреспонденции Карл обнаружил его письмо. По-видимому, Эрвин боялся, что оставленная записка может не дойти до адресата, и доверил ее почте.

«Не вижу иного выхода, – писал он. – Это наиболее логический конец. Возмездие за службу кровавому маньяку. Если бы мог, прихватил бы с собой и его. Ну да ладно! Мы и так с ним скоро встретимся в пекле.

Прости, что ухожу раньше. Я не зову тебя с собой. Подумай о том, как сохранить себе жизнь. Она может пригодиться для новой Германии, когда не будет мерзавца Гитлера. Заклинаю, пока не поздно – уходи от них».

– Поздно, Эрвин, поздно! – сказал Карл так, словно приятель мог его слышать.

После Сталинграда у Карла было достаточно времени, чтобы все тщательно взвесить и подумать о своем будущем.

Если до лета сорок третьего года у него были еще какие-то иллюзии на благополучное завершение войны, то после поражения под Курском и других неудач эти иллюзии исчезли.

Германия проиграла войну. Это было ясно не одному ему. Было ясно и то, что фюрера ожидает участь его друга Муссолини и потому он будет сражаться до последнего немецкого солдата.

Если бы дело касалось только защиты жизни наци № 1, № 2, № 3 и сотен других «номеров», то Карл давно бы плюнул на все и приземлился на каком-нибудь русском или английском аэродроме и ждал бы, когда замолчат пушки. Но все было намного сложнее: своей усердной службой рейху и режиму он перешагнул ту грань, где ему могли бы простить его дела. Да и простят ли ему пребывание в одной партии с Гитлером? Не предъявят ли крупного счета за то зло и море крови, что было пролито по вине нацизма?

Если офицерам вермахта приказывалось уничтожать на месте политруков и коммунистов, как носителей государственной политической идеи, то почему противник должен щадить членов НСДАП, тем более его, барона Риттена, отмеченного высшими наградами рейха?

Не видя никакого выхода, морально опустошенный и разуверившийся во всем, Карл тем не менее продолжал тянуть свою служебную лямку, делая все автоматически.

«Пусть будет то, что суждено, – решил он однажды. – В крайнем случае, под рукой всегда есть вальтер, которым можно прекратить земные терзания, как это сделали генералы Удет и Ешоннек, а теперь и мой единственный друг Эрвин…»