Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава одиннадцатая

1

В сентябре Карл фон Риттен почти каждый день с напарником наведывался на заволжские аэродромы, подкарауливая возвращающиеся с задания самолеты. Он научился сбивать их на посадке, когда беспомощный, ощетинившийся выпущенными шасси и щитками самолет подходил к земле на предельно малой скорости.

Внезапное пике со стороны солнца или из-за кучевого облака, короткая очередь из всех огневых точек – и стремительный уход на свою территорию. Оглядываясь, Карл видел дымный столб на границе аэродрома. Если же его пару обнаруживали русские истребители, он уходил, не принимая боя. Внезапность была его оружием и его щитом, помогавшим уцелеть в дикой вакханалии смерти, царившей вокруг него. И хотя «завтра» его не было гарантировано, так же как и у каждого из двух миллионов человек, сражавшихся под Сталинградом, Карла все сильнее беспокоили перспективы будущего.

Германское наступление выдохлось, когда некоторым дивизиям удалось прорваться к Волге, а другим осталось до нее пройти считанные метры. В центре Сталинграда позиции русских, закрепившихся на берегу, простреливались из всех видов легкого оружия.

На участок прибрежной земли густо сыпались снаряды и мины, падали бомбы и вонзались трассы пулеметных очередей, а советские солдаты продолжали сражаться за каждую руину разбитого дома, за каждую воронку в вывернутой наизнанку земле.

По ночам из-за Волги прибывали маршевые роты для пополнения поредевших рядов защитников города. За две сентябрьских ночи, подсвеченных взрывами и пламенем пожаров, русским удалось под жестоким огнем перебросить на буксирах и бронекатерах целую гвардейскую дивизию на правый берег Волги. Высадившиеся в Сталинграде войска с ходу вступали в бой, потеснив немецкие части в районе вокзала.

А за Волгой строились грунтовые аэродромы. Карл насчитал их более сорока. Что будет, когда на них сядут свежие авиационные полки, переброшенные под Сталинград? Уже и теперь, в сентябре, господство люфтваффе в воздухе становилось все более призрачным. О том, что ждет немцев в городе, который они разрушили, как Карфаген, думать не хотелось. Слишком мерзко становилось от перспектив, возникающих в мыслях Карла.

Совсем немного времени отделяло его от тех дней, когда казалось, что вот-вот блистательная победа завершит кампанию войны в России. Но за это время жизнь преподнесла ему несколько серьезных уроков, заставив другими глазами посмотреть на будущее.

Умолкли в июле русские соловьи, а об индийских павлинах теперь, в сентябре, он уже не думал. Все меньше верилось даже в то, что сможет выбраться живым из гигантской мясорубки, грохотавшей у берегов Волги.

2

Возвратившись из очередного полета, Карл увидел разрывы бомб на стоянке самолетов соседнего отряда. Он взглянул вверх. На большой высоте, окруженное дымками зенитных разрывов, плыло звено «петляковых».

Горючее у пары фон Риттена было на исходе, да они бы и не смогли забраться на высоту русских без кислородных масок, которые давно перестали брать в полет как ненужные атрибуты, загромождающие тесные кабины. Все бои немецкие истребители вели ниже трех тысяч метров. Выше – избегали, ибо там «мессершмитты» уступали «якам» в маневренности.

После приземления увидели результаты визита «петляковых». Полностью сгорело два «мессершмитта», пять машин требовали ремонта. Были и жертвы среди личного состава – погиб летчик и три авиаспециалиста.

Похороны Келленберг организовал в конце летного дня. В могилы вместе с гробами опустили опечатанные бутылки из-под шампанского с краткими сведениями о покойниках. Их не хотели пускать по волнам времени безымянными в надежде, что после победы останки павших перенесут в фатерлянд.

Прогремел салют, и живые разошлись на отдых, чтобы набраться сил перед завтрашней дракой. Каждый в душе надеялся, что всевышний сбережет его от участи камерадов, зарытых в иссушенную, потрескавшуюся сталинградскую землю.

– Ты что такой задумчивый? – спросил Карл у Эрвина, молча шагавшего рядом. – Устал?

Тот отрицательно покачал головой.

– Ты знал лейтенанта графа Генриха фон Эйнзиделя? – спросил Эрвин.

– Ну как же, этот мальчик из эскадры «Удет» строил из себя великого аса… Говорят, что ему фюрер презентовал какой-то особый «мессершмитт».

– По-моему, он больше гордился тем, что является правнуком Бисмарка.

– Что ты его вспомнил? Он погиб в начале сентября. Об этом писали в «Фолыкишер-Беобахтен».

– На, почитай, что потомок «железного канцлера» пишет из русского плена.

Эрвин достал из кармана сложенную вчетверо советскую листовку, напечатанную синей краской.

Карл внимательно прочитал ее, посмотрел на фотографии, изображающие графа Эйнзиделя на прогулке с другими летчиками и в столовой во время его непринужденной беседы с комендантом лагеря.

– Оказывается, это брехня, что русские расстреливают всех пленных немцев. Что ты думаешь об этом, Карл?

Фн Риттен чиркнул зажигалкой, поднес пламя к уголку листовки и молча смотрел, как бумага обугливается.

– Ладно, Эрвин, – ушел он от прямого ответа, переводя все в шутку, – не забывай солдатской памятки, где в первом параграфе говорится: «Утром, днем или ночью всегда думай о фюрере, пусть другие мысли не тревожат тебя, знай: он думает и делает за тебя. Ты должен только действовать».

Эрвин пожал плечами, закурил и шел до самой столовой молча.

3

20 сентября Карл вернулся на аэродром и, как обычно, открутив на бреющем полете восходящую бочку, оповестил об очередной воздушной победе.

Заруливая, увидел у своего капонира почти всех летчиков отряда.

«Что случилось?» – встревоженно подумал он. Быстро выпрыгнув из кабины, приготовился услышать неприятность, но по заговорщическому лицу Эрвина и улыбкам пилотов понял, что здесь что-то другое. Стоявшие стенкой летчики раздвинулись, и Карл увидел поставленную вертикально бензиновую бочку, накрытую чистой салфеткой, на которой стояли букет астр и две поблескивающие фольгой бутылки французского шампанского.

– Боже мой! – догадался Карл и, пожимая руки поздравлявших, сказал: – Совершенно забыл, что мне сегодня исполнилось двадцать шесть.

– Келленберг освободил наш отряд от полетов, – передал ему Эрвин приятное известие.

– Подать сюда бокалы! – распорядился Карл.

Бокалов на аэродроме не оказалось. Шампанское разлили в алюминиевые солдатские кружки.

Шипучий напиток воскресил в памяти прекрасные, победные дни лета сорокового. От веселой болтовни летчиков отвлек появившийся автомобиль командира авиагруппы.

– Внимание! – предупредил Карл и, увидев, что из машины вышел генерал Рихтгофен, сопровождаемый Келлонбергом, рявкнул: – Смирно!

– Постройте отряд, – приказал Келленберг Эрвину Штпммерману, – а вы, фон Риттен, подойдите сюда.

– Я специально залетел на ваш аэродром, – сказал Рихтгофен, принимая от своего адъютанта орденскую коробку. – За боевые заслуги перед рейхом и немецким народом фюрер наградил гауптмана барона фон Риттена Рыцарским крестом. Мне особенно приятно вручить награду в день его рождения.

Рихтгофен завязал на шее Карла черно-бело-красную ленту, на которой висел крест размером покрупнее Железного.

– Желаю, фон Риттен, украсить его золотыми дубовыми листьями. – пожелал генерал-полковник, пожимая его руку.

Этот великолепно начатый день Карл и Эрвин закончили в офицерском казино, оборудованном в бывшей хуторской школе.

А назавтра снова началась адская работа в дымном, густо насыщенном смертью небе Сталинграда.

Через неделю «мессершмитт» Карла напоролся на веер разлетающихся осколков зенитного снаряда. Раненный в ногу и плечо, истекая кровью, он сообразил, что единственный шанс на спасение его ждет на ближайшем аэродроме. Только там ему могли оказать медицинскую помощь. Выброситься же с парашютом означало изойти кровью, пока его подберут санитары. Кое-как, на последних обрывках сознания, он приземлил свой продырявленный «мессершмитт». Уже на пробеге его захлестнула серая пелена безразличия и унесла в непонятный, зыбкий, без конца и края темный омут.

Очнулся Карл в госпитале, после того как его «дозаправили» двумя литрами чужой крови. Здесь, в тихой палате, он осознал, как издерган и устал от пережитого. Оказалось, что от войны в больших дозах могло затошнить любого нибелунга.

Первое письмо, которое он отправил из госпиталя, начиналось словами «милая Луиза». Ответ он ждал с таким нетерпением, как будто в нем заключалось решение его судьбы. И когда наконец он дождался его, то обрадовался больше, чем новости, которую сообщил навестивший его Келленберг. Карлу присвоили звание майора.

Раны его оказались не опасными для жизни, но большая потеря крови и нервное истощение требовали длительного лечения. Карл с грустью признался сам себе, что доволен случившимся и не слишком торопится покидать госпитальные стены. Здесь он имел главное, что начал ценить, – покой и безопасность. Когда здоровье Карла улучшилось, его отправили в госпиталь, находящийся в Крыму.

4

После завтрака Карл направился к морю. Он второй день обходился без костылей, которые ему заменила трость с резиновым наконечником. Русский осколок, продырявившяй мягкую ткань ноги, к счастью, не задел костей и сухожилий. Рана почти затянулась, но наступать на ногу было неприятно, хотя врачи и рекомендовали расхаживать ее. Два других осколка, извлеченных хирургом из плеча, были чуть крупнее заячьей дроби и причинили Карлу лишь обильное кровоизлияние. Раны от них зажили быстро и почти не беспокоили. Гораздо хуже было общее самочувствие. Слабость и головокружение еще частенько напоминали о себе, укладывая в надоевшую постель.

Сегодня Карл чувствовал себя лучше, чем накануне. Возможно, этим он был обязан долгожданному письму Луизы, которое он получил вчера вечером.

Осторожно спустившись по аллее, обсаженной кипарисами он вышел к морю. Татарин-садовник, поливавший клумбу с разноцветными астрами, поставил лейку на землю и, приложив правую руку к груди, поклонился Карлу:

– Салам алейкум, эффенди майор!

– Доброе утро, – ответил Карл, удивившись: «Откуда он узнал мое новое звание, ведь я в пижаме?»

В Крыму стояли последние дни бархатного сезона, со всеми его атрибутами: теплое море, ласковое солнце, утратившее летнюю свирепость, густая синь безоблачного неба, пронизанного серебристыми нитями летящей паутины.

На пляже он выбрал шезлонг, стоящий подальше от шумной компании выздоравливающих офицеров, игравших в скат. С каким удовольствием Карл поплавал бы в море, не будь на нем доброго десятка метров бинта. Он снял пижаму и подставил солнцу бледное тело, с которого успел сойти африканский загар. Затем раскрыл иллюстрированный журнал, прихваченный в палате. С обложки улыбались егеря – «эдельвейсы», водрузившие знамя рейха на заснеженную вершину Эльбруса. На последующих страницах – тоже улыбки: улыбались пехотинцы в стальных касках с автоматами в загорелых руках; рукава солдатских рубах закатаны до локтя, воротники расстегнуты, сзади дымятся подбитые русские танки; улыбались бородатые парни с борта вернувшейся из похода субмарины; улыбался юный пилот, сидящий в кабине «юнкерса», улыбались призывно и загадочно красавицы медсестры, склонившиеся над восторженно-улыбчивыми ранеными героями.

Калейдоскоп улыбок, сладкая патока со всех страниц, А радоваться особенно было нечему. Наступление групп армий «Б» и «А» захлебнулось. Они прочно увязли под Сталинградом и в предгорьях Кавказа.

Бросив журнал на снятую пижаму, Карл закрыл глаза. Спокойное море едва слышно плескалось у берега, не заглушая шуршания крыльев чаек, пролетающих над ним. Временами их крылья, закрыв на мгновение солнце, отбрасывали тень на его лицо. И он ощущал ее даже с закрытыми глазами.

Близость прекрасного, вечного моря постепенно развеяла все тревоги. Его охватило чувство покоя и нервной расслабленности. Незаметно Карл уснул. Ему снилась Луиза, Раушен и те мирные дни, когда он еще не успел стать убийцей.

Проснувшись, несколько мгновений не мог сообразить, где он находится. И только открыв глаза, вернулся в мир действительности. По-видимому, его разбудил громкий разговор двух летчиков из соседней палаты:

– …Ну, еще месяц-два, и война закончится, – говорил рыжий обер-лейтенант своему соседу с перевязанной рукой. – Ты представляешь, если бы здесь, в Крыму, иметь усадьбу гектар на двести?..

«Шустрые парни, – подумал Карл, – пока война закончится, многим из нас поместья будут не нужны».

5

В начале ноября майор Карл фон Риттен выписался из госпиталя и, получив отпуск для поправки здоровья, уехал в Берлин.

Глядя в окно вагона, Карл пытался мечтать о прекрасном месяце отпуска, который он проведет с Луизой, но временами, помимо его желания, мысли возвращались к разговору с обгоревшим летчиком, положенным на его освободившуюся койку. Раненого привезли из-под Сталинграда.

– Как там? – спросил Карл, когда зашел попрощаться с соседями по палате.

– Плохо. Так плохо нам еще не было никогда.

Дрянные прогнозы, о которых Карл думал еще до своего ранения, начали сбываться.

КРАХ «БРИЛЛИАНТОВОЙ ПСАРНИ»

Глава 1

1

Берлин осенью 1942 года мало походил на тот город, который Карл знал раньше. Война наложила на него свою печать, сделав мрачным, настороженным, затаившимся в сырой тьме и опасливо прислушивающимся к вою сирен. Налеты англичан и русских еще не успели нанести ему большого ущерба, но частые тревоги, объявляемые при появлении стратегических бомбардировщиков над Германией, держали население столицы в постоянном нервном напряжении.

Дом фон Риттенов оставался полупустым. Баронесса Магда безвыездно жила в родовом поместье.

– Господин барон, как вы похудели! – ужаснулась горничная Грета, открывшая Карлу дверь.

– Ничего, за отпуск поправлюсь, – обнадежил ее Карл, потрепав по крепким ягодицам, туго обтянутым юбкой.

На телефонный звонок ответила сама Луиза:

– Карл, дорогой, я очень рада тебя видеть.

Договорились встретиться через час.

Луиза тоже слегка похудела, отчего глаза ее сделались больше.

– Я уж думал, что ты останешься в Швейцарии навсегда.

– Отец попытался это сделать, но нам не удалось сменить подданство. А как не хотелось уезжать из мира в войну. Насколько приятнее слушать звон коровьих колокольчиков на альпийских лугах, чем рев вражеских самолетов.

– Поужинаем в «Катакомбе», – предложил Карл, – там подают по-довоенному.

Луиза не возражала. Она была грустна и соглашалась на все предложения без энтузиазма и радости.

– Что с тобой? – спросил Карл, но она ответила вопросом на вопрос:

– Ты знаешь, что Герхард находится в охранном заключении?[71]71
  Охранное заключение – тюремное заключение идейных противников фашизма на неопределенный срок во имя «государственной безопасности».


[Закрыть]

– За что он угодил туда?

– Ему сначала инкриминировали уклонение от военной службы, а затем обвинили в расовой неполноценности. Отец Герхарда успел выехать в Швейцарию. Теперь он пытается сделать все возможное для его освобождения. – Луиза вздохнула: – До меня дошли слухи, что Герхард находится в Зонненбурге. Ты не мог бы узнать о его судьбе через своих знакомых? Нужно уточнить, где он.

Карл задумался:

– Сомневаюсь, что Гольдбергу можно чем-то помочь. И потом, если делать это открыто, можно испортить свою репутацию. Но для тебя я попытаюсь.

– Спасибо. – Луиза поцеловала его в щеку. – Мне очень жаль Герхарда, он был талантливым человеком. Мои родители любили его.

– А ты?

– Я? У нас с ним были совсем другие отношения, чем с тобой. Я к нему относилась скорее как к брату.

Вечером Карл позвонил Лотте. Она была дома.

– Здравствуй, Карл, я хочу тебя видеть. Приезжай завтра в парк Люстгартен. Спросишь меня в администрации выставки «Советский рай».

Карл читал об открытии этой антисоветской выставки в «Фолькишер-Беобахтен» еще на фронте. Павильоны ее сооружали солдаты СС. Они же и доставляли экспонаты.

По дороге в Люстгартен Карл услышал новость. Англо-американцы высадили десант в Северной Африке, «Туго теперь придется Роммелю», – подумал Карл и забыл об этом. Африка была далеко, и это событие не встревожило летчика. У него были свои заботы и неприятное поручение, в котором он не мог отказать Луизе.

– О, да ты стал кавалером Рыцарского креста, – заметила Лотта орден, висящий на шее Карла. – Конечно, разве теперь какая немка устоит перед таким героем? Наверное, поэтому ты такой бледный?

– Не угадала, Лотта, я в отпуске после ранения.

– Господи, как мне тебя, бедненького, жалко! Ну, а русские варвары ничего не отстрелили?

Карла коробил ее гестаповский цинизм, но он не забывал о цели своего посещения:

– Лотта, я много слышал о вашей выставке и хотел бы посмотреть ее, – пытался он сменить тему разговора.

– Для тебя я готова быть личным гидом.

Экспонаты были подобраны так, чтобы убедить посетителей выставки в дикости и варварстве народов, населяющих Россию, в их нищете и низком культурном уровне. На выставке были представлены образцы трофейного оружия и «макет советского города Минска» – кресты на могилах, вырытых прямо на улицах, избы, крытые соломой, помои и мусор, выбрасываемый на тротуары. Из сельскохозяйственных орудий были представлены серпы и деревянные сохи. Громадные фотографии русских солдат с топорами в руках…

По замыслу доктора Геббельса, посмотревший выставку должен был убедиться, что немецкий солдат в оккупированной России выполняет гуманную миссию, предотвращая угрозу нашествия с Востока диких завоевателей.

Лотта шла рядом, давая пояснения по экспонатам. Карл ее почти не слушал.

– Ну, а что ты мне привез в подарок из России? – Она с интересом посмотрела на него.

– Это сюрприз, – сказал Карл, соображая, что он ей презентует.

– Ты знаешь, что я через три дня именинница?

– Конечно знаю, – соврал Карл. «С чего же с ней начать разговор?»

– У меня соберутся приятели. Некоторые будут с женами. Ты должен быть обязательно.

– Непременно. Да, чуть не забыл, Лотта, у тебя есть кто-нибудь из знакомых парней в Зонненбурге?

– А зачем тебе? – насторожилась Лотта.

– Туда замели одного знакомого студента. Хотелось бы знать, насколько это серьезно.

– Наша контора таких справок не дает, – улыбнулась Лотта, прижимаясь к нему. – Ну да ладно, у меня будет в гостях помощник коменданта Зонненбурга. Я вас познакомлю, а твое дело его расколоть.

– Спасибо, девочка! – Карл привлек ее к себе.

– До послезавтра, – сказала Лотта, – не размажь мне губы.

Из Люстгартена Карл уехал в ресторан «Адлон», где у него была назначена встреча с Фрицем Ешоннеком, обещавшим ему содействие в переводе в Берлинскую ПВО.

В штабе ВВС, куда Карла пригласили вскоре после приезда в Берлин, ему вручили предписание после отпуска убыть в авиагруппу, базирующуюся под Богучаром. Он туда был назначен с повышением, на должность заместителя командира авиагруппы. Карлу очень не хотелось расставаться с «псами» из группы Келленберга, но еще больше не хотелось возвращаться в Россию.

2

На звонок Карла дверь открыла Лотта.

– Поздравляю именинницу, желаю ей оставаться вечно юной и такой же прекрасной. – Карл извлек из футляра изумрудный кулон и надел на шею Лотты. – Он прекрасно подходит к цвету твоих зеленых глаз.

– О, Карлхен, дорогой, большое спасибо! – Лотта, чмокнув его в щеку, метнулась к зеркалу, у которого стоял детина в эсэсовской форме, приводя в порядок прическу.

– Мартин, – попросила Лотта, – уступи мне место, ты и так красив. Иди познакомься с моим приятелем Карлом фон Риттеном.

Карл снял шинель и подошел к вешалке, около которой стоял столик, заваленный черными лакированными портупеями и блестящими кобурами парабеллумов.

– Добрый вечер, – сказал верзила. – Гауптштурмфюрер Мартин Диппель, помощник коменданта Зонненбурга.

Карл назвал себя. «Однако она выполняет обещанное», – подумал он. Зверь прибежал к ловцу. Карл внимательно посмотрел на Диппеля. На его мундире поблескивал Железный крест. «А он побывал на фронте». Знак за ранение и значок участника рукопашного боя окончательно рассеивали сомнения на этот счет. – Рад познакомиться с фронтовиком. Где воевал?

– Закончил под Ельней. Какой-то снайпер Иван подпортил мне шкуру.

Карл предложил болгарскую сигарету.

– Спасибо, – сказал Диппель, понюхав табак. – Лотта просила представить тебя гостям. Ей самой нужно встретить шефа.

По дороге в гостиную Диппель поинтересовался:

– Ты тот самый фон Риттен, о котором департамент доктора Геббельса сочиняет саги, словно о новом Зигфриде?

Ошарашенный бесцеремонностью нового знакомого, Карл пожал плечами.

Диппель не унимался:

– Ты что, в самом деле такой герой, как о тебе пишут, или они прибрехали лишку?

Карл решил быть откровенным:

– По-моему, не обошлось без преувеличений.

Эсэсовец захохотал и потрепал Карла по спине:

– А ты, парень, мне нравишься. Пойдем познакомимся с нашими.

«Черт меня дернул приехать сюда», – думал Карл, слушая топорный юмор новоявленных нибелунгов. Он себя чувствовал не в своей тарелке среди надменно-воинственных лиц, отлично сшитых мундиров с одиночными погонами и «разящими молниями» в петлицах. В глазах их дам читался насмешливый вопрос и сочувствие: «Очередной поклонник Лотты? Бедняга! Она потеряла им счет».

Хозяйка сидела во главе стола со своим шефом – штандартенфюрером СС Фогелейном и его белокурой спутницей.

– Невеста Фогелейна – Гретль, сестра Евы Браун, – шепнул Мартин Диппель Карлу. – Далеко пойдет наш шеф. Хотел бы я иметь такого зятька…

Гости, собравшиеся на именины, не церемонились. Девушки в накрахмаленных передниках и наколках, приглашенные для обслуживания гостей, еле успевали выставлять на стол бутылки с напитками.

Фогелейн, сославшись на дела, уехал с невестой раньше всех. После их отъезда веселье приобрело еще более непринужденный характер. Заглушая пьяный гомон, оберштурмфюрер пытался запеть скабрезную солдатскую песню:

– Аннемари, и ты не находишь себе мужа!

На певца цыкнули старшие, и он замолчал.

– Рановато, Пауль! – крикнул ему через стол Мартин, сидевший рядом с Карлом.

В гостиной устроили танцы. Дам на всех желающих не хватало. Несколько человек остались за столом, продолжая наливаться шнапсом. Мартин начал тискать хорошеньких официанток.

Исполняя долг вежливости, Карл станцевал с Лоттой блюз, а затем вернулся к Диппелю. Мартин весь вечер лил шнапс в себя, как в бочку, оставаясь трезвым, и только бледнел лицом. К полуночи, когда начали разъезжаться изрядно охмелевшие гости, Диппель только достиг той черты, за которой человеческий организм перестает оказывать сопротивление алкоголю. Румянец полностью сошел с его лица, зрачки расширились.

– Пойдем на балкон, подышим.

«С чего же начать разговор о Гольдберге?» – думал Карл.

Приподняв тяжелое кресло с уснувшим на нем эсэсовцем, Мартин поставил его в сторону, освободив подход к балконной двери.

– Ну и здоров же ты, Мартин, как бык, – польстил ему Карл, – и чего тебя занесло в СС? Из тебя бы получился великолепный пилот. Ты здоров, храбр, агрессивен. А это именно те качества, без которых нет летчика-истребителя.

– Что верно, то верно. Из-за того, что люблю драться, я и поступил в СС. Тебе не приходилось бывать раньше на танцах в Вицлебене?

– Нет, я живу далековато – на Виттенберг-плац.

– В Вицлебене и Шарлоттенбурге я был королем танцзалов. Их владельцы платили нам дань, иначе я со своими дружками мог там все разнести и сорвать танцульки. – Диппель поежился: – Пойдем в помещение, а то еще простудимся.

Выпили по бокалу рейнского, и Мартин продолжал рассказ:

– А потом я со своей шайкой начал помогать штурмовикам разгонять собрания коммунистов, социалистов и «рейхсбаннеров».[72]72
  «Рейхсбаннеры» – члены отрядов социал-демократической партии Германии.


[Закрыть] Я был тогда парень беспартийный и дрался с коммунистами не за идеи, а за марки. Однажды в потасовке я подколол ножом одного «рейхсбаннера». Дело запахло тюремной парашей, но меня выручила парни из «щугцштаффельн».[73]73
  «Шутцштаффельн» – охранные отряды фашистских лидеров, впоследствии играли роль жандармерии. По первым буквам – СС.


[Закрыть]

– Оказывается, ты старый борец!

Дяппель заглотал наживку.

– Ну, а ты думал! Я вовремя понял, что черная форма мне больше к лицу, чем коричневая. В «ночь длинных ножей»[74]74
  «Ночь длинных ножей» – так называли в Германии ночь на 30 июня 1934 года, когда Гитлер физически уничтожил своих политических противников, стремившихся к власти: руководителя штурмовых отрядов Рема и его сторонников.


[Закрыть] я потрудился на славу. О, то была веселенькая ночка! Я как вспомню, так еще и сейчас мороз дерет по коже… Мы примчались в отель «Гансеэльбауэр» перед рассветом. Оказалось, что Рем и его парни, вместо того чтобы «точить свои длинные ножи»,[75]75
  Намек на слова из любимой песни штурмовиков.


[Закрыть] дрыхли мертвецким сном. Пустых бутылок в каждом номере было много…

Мартин замолчал. Левое веко его задергалось от нервного тика, но, видимо, гестаповцу хотелось выговориться, чтобы избавиться от тяготивших его воспоминаний.

– Первым, кого пристрелил майор Бух, был фюрер силезских штурмовиков Гейнес… Потом прикончили еще нескольких, а остальные позволили надеть на себя наручники.

– А почему СС почти перестали носить черную форму? – спросил Карл, пытаясь увести разговор в сторону от опасной темы.

– Не перебивай, – недовольно поморщился Диппель, – это в Европе можно было воевать в парадных мундирах и белых перчатках. В России нам пришлось переодеться в хаки и маскхалаты. – Диппель, отхлебнув из бокала, снова вернулся к своей теме: – Но самая крупная дичь досталась не мне и не красавчику Ягвицу, а Вальтеру Буху. Это он лично прикончил Рема в тюрьме Штадельхейм.

Мартин привлек к себе Карла и прошептал ему на ухо:

– Сам фюрер наблюдал за его работой. Вальтер ее выполнил отлично. С тех пор он верховный судья партии. – Мартин бухнул кулачищем по столу, несколько фужеров, подпрыгнув, опрокинулись набок. – Фюрер доверяет ему больше, чем нашему Гиммлеру. – Невменяемый Диппель выбалтывал вещи, которых Карл не имел права знать. Прикинувшись вдребезги пьяным, он уронил голову на руки.

Диппель потряс его за плечо:

– Карл, Карл, ты меня слышишь?

Карл что-то промычал, открывая глаза.

– Хочешь, дам таблетку, которая мозги прочищает? Диппель бросил себе а рот несколько драже в запил вином. Карл последовал его примеру и с удивлением почувствовал, что начинает избавляться от пьяной одури.

– Слушай, Мартин, о чем мы с тобой говорили? Всю память отбнло. Да, так почему ты не захотел идти в летчики?

Диппель пытливо посмотрел на Карла: помнит ли фон Риттен, что он ему наболтал пять минут назад? Но тот продолжал бубнить свое:

– Нет, Мартин, ты болван, что не пошел в авиацию. В СС ты не заслужишь и четверти тех наград, которые тебе отломились бы в люфтваффе.

– А я, парень, плевать хотел на твои награды и славу! Для меня лучшая награда в том, что мне доверено защищать единство и расовую чистоту германского народа от происков всемирного еврейства. СС – это правая рука фюрера, беспощадно карающая врагов рейха.

– А я бы не смог служить в охране, – сказал Карл, отдышавшись. – Что за удовольствие быть тюремным сторожем? Любоваться небритыми физиономиями уголовных подонков и нюхать вонь, которая идет от них. Уверен, что вы их в баню каждый день не водите, зато на работе они потеют ежедневно.

– Карлхен, ты погано знаешь предмет, о котором ведешь речь. В моем лагере почти нет уголовников, а те единицы, что остались, работают помощниками у лагерной администрации. В блоках нашего Зонненбурга тысячи идейных врагов рейха. Благодаря лагерному режиму их с каждым месяцем становится все меньше. На освобождающиеся места приходят люди, не имеющие права находиться среди немецкого народа: нытики, которым не нравится новый порядок, бывшие социалисты, евреи.

В гостиной танцевальная музыка сменилась военными маршами. Затем кто-то поставил «Песню о Хорсте Весселе». Несколько пьяных голосов начали подтягивать, не считаясь с тем, что наступила глубокая ночь, а окна квартиры открыты настежь, чтобы проветрить прокуренное помещение.

– Все равно, Мартин, скучно в твоем лагере. У нас веселее: полеты, воздушные бои. Каждая воздушная драка щекочет нервы. К тому же люфтваффе дышат чистым воздухом, на аэродроме и в полете…

– Ишь ты, чистоплюй какой. Жри! – Диппель подвинул бокал к Карлу.

С Мартина окончательно сполз весь налет цивилизации. Сейчас рядом с Карлом сидел пьяный, грубый тюремщик, хвастающийся особым положением:

– Мы – опора третьего рейха. Мы внушаем ужас врагам фюрера. Каждый «лагерный номер» знает, что его судьба заключена в обойме моего «люгера». Власть моя над ними неограниченна. Мы забираем у врагов фюрера все: свободу, имущество, детей, а то и саму жизнь.

– А зачем вам дети?

– Мы их перевоспитываем в специальных детдомах, а затем в «Гитлерюгенде». Из детей социалистов могут получаться неплохие «наци».

Диппель выдавил последние капли из бутылки в свой бокал:

– Ты щенок, майор, по сравнению со мной, несмотря на все твои ордена и награды. Да ты не обижайся, – сказал он, увидев нахмуренное лицо Карла.

«И чего ради я терплю общество этого скота?» – думал он, глядя на красные пятна румянца, вернувшиеся на лицо Диппеля.

– Твоя власть, Карл, распространяется только на подчиненных, вдобавок она ограничена Уставом. Я же обладаю над «номерами» властью неограниченной. Поэтому я позволяю иногда пошутить себе и своим парням. Мы рисуем краской приговоренному к смерти генеральские лампасы и дня три-четыре оказываем ему соответствующие почести. Ему козыряют даже офицеры. Видишь, я имею право производить в «генералы» и затем переселить в другой мир «его превосходительство».

Карлу была противна хвастливая болтовня пьяного Диппеля. Выжидая удобного момента для выполнения поручения Луизы, он невольно заглядывал за приоткрытый занавес, куда допускались только лица, принадлежавшие к «черной элите». Это было достаточно страшно.

– Мы устраиваем петушиные бои между заключенными. Знаешь, что это такое? – продолжал Диппель.

– Понятия не имею.

– Как-нибудь я тебе покажу их. Потом устраиваем концерты и пляски под аккомпанемент плетей. Тоже забавно! А несколько дней назад я одного еврея-скульптора заставил слепить из человеческих экскрементов богиню Венеру. Такую же безрукую, как на картинке в учебнике истории. И ты думаешь что? Слепил, гад! Правда, я ему разрешил в раствор глины добавить, а то плохо держалось на каркасе. Хочешь, я тебе ее подарю? Она там и стоит, возле нужника. А воняет от нее! – И Диппель закашлялся от смеха: вино попало не в то горло.

– Спасибо, Мартин. Я не собираю такие произведения искусства. Слушай, а ты не помнишь фамилии этого скульптора?

– Этого еврея? Гольдберг, вот почему он с «золотом» и возится.[76]76
  Фамилия Гольдберг состоит из немецких слов «золото» и «гора».


[Закрыть]

– Его зовут не Герхард?

– Да, действительно, его звали Герхардом, пока он не стал номером 803658. Видишь, какая у меня память?

«Бедный Герхард, и это выпало на твою долю?!» – Карлу вспомнились его красивые руки с сильными кистями и тонкое, одухотворенное лицо.

– Я был знаком с ним раньше, но не знал, что он еврей.

– Наполовину.

– Какую же опасность для рейха может представлять этот Гольдберг? У него больное сердце. Поэтому его и не призвали на военную службу.

– Симуляция. Подкуп врачей. Кстати, они тоже сидят в моем лагере. Причин для охранного заключения номера 803658 вполне достаточно: уклонение от службы в вермахте, антивоенная болтовня, отрицательно влияющая на окружающих, и еврейское происхождение. А последним все сказано. – Диппель процитировал: – «Евреи, существа другой расы, это зло в обличье человека, бесконечно могущественное, бесконечно изворотливое и бесконечно вредное».