Текст книги "Конец «Гончих псов»"

Автор книги: Анатолий Иванкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Это была, конечно, только капля в море устаревшей техники, находившейся на вооружении Советских ВВС. Разумеется, нужно было и время для переучивания личного состава на новую технику. Но главное было в том, что заводы приступили к серийному выпуску тех боевых машин, которые со временем скажут вермахту свое веское слово.

Глава третья

1

После отпуска авиагруппа Келленберга убыла в Лейпциг, где получила на заводе новенькие «Мессершмитты-109». Теперь в отряде Карла командирами звеньев стали лейтенанты Ганс Хенске и Руди Шмидт, а Эрвин Штиммерман был назначен его заместителем. Отряд пополнился молодежью, пришедшей взамен пилотов, погибших над Англией.

Ведомым себе Карл выбрал унтер-фельдфебеля Гейнца Бюттнера, нахального и бесстрашного парня, который ухитрился заслужить Железный крест в девятнадцать лет.

Зима прошла в тренировочных полетах по освоению Ме-109е, а весной они отправились в «турне» по Балканским странам. Вслед за Францией наступил черед познакомиться с германским оккупационным режимом Югославии и Греции.

Балканская кампания пошла на пользу боевой сколоченности авиагруппы Келленберга, чуть не на половину разбавленной молодыми летчиками. Слетав на штурмовку беззащитного Белграда и погонявшись за немногочисленными «харрикейнами» над Пелопоннесом и голубыми водами Эгейского моря, они, как молодые волчата, познавшие запах крови, влились в стаю.

В первых числах июня собравшаяся в один кулак истребительная эскадра «Хорст Вессель» была перебазирована на восточные аэродромы «Генерал-губернаторства».[53]53
  Название восточной части Польши, не вошедшей в состав рейха.


[Закрыть]

2

Чем ближе подходило время начала осуществления плана «Барбаросса», тем большее беспокойство испытывал Гитлер. Он не сомневался в успехе блицкрига против России, но насколько он был бы увереннее, посылая дивизии на Восток, если бы на островах сидела присмиревшая Англия, связанная по рукам мирным договором с Германией.

Весной он начал новую серию жесточайших бомбежек Британских островов, считая, что подтолкнет ими Англию, как коленом, к столу мирных переговоров. Когда это не принесло результатов, Гитлер решился на последнее средство.

12 мая с аэродрома, расположенного на западе Германии, ночью стартовал «мессершмитт», пилотируемый человеком, не слишком уверенным в своем летном мастерстве. Он прибыл на аэродром в сопровождении командира авиагруппы. У этого человека на комбинезоне не было знаков различия, но, по-видимому, он был большим бонзой, раз командир авиагруппы оказывал ему всяческие знаки уважения. На костлявом лице инкогнито застыла несмываемая печать высокомерия, но глубоко посаженные глаза, почти скрытые густыми черными бровями, были неспокойны. По его поведению можно было догадаться, что он взялся за дело, исход которого оставался не ясен.

Взлетевший самолет быстро растворился в темноте. «Мессершмитт» пилотировал ас первой мировой войны Рудольф Гесс, единственный друг фюрера, которому разрешалось к нему обращаться на «ты».

Глубокой ночью армейский патруль в Шотландии задержал летчика, получившего травму при приземлении с парашютом. Поврежденная нога не позволила ему удалиться далеко от обломков «мессершмитта». После ареста он назвал себя и попросил доставить в Лондон для встречи с кем-либо из членов правительства. Но переговоров на высоком уровне не получилось. После допроса Гесс был препровожден в тюрьму.

Узнав о провале миссии Гесса, фюрер приказал объявить его сумасшедшим и расстрелять лиц, способствующих его «побегу». «Тем хуже для вас, мистер Черчилль. Вы еще раз оттолкнули мою руку. Я этого никогда не прощу Англии! Я достану до вас из Москвы!» – Гитлер в ярости грыз ногти. Даже люди из ближайшего окружения в этот день сторонились его.

3

На совещании в Бергхофе, где Гитлер ознакомил своих фельдмаршалов с планом «Барбаросса», они не удержались от восторженных возгласов, а обезумевший от радости рейхсмаршал Геринг взобрался на стол и учинил каннибальскую пляску. Зрелище было малопривлекательным: тучный человек топал слоновьими ножищами в лакированных сапогах, испуская восторженные вопли. Все давно привыкли к эксцентричным выходкам «наци номер два» и этому не удивлялись.

Поднятием руки Гитлер успокоил расходившиеся страсти и продолжил совещание.

Фюрер говорил, расхаживая по кабинету. Хотя на трибуне лежали какие-то пометки, написанные крупными буквами, он ни разу не взглянул на свои каракули («сверхчеловек» писал детским почерком).

– На первом этапе войны с Россией, – говорил Гитлер ровным голосом, – мы используем всю нашу авиацию. Поэтому приказываю эскадры перебросить на восток согласно планам передислокации. Против Англии мы оставим заслоны из минимального числа истребителей. Посла разгрома русской армии в приграничном сражении мы вернем бомбардировочные эскадры и часть истребителей назад во Францию и Фландрию. На востоке мы оставим только соединения, которые будут непосредственно поддерживать войска. Я имею в виду пикировщиков, военно-транспортную авиацию и некоторое количество истребителей.

– Мой фюрер, – поднялся Геринг, выждав момент, когда Гитлер сделал паузу, – восемьсот самолетов в месяц, которые мы сейчас производим, явно недостаточно для войны с Россией. Нам нужно выпускать тысячу бомбардировщиков и тысячу истребителей в месяц. Тогда мы будем в состоянии господствовать в воздухе и выполнять все заявки наземных командиров.

Гитлер жестом попросил его сесть:

– Боеготовность русских ВВС в настоящее время оценивается нами как весьма ограниченная… Считаю, что русские попытаются преодолеть свою слабость, но темпы нарастания мощи будут «азиатскими» из-за их организационного несовершенства. До конца сорок первого года мы обойдемся без развертывания авиационной промышленности. А в случае необходимости я прикажу демобилизовать из сухопутных сил полмиллиона человек и переброшу их на авиационные заводы.

Геринг беззвучно захлопал в ладоши, выражая радостное согласие со словами фюрера. Но Удет, на ком лежала ответственность за обеспечение ВВС самолетами, сжал губы и еще больше замкнулся. Он представлял, во что обойдется это решение Германии, если вместо блицкрига начнется большая война с Россией. После этого Гитлер ознакомил присутствующих с директивой по боевому использованию авиации. Нового в ней было мало. Рекомендовалось придерживаться тех методов, которые оправдали себя в «молниеносных войнах» на западе:

– 1-й Воздушный флот должен действовать с группой армий «Центр» на направлении Восточная Пруссия – Ленинград;

– 2-й флот – на направлении Польша – Москва;

– 4-й флот – из Румынии на Крым, Днепр и Дон;

– 5-й флот с баз Норвегии и Финляндии должен оказывать помощь войскам, наступающим на Мурманск, и уничтожать морские конвои.

Закончив совещание, Гитлер взглянул на часы. Секундная стрелка мчалась по циферблату, с каждым скачком приближая «день J» – начало вторжения в Россию.

На миг Гитлеру сделалось страшно от своего решения. Он вытер холодный пот с побледневшего лица и тут же взял себя в руки. Ведь генеральный штаб скрупулезно подсчитал все. Россия не сможет выдержать ударов его танковых дивизий, которые войдут в ее тело, как входит нож в сливочное масло. «Россия – это колосс на глиняных ногах», – внушал он себе, пытаясь обрести былую уверенность.

Кивком Гитлер отпустил собравшихся. Ему захотелось побродить по лужайке в одиночестве.

4

Аэродромный узел Демблин был забит «мессершмиттами» и «юнкерсами», но с запада подходили все новые группы «хейнкелей» и пикировщиков Ю-87.

– Герр оберст, – позвонил Келленберг командиру эскадры «Хорст Вессель», – нужно что-то предпринимать. На аэродроме стало тесно, как в гробу. Нас так загородили «штуками»,[54]54
  «Штука» – название Ю-87, st – sturm, ka – Kampffugzag – самолет-штурмовик.


[Закрыть] что по тревоге я не смогу вырулить для взлета.

Начальство быстро отреагировало на жалобу Келленберга и выставило его авиагруппу из Демблина на полевой аэродром, расположенный рядом с советской границей. Там жили в палатках и штабных автобусах без всяких удобств и развлечений.

Руди Шмидт уговорил Ганса Хенске прогуляться на хутор, расположенный неподалеку, «для организации женского вопроса». Вернулись они разочарованными. Оказывается, всех поляков отселили от границы, и на хуторе они нашли только дряхлого деда, не понимающего ни слова понемецки.

Километрах в семи от аэродрома протекал Буг, за которым в бинокль можно было различить форты русской крепости Брест-Литовск.[55]55
  Устаревшее название Бреста, нанесенное на германские карты.


[Закрыть] Укрепления, сложенные из красного кирпича, чем-то напоминали Карлу кенигсбергские форты «Принц Альберт» и «Принцесса Луиза».

На советской территории было спокойно: не заметно, чтобы к границе подтягивались войска. Зато на немецкой стороне все леса и населенные пункты забили пехота, танки, артиллерия.

Как-то Келленберг посадил летчиков в автобусы. Съездили на Буг, где искупались вблизи пограничного поста. Полдня загорали и плавали, чувствуя на себе настороженные взгляды советских солдат в зеленых фуражках.

Противоположный берег был пуст, если не считать пограничных патрулей, изредка проходящих вдоль берега. Служебной собаке, которую вел на поводке солдат, не понравилось оживление на другом берегу, и она пыталась залаять на них, но пограничник поспешил ее успокоить. Перед отъездом на аэродром глушили рыбу толовыми шашками и гранатами. Эрвин заметил:

– Карл, а ведь такие забавы на пограничной реке похожи на провокацию.

– Возможно. Но я сам слышал, как унтерштурмфюрер СС приказал начальнику пограничного поста выдать нам гранаты.

– Будет дипломатическая нота.

– Едва ли. Русские, по всему видно, не хотят усложнять взаимоотношения с нами.

– Все равно скоро что-то произойдет… Видишь, сколько войск нагнали? Как в прошлом мае на голландской границе.

Однажды в полдень, расстелив самолетный чехол, они загорали за хвостами «мессершмиттов». Фон Риттен, пригревшись, начал дремать.

– Карл, посмотри вверх, – окликнул его Эрвин.

Он открыл глаза и взглянул туда, откуда слышалось приглушенное расстоянием гудение нескольких авиационных моторов. На большой высоте виднелся белый силуэтик «Хейнкеля-111», разматывавшего за собой серебряную нить инверсионного следа. Рядом с ним висели три едва заметных глазу советских истребителя, обозначавших себя такими же четкими, но более тонкими следами. Это разведчик возвращался из полета в Россию, эскортируемый истребителями И-16. Вежливо проводив «гостя» до границы, советские летчики резко развернулись, чтобы не нарушить чужое воздушное пространство.

– Залети сюда Иван, мы бы его мигом ссадили, – по слышался голос Руди Шмидта, – а они по нашим не стреляют.

– У нас с ними договор о дружбе на десять лет, – ответил ему Хенске.

– А зачем нас сюда стянули со всей Европы, ты думаешь – на отдых? – возразил Руди. – Мой нос чует, что запахло жареным. Вот где орденов нахватаем!

– Смотри не нахватай полон рот земли, – посоветовал ему приятель. После того как Ганса подбили над Лондоном, он не слишком рвался в драку. По дороге через Ла-Манш он набрался столько острых ощущений, что ему должно хватить их на несколько лет.

Карл и Эрвин молча слушали летчиков. Было тревожно. Если в битве за Англию они потеряли столько пилотов, то что ждет их здесь, в этой огромной и непонятной России? Такое же внутреннее напряжение, как перед прыжком на лыжах с высокого трамплина, чувствовали и другие летчики отряда. Они присмирели. Не было слышно смеха, и даже Руди вместо разговора о бабах толковал с Гансом о политике.

– Русские – это тупые варвары. Они нищие, хотя и живут на богатых землях. Они еще более грязные, чем поляки, и моются только по праздникам.

– Ерунду городишь. Я видел русских в Аусбурге, когда они покупали у нас «мессершмитты». Русские вполне приличные люди и хорошо одеты.

– Это они оделись у нас. А дома они ходят в холстинных рубахах и вместо обуви носят плетенные из коры корзинки. А тех, что приезжают к нам, за месяц до командировки начинают отмывать с мылом.

Молодые летчики, слушавшие этот разговор, засмеялись:

– Как же вы, лейтенант, там будете ходить к грязнулям?

После 20 июня напряженность усилилась еще больше. Люди ощущали неизбежность приближения грозных событий. Казалось, что они попали в штилевую зону, которая узкой полосой перемещается передгрозовым фронтом… Еще минута, полторы – и в неподвижных ветвях и листьях засвистит шквал, ломая сучья, а затем сверкнет молния и тяжелый гром обрушится на землю.

Во второй половине дня 21 июня зачитали обращение Гитлера к солдатам Восточного фронта. Когда стало ясно, что войны с Россией не избежать, люди примирились со своей судьбой. Они сделались спокойнее, как будто вместе с неизвестностью все самое страшное осталось позади, и начали исполнять свои обязанности более уверенно и четко.

Фон Риттен обошел все экипажи своего отряда, поговорил с механиками. Большинство из них считало, что война – это дело фюрера и высшего командования, а их дело – усердно выполнять свой долг. Если кого и мучали сомнения, то их прятали далеко от посторонних глаз.

5

Восточный фронт протянулся на тысячи километров через всю Европу от Ледовитого океана до Черного моря. На Кольском полуострове был полярный день, в Ленинграде – белые ночи, а на самом юге – чернильная темнота, хоть глаз выколи. Несмотря на это, командование определило одно и то же время для удара по русским аэродромам для всех Воздушных флотов.

Карлу не удалось поспать в эту ночь, и в кабину «мессершмитта» он забрался злой и раздраженный. Взлетать предстояло в темноте. На первый вылет задействовали летчиков-ночников, которых в отряде оказалось четыре человека. Команду на вылет дали, когда на востоке поблекли первые звезды. Мертвящую тишину нарушили первые вспышки запускаемых «Даймлер-Бенцев».

Взлет у Карла получился на редкость неудачный, ибо на полном газу из выхлопных патрубков выбилось такое слепящее пламя, что он, потеряв взлетные огни, уклонился и оторвался на ощупь. С трудом собрав свою шайку, бестолково метавшуюся над аэродромом, он повел ее в точку встречи с «Юнкерсами-88», которых они должны были опекать в этом вылете.

Бомбардировщики шли без бортовых огней, совсем неразличимые на фоне земли, утонувшей в рассветной мгле. Карл догадался снизиться ниже высоты их полета. Теперь черные силуэты рельефно вырисовывались на красном фоне зари. Жутью веяло от этих мрачных призраков, начиненных смертью. Граница осталась позади. Карл определил это по тускло сверкнувшей воде Буга. «А ведь сегодня воскресенье», – почему-то подумал он, когда бомбардировщики стали вытягиваться в колонну для сброса бомб по узкой цели. Внизу показался аэродром, на котором стояли серебристые СБ, выровненные по линейке. Это было удивительно. Война в Европе шла второй год, а здесь не было ни укрытий, ни зенитных батарей.

Штурманы-бомбардиры довольно ухмылялись. Лучшие цели им и не снились. И небо было как тетрадь прилежного ученика – без единой кляксы от зенитного разрыва. «Юнкерсы» делали последний заход на цель, когда в воздухе появилось пять тупоносых бипланов, с характерным изгибом верхнего крыла. Это были советские истребители И-153 «Чайка». Они с ходу ринулись на ближайншх «юнкерсов», расстреливая их реактивными снарядами.

Пока четверка «мессершмиттов» сближалась с ними, два «юнкерса» грохнулись на землю, а третий, дымя левым мотором, развернулся в сторону границы. Атакованный Карлом биплан заложил такой энергичный вираж, что буквально через несколько секунд сел бы им с Гансом на хвост, если бы они не ушли вверх, используя преимущество «мессершмиттов» в скорости.

Поспешно освободившись от остатка бомб, «юнкерсы» направились домой. Вслед за ними потянулись и «мессершмитты» прикрытия.

Глава четвертая

1

Капитан Андрей Рогачев стоял у своего самолета. Слегка ссутулясь, он положил тяжелые локти на консоль крыла и смотрел на закат, но мысли его были далеки от красоты великолепного зрелища, сотворенного природой. Их эскадрилье нынче пришлось подняться до рассвета, и потому этот июньский день, насыщенный многими делами и событиями, показался ему бесконечно длинным. Сегодня солнце ужасно долго карабкалось в зенит, словно пьяный пономарь на колокольню, а затем столь же долго сползало к горизонту. И теперь, когда его оранжевый диск, перемещаясь едва заметно для глаза по кронам деревьев, исчез за лесом, заря не спешила терять яркие краски, которые расстелила по закатному небу.

Даже в одиннадцатом часу вечера было еще настолько светло, что без труда можно было разглядеть стоящие вдоль опушки леса короткие, бочкообразные фюзеляжи «ястребков» И-16, накрытых ветвями для маскировки от наблюдения с воздуха.

Сегодня эскадрилья капитана Рогачева перелетела на передовой аэродром подскока, расположенный близ самой границы. Аэродром, а точнее, взлетная площадка располагалась на лесной поляне, с которой срочно убрали две скирды свежескошенного сена.

Их рассредоточили с забитого самолетами основного аэродрома базирования, когда над ними несколько раз пролетели нарушившие границу немецкие самолеты-разведчики. И Рогачев понимал, что эти меры предосторожности очень правильные, хотя лагерная жизнь в лесу не сулила больших радостей.

Днем ему пришлось много нервничать, да и сейчас вечер не принес душевного успокоения. Проводная связь со штабом полка за день рвалась трижды. Причину нарушения связи установить было не сложно – умышленный обрыв. Второй раз злоумышленники вырезали из телефонного кабеля метров сто – пришлось наращивать. При проверке неисправности линии связи в третий раз произошло ЧП. Телефонисты попали в засаду. Один боец был убит, а второй тяжело ранен. Связь восстановили, но диверсантам удалось скрыться в соседнем лесу. Теперь от этих бандитов можно было ожидать любой пакости.

Рогачев доложил в штаб о диверсии. Обещал прилететь на связном У-2 начальник особого отдела, но, по-видимому, ему помешали дела более серьезные.

– Инженер! – окликнул Рогачев высокого худощавого мужчину, который, собрав около себя техников звеньев, давал им указания на завтрашний день.

– Слушаю, товарищ командир, – произнес инженер густым басом.

– Убавь громкость, – попросил его Рогачев, морщась.

Он устал, и голова побаливала. Тот улыбнулся, но, видя, что капитан нахмурился, сразу стал серьезен.

– Вот что, товарищ Сергеев, дайте команду, чтобы все три «пускача»[56]56
  Пусковое устройство для раскрутки винта и запуска мотора. Монтировалось на автомобиле ГАЗ-АА.


[Закрыть] стояли у самолетов моего звена и чтобы их «хоботы» были сцеплены с храповыми муфтами винтов, а шоферы безотлучно находились в кабинах. Пусть спят на сиденьях – они у них пружинные.

– Есть! – ответил инженер вполголоса. – Я тоже приказал всему техническому составу спать на чехлах у своих машин, благо сена сколько хочешь.

– Правильно, – одобрил Рогачев, – мы и летчиков там же уложим на отдых.

К полуночи на самолетной стоянке установилась тишина. Из лесной чащи слышались лишь голос кукушки да редкие трели какого-то позднего соловья.

Рогачев вместе с политруком Козыревым проверил выставленные на ночь посты, а затем они разошлись по своим самолетам, где техники им приготовили из сена роскошные ложа, благоухающие увядшим разнотравьем.

Под крылом соседнего самолета спал, легонько посапывая, его брат Алешка. Высокое начальство пошло навстречу пожеланиям братьев служить в одной части, и после окончания авиашколы сержант Рогачев был направлен в полк, где командиром эскадрильи был его старший брат Андрей.

– Смотри, не избалуй парня! – предупредил командир полка комэска Рогачева.

– Товарищ майор, – заверил тот, – обещаю сделать из брата порядочного пилота.

– Давай, давай, – улыбнулся командир полка, – только никакого панибратства.

Андрей взял брата к себе ведомым, чтобы постоянно держать под контролем. Спрашивал он с него строже, чем с других. На людях братья держались официально, соблюдая субординацию. О доме, о своем личном им приходилось говорить очень редко, ибо редко приходилось бывать с глазу на глаз.

Из писем самого младшего брата – Сергея они знали, что и третий Рогачев уже учится в аэроклубе, спит и видит себя летчиком-истребителем.

А что здесь удивительного? Разве только его братья – все знакомые мальчишки заразились авиацией, когда, приехав в отпуск после спецкомандировки за Пиренеи, он рассказывал им о службе в авиации, о полетах. А разве могли кого оставить равнодушным темно-синяя форма или новенький орден Красного Знамени?

Несмотря на усталость, Андрею удалось, уснуть не сразу. Чувство тревоги, не оставлявшее его весь день, сейчас, ночью, даже обострилось. Оно угнетало неотвязно, словно ноющая зубная боль. Оснований для тревоги было сколько угодно, даже если отбросить присутствие в соседнем лесу диверсионной группы.

Фашистская Германия, которая всегда была злейшим врагом Советского Союза, затаилась совсем близко, за нешироким Бугом. И хоть с немцами был заключен пакт о ненападении – как можно верить Гитлеру, который нагнал своих войск к нашим границам? ТАСС успокоил, разъяснил, что войска выведены с Балкан на отдых… А за каким дьяволом они чуть ли не каждый день вторгаются в наше воздушное пространство? Совсем обнаглели из-за безнаказанности. Андрей вспомнил, как перехваченный им пилот «юнкерса» скалил в улыбке зубы и разводил руками – мол, что поделаешь, ошибся, уклонился от курса, а у самого фотолюки открыты – фотографирует. Наверняка среди этих улыбчивых есть и его знакомые по Испании… Так иной раз хотелось надавить на гашетку, но удерживал строжайший приказ – не поддаваться на провокации.

…А технику свою фашисты здорово обновили. «Юнкерс-88» – это не трехмоторные тихоходы Ю-52, которые бомбили жилые кварталы Мадрида. И «мессершмитты» свои они модернизировали. Теперь на И-16 за ними не угонишься, да и наши скорострельные пулеметы ШКАС калибра 7,62 мм стали слабоваты против их авиапушек и самолетной брони… А ведь из всей эскадрильи только один И-16 с пушечным вооружением – его самолет, а у остальных летчиков – пулеметы…

А тут еще эта проклятая диверсия на телефонной линии.

Но усталость взяла свое, и в первом часу Рогачев-старший забылся в чутком сне.

2

Перед рассветом выпала роса, но те, кто спал под самолетным чехлом или зарылся в сено, ее не заметили.

Сладок сон на заре, самый крепкий и освежающий. Комарье, что бесчинствовало всю ночь, угомонилось, стихло его противное гудение.

Когда звезды померкли и на востоке посветлело, в воздухе опять возник гул, но он не походил на комариный. Он шел с запада и был низкий, надрывный.

Часовой, ходивший с винтовкой вдоль стоянки, прислушался. Он понял, что это гудят самолеты, много самолетов, и что гудят они не по-нашему.

– Товарищ капитан, проснитесь! – подергал он Рогачева за сапог.

– Что такое? – пробормотал тот, садясь и потирая лицо руками, но, услышав шум чужих моторов, вскочил на ноги.

Гул накатывался из-за Буга. Рогачев понял, что подходит большая группа немецких самолетов.

– Подъем! – крикнул он во всю силу, срывая голос. – По самолетам! Запуск и взлет!

Через несколько секунд Андрей уже сидел в кабине своего «ястребка» и с помощью механика готовился к взлету.

Стартер, смонтированный на полуторке ГАЗ-АА, раскрутил винт самолета. Андрей включил зажигание, и мотор заработал, набирая обороты. «Пускач» быстро отъехал к следующему самолету.

В этот момент почти одновременно из кустарника взлетели, шипя, три желтые ракеты. Высветив небо, они оставили дымные следы, которые скрестились над стоянкой самолетов эскадрильи.

Фашистская агентура обозначила цель для бомбового удара. Вслед за желтыми полетели белые – осветительные.

Часовой, разбудивший Рогачева, в это время подходил к бензозаправщикам, стоявшим под деревьями.

Услышав близкий хлопок выстрела и шипение желтой ракеты, уходящей ввысь, он вскинул винтовку. При неверном свете ракет он разглядел фигуру человека, притаившегося за кустом.

Тщательно прицелившись, часовой спустил курок. Возможно, что этот убитый диверсант стал первым в грозном счете уничтоженных врагов в войне, которую скоро назовут Великой Отечественной.

Рогачев взлетел под свист сбрасываемых бомб. Когда они начали рваться на стоянке и взлетной полосе, в воздухе было уже три И-16. Остальным летчикам и техникам оставалось только укрыться в свежеотрытых щелях.

О том, что взлетел еще кто-то, Андрей не мог знать. Радио у него на самолете не было, а на фоне густой мглы, затянувшей землю, он не мог обнаружить своих ведомых. Поэтому он действовал в одиночку, рассчитывая только на себя. Все внимание Рогачева было приковано к девятке «Хейнкелей-111», которая, разворачиваясь, строила маневр для повторного удара по их аэродрому.

Зеленый И-16 совершенно терялся на фоне темневшего внизу леса, окутанного предрассветной мглой, поэтому Андрею удалось незамеченным почти вплотную подойти к массивной туше «хейнкеля» и дать длинную очередь по его моторам и кабине летчика. Зачадив словно заводская труба, «хейнкель» повалился вниз. Но Андрей не успел почувствовать радость победы, ибо тотчас он был обнаружен вражескими стрелками. Его И-16 оказался в сплетении доброго десятка пулеметных трасс, хлеставших из строя бомбардировщиков. Огненные жгуты, тянувшиеся к машине Рогачева, обволокли, спеленали ее.

Пытаясь, уйти скольжением из-под кинжального огня стрелков, Андрей дал ногу до отказа, но, услышав тяжелые удары пуль, барабанивших по мотору и фюзеляжу самолета, понял, что дела его плохи. Машина сразу стала неуправляемой. По-видимому, были перебиты тяги рулей высоты и поворота.

Убрав газ поврежденного, тяжело вибрирующего мотора, он, вспомнив инструкцию, перекрыл пожарный кран и выключил зажигание.

Высота падала. Хотя Андрей открыл привязные ремни, его к сиденью прочно подсосала перегрузка. Держась за борта кабины, он с трудом поднялся на ноги. Затем ему удалось поставить колено на борт кабины, и, оттолкнувшись что было силы, летчик ринулся в плотный поток набегавшего воздуха.

3

Когда из леса на опушку, где догорали остовы уничтоженных бомбежкой самолетов, вышел прихрамывая, с исцарапанным лицом капитан Рогачев, на него посмотрели как на восставшего из мертвых.

Он сбросил с плеча перетянутый стропами ком парашютного купола и, недоуменно оглянувшись, спросил:

– Вы что так на меня уставились? Доложите, что здесь произошло?

– Товарищ командир, мы смотрели, как падала ваша «десятка»…

– Я прыгнул на малой высоте, и вы не видели мой парашют за деревьями… Ладно, – круто изменил тему разговора, – Анциферов, доложите все по порядку.

Командир звена Анциферов, не успевший запустить мотор до бомбежки, вынужден был переждать удар «хейнкелей» в щели. Из нее он вышел уже «безлошадным» – его истребитель был уничтожен прямым попаданием немецкой фугаски.

– Взлет произвели три экипажа, – рассказал он, – кроме вас успели взлететь политрук Козырев и сержант Рогачев. Затем немцам удалось положить одну серию бомб вдоль стоянки. На земле уничтожено три самолета и два повреждено. Четыре самолета исправны. Сгорел один бензозаправщик.

– Где сейчас взлетевшие летчики?

– О политруке сведений пока не имеем, а сержант Рогачев… – Голос Анциферова дрогнул, и, замолчав, он снял пилотку с головы.

– Как это случилось? – глухо спросил Андрей, преодолев спазму, перехватившую горло.

Ему рассказали, что Рогачев-младший атаковал «хейнкеля» над самым аэродромом. Два эрэса, выпущенные по фашистскому самолету, прошли мимо и взорвались, не причинив ему вреда.

Тогда он выполнил три атаки, поливая бомбардировщик пулеметным огнем.

Но бронированный самолет продолжал лететь, как заколдованный. Когда у Андрея закончились патроны, он врезался своим самолетом в хвостовое оперение «хейнкеля». По-видимому, он хотел обрубить фашисту рули винтом, но не успел уравнять скорости. «Ястребок» Алексея снес «хейнкелю» не только стабилизатор, но и киль с рулем поворота.

– Где сейчас Алеша? – спросил Рогачев, говоря о брате, словно о живом.

Анциферов указал ему на кузов бортовой машины.

– Побился сильно, не узнать… – тихо сказал он.

Встав на заднее колесо ЗИСа, Андрей заглянул в кувов. Там лежало что-то бесформенное, прикрытое окровавленной простыней. Он приподнял край и увидел знакомый Алешкин сапог со слегка сбитым задником. Рука Андрея дрогнула.

– Дайте мне папиросу, – спрыгнув с машины, попросил Рогачев.

Пока курил – собирался с мыслями. Эскадрилья, потрепанная и понесшая урон, еще существовала. И нужно было ею командовать.

– Что будем делать с убитыми немцами? – спросил инженер. – Мы к ним не прикасались. Могут приехать свыше расследовать эту провокацию.

– Провокацию? – переспросил Рогачев. – Вы послуйте что творится там, – он кивнул в сторону границы, откуда доносились глухие раскаты взрывов и орудийной стрельбы. Это не провокация, – убежденно сказал он, – это война! Готовьте оставшиеся самолеты к боевому вылету.

4

Алексея Рогачева хоронили, как обычно хоронят летчиков, в закрытом гробу. Домовину сколотили из досок, которые разыскали в хозяйстве лесника. На полевом аэродроме не оказалось ни красок, ни материала для обивки гроба, но зато все остальное постарались выдержать в традиционных рамках погребального ритуала.

Был наряжен взвод для отдания прощального салюта…

Была и непродолжительная гражданская панихида: прощальные короткие речи сказали старший лейтенант Анциферов, на которого Рогачев временно возложил обязанности политрука эскадрильи, и он сам.

Глухим, дрожащим от боли голосом Андрей произнес традиционное: «Спи спокойно, Алеша».

Некрашеный гроб опустили в могилу, приспособив вместо веревок парашютные стропы.

Трижды громыхнул салют.

Андрей первый бросил в могилу горсть земли, а затем, ссутулившись, побрел к лесу. Ему захотелось хоть немного побыть одному.