Текст книги "Воспоминания участников штурма Берлина"

Автор книги: Анатолий Криворучко

Соавторы: Александр Криворучко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 40 страниц)

Из дома навстречу танкам раздались редкие, разрозненные выстрелы, полетели фаустпатроны. Ожила одна из вражеских пушек. «Катюша» дала залп. Дом вторично заволокся дымом и пламенем.

Командир танкового батальона подъехал к вышедшему из кабины шоферу и обнял его.

– Спасибо, друг! – сказал он. – От всех танкистов спасибо… – он снова обнял его и добавил: – Никогда не забудем тебя.

Растроганный Бережной улыбнулся и вместо ответа лишь махнул рукой.

Он тогда промолчал. Но когда отгремели последние бои, когда мы прочитали приказ Верховного главнокомандующего о присвоении нашей части наименования Берлинской, гвардии сержант Бережной, выступая на митинге, сказал:

– Дорогой военных побед, сквозь бурю огня и ливень смертоносного металла пришлось нам прийти в Берлин. Мы шли вперед с именем Сталина в сердце, не помышляя о славе, не жалея жизни. Мы завоевали себе и славу, и жизнь!

Старшина Г. Рощин. В батальоне Макоева

Это было поздним вечером на Линденштрассе, неподалеку от Монетного двора. Наш батальон несколько дней уже не выходил из боя. Снабжение его было очень затруднено: улицы завалены глыбами и обломками, вокруг горящие дома, и к тому же каждая площадка, каждый проход простреливался немецкими снайперами и пулеметчиками.

Я с группой старшин должен был доставить в батальон продукты и боеприпасы, но мы не могли найти его. Разыскали командный пункт полка, там нам сказали, что связи с батальоном нет, а находится он «вон в том доме».

– Видите – горит дом, и вон второй, а в третьем – батальон майора Макоева. Только на улицу не очень высовывайтесь, простреливают.

Подняв на плечи свои термосы и сумки, мы вышли на улицу и по одному, прячась за выступы здания, добрались до подъезда, где нас предупредили, что дальше по улице идти нельзя. Дорога, которую нам показали тут, шла через подъезд во двор, со двора в подвал, потом через пролом в стене в следующий дом, в этом доме дорога пошла на подъем – по лестнице на чердак, там, на другом конце, начался спуск по лестнице к подъезду. Спустившись в подъезд соседнего дома, мы остановились, чтобы передохнуть и оглядеться. Впереди – перекресток улиц. Направо и налево улица так завалена обломками домов, что пройти по ней совершенно невозможно. Прямо – Линденштрассе, здесь меньше разрушений, но по обеим сторонам горят дома, на улице светло как днем, и немцы простреливают ее всю из подвалов. Нам обязательно надо было проскочить через эту улицу. Став за угол дома, я посмотрел по сторонам, набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и со всей скоростью, на какую только был способен, кинулся через улицу прямо в открытую передо мной дверь дома.

Когда я был уже на той стороне, чьи-то сильные руки схватили меня за плечи, я повернул голову и увидел смеющееся лицо нашего 22-летнего комбата майора Макоева.

– Тише, тише, – говорит он, – а то на такой скорости последнюю стенку проломаешь головой.

Неудобно мне стало – подумает еще, что я струсил.

– Товарищ майор, – спросил я, – куда прикажете доставить продукты и боеприпасы? Они вон в том подъезде.

– Сюда, в подвал этого дома, только не по этой улице, а то вас тут перещелкают, возьмите правее, около горящего дома, метров тридцать – сорок пройдете двором, а потом через улицу в наш дом. И торопитесь: через час тридцать начнем работу.

– Слушаюсь, товарищ майор, – ответил я и направился по указанному направлению.

Минут через тридцать бойцы батальона уже ели горячую пищу: жирный борщ с мясом, отварные макароны со сливочным маслом, потом выпили по кружке сладкого чая. Главное – чай, его больше всего просили тогда и бойцы, и офицеры. Приятно мне было услышать: «Спасибо, старшина, покушали и попили хорошо».

Насытившись, солдаты легли отдохнуть и сейчас же заснули крепким сном перед работой, до которой осталось минут двадцать.

На пороге появился майор Макоев, за ним в подвал вошли командиры рот из приданных батальону средств усиления. Батальон должен был овладеть домом, из которого немцы вели обстрел перекрестка улиц. Майор поставил задачу каждому офицеру, за 10 минут до начала штурма поднялся и, выходя из подвала, позвал меня:

– Идем, старшина, посмотрим, как наши работают.

Я вышел за ним и не мог поверить своим глазам: безлюдная улица, по которой час назад я летел турманом, сейчас была полна машин, орудий и солдат. Слева через улицу, в 2–3 метрах от горящего дома, стояли три танка ИС; передний грозно водил стволом своей пушки. Справа стояли две самоходки, за броней которых расчеты готовились к бою. Артиллеристы выкатывали на руках пушку к самому перекрестку. Гул моторов заглушал трескотню немецких пулеметов и свист пуль; видно было только, как пули щелкают по стенам. И вот по общему сигналу танки самоходки и пушка открыли огонь по дому, в котором сидели немцы. По частоте выстрелов можно было подумать, что огонь ведется не из 6 стволов, а по крайней мере из 15–20. Через несколько минут дом уже горел, стены были разрушены, но немцы все-таки еще стреляли из него. Противник засел в подвальном помещении. Надо выкурить его и оттуда. Позади меня раздается команда:

– Все в подвал!

Вбежав в подвал, я увидел, что все ищут места, где своды покрепче. Один связист, смеясь, говорит мне:

– Ну, держись, старшина, начинается.

Не успел он сказать это, как весь дом затрясся, все зашаталось, посыпалась штукатурка. Начали раздаваться сильные взрывы, один за другим. Все стояли, заткнув пальцами уши и раскрыв рты.

– Теперь можно наступать, гвардейцы-минометчики поработали крепко, – сказал старший адъютант капитан Воробьев.

По батальону дается приказ «Вперед!». Мы выскочили из подвала. От мрачного многоэтажного дома, который несколько минут назад стоял, как грозная крепость, остались только объятые пламенем развалины. К нему, используя все укрытия, через проломы в стенах двигалась пехота, за ней по мостовой – танки и самоходки. Дом молчал. Немцы вели огонь из других точек.

Гвардии младший лейтенант А. Черненко. Танковый десант на Курфюрстенштрассе

Двигаясь на танках по Курфюрстенштрассе, мы не встречали серьезного сопротивления. Так было до перекрестка Курфюрстенштрассе с Кейтштрассе. Здесь засела большая группа гитлеровцев и вела такой огонь из всех видов оружия, что десанту пришлось сойти с танков и вести бой за каждый дом, за каждую комнату до выхода на Кейтштрассе. На улицу вышли с небольшими потерями, но через улицу никак не могли продвинуться. Не помогало и то, что улица, идущая со стороны противника, была совсем разрушена бомбежкой.

Немцы этот квартал подготовили для длительной обороны. До сих пор вижу перед собой эти ворота и двери подъездов, забаррикадированные изнутри. Помню и угловой дом слева, из которого улица простреливалась зенитками и ружейно-пулеметным огнем. Во всех домах сидели снайперы. Командование поставило нам задачу во что бы то ни стало занять этот перекресток и целиком оседлать Курфюрстенштрассе до Зоологического сада, чтобы в дальнейшем выйти по Кейтштрассе к Ландвер-каналу и Тиргартену. После тщательной разведки мы установили, что вражеская оборона сильна лишь на протяжении 100–150 метров, а дальше немцев не так густо. Таким образом, преодолев этот рубеж, можно было быстро развить успех. Тогда командир танкового батальона капитан Кабанов принял смелое решение.

Большая часть подразделения была вновь посажена на танки. В первую очередь отобрали тех, кто был вооружен автоматами. Несколько танков отошли назад, набирая дистанцию, и вдруг на полном ходу рванулись вперед к опасной зоне. Их поддерживали своим огнем самоходки. Десанту было приказано вести непрерывный огонь из автоматов, когда танки будут проходить перекресток и оседланную врагом улицу. Приказано было также забрасывать противника ручными гранатами.

Под грохот огня самоходок и непрерывную трескотню автоматов танки мчатся на предельной скорости. Рушатся стены, отчаянно звенит битое стекло, камни и штукатурка летят отовсюду, пыль и дым застилают улицы. Все это на немцев произвело такое сильное впечатление, что одни, побросав оружие, бежали, другие не могли поднять голову.

Немцы все же выстрелили из нескольких фаустпатронов. Но сплошной огонь десанта держал их в отдалении, снаряды не долетали… Один немецкий пулемет начал было строчить, но его быстро заставили замолчать. Десант, проскочив опасный перекресток, окружил засевшую группу немцев. Часть их была перебита, а часть сдалась.

Путь на Ландвер-канал был свободен.

Гвардии лейтенант Б. Илюхин. На Ландвер-канале

Подходим с запада к центральным районам Берлина. Танки остановились на Шпандауэрштрассе. Впереди – Ландвер-канал, за ним – Тиргартен.

Дожидаясь сигнала к новой атаке, я вышел из машины, чтоб немного поразмяться на свежем воздухе. Моим глазам представилась грандиозная картина боя в германской столице. На Берлинерштрассе горят дома. В бушующем море огня рушатся стены зданий. Грохот сотен орудий сливается в общий несмолкаемый гул. Сквозь дым и пыль едва проглядывает темный диск солнца.

Подбегает старший сержант Плутов:

– Вас вызывает командир…

Что это командир вызывает не по рации, а через связного? Видно, он где-то поблизости. И всегда-то лезет в самое пекло!

Так и есть. Командир батальона, Герой Советского Союза гвардии майор Бийма стоит у переднего танка чуть ли не под самым огнем немецких автоматчиков.

– Отойдем немного в сторону, – сказал он тихо и дружески взял меня за рукав комбинезона.

Мы хорошо знали своего командира. Если этот всегда очень сдержанный офицер так обращается к своим подчиненным, значит, разговор предстоит необычный.

– Слушай, Илюхин, – начал он, – я сейчас с тобой говорю как коммунист с коммунистом, – и, секунду помолчав, продолжил: – Нужно прорваться к переправе Франклинштрассе и удержать ее, не дав немцам взорвать мосты. Трудно, но нужно.

Выйти к переправе… Это означало сбить заслон противника, состоящий из доброй сотни «фаустников», нескольких орудий и группы автоматчиков. Затем следовало пройти десяток кварталов, в каждом из которых предоставляется возможность попасть под прямую наводку вражеской артиллерии. Действительно, трудно…

Но раздумывать некогда. Надо без промедления выполнять боевое задание.

Бегу к своим танкам. По пути соображаю: от «фаустников» прикроемся пулеметами, а что делать с артиллерией, сообразим по обстановке.

Итак, моя рота отправляется первой. Я решил создать штурмовую группу из взвода танков, батареи самоходных орудий и взвода автоматчиков. Через несколько минут наш отряд был уже в дыму и пламени горящих улиц.

На Уферштрассе завязался ожесточенный бой. Стволы орудий накалились, мокрая от пота одежда прилипла к телу, лица почернели от порохового дыма.

Продвижение соседней справа части задержалось, и этот фланг в районе Берлинерштрассе оказался у нас открытым. Немцы бросили сюда до роты автоматчиков и «фаустников». Они заняли верхние этажи на одном из перекрестков Кауэрштрассе.

На помощь моей штурмовой группе пришла основная часть роты, которая прикрыла нас огнем.

Я выхожу из танка. С взводом автоматчиков мы врываемся в верхние этажи зданий и вступаем в рукопашную схватку. Танкисты, увидев своего командира, действующего с пехотой, бросились с гранатами и автоматами нам на подмогу. Механик-водитель Гахушвян схватил одного «фаустника» за шиворот и выбросил его в окно с третьего этажа. Другого «фаустника», подвернувшегося мне под ноги, я изо всей силы стукнул сапогом в живот. Немец заорал благим матом и лежа поднял руки кверху.

Вскоре взвод автоматчиков выбил немцев со второго этажа. Танкисты младших лейтенантов Павленко и Лебедева, прикрывая автоматчиков, уничтожали огнем гитлеровцев, засевших в соседнем здании. Поднялось облако дыма и пыли. Воспользовавшись этим, танкисты ворвались на Шарлоттенбургштрассе, идущую по берегу Ландвер-канала.

Еще 200 метров, и цель будет достигнута!

В последнем квартале нас встретил огонь оборонявших переправу пушек и минометов. Запрашиваю командира взвода гвардии лейтенанта Павлова:

– Сумеете смять эти пушки?

– Сомну, – ответил коммунист Павлов.

Даю команду:

– Мы вас прикроем огнем, а вы на полном – вперед!

Открываем шквальный огонь по вражеским батареям. «Тридцатьчетверки» лейтенантов Павлова, Сурова и Делянова устремились к переправе, оборонявшие ее гитлеровцы стали разбегаться. Мгновение – и мощные гусеницы советских танков превратили немецкие орудия и минометы в груду лома.

Через несколько минут подоспели остальные танки нашей роты, а затем главные силы гвардии майора Бийма. Переправа была взята.

Лейтейант В. Мичурин. Через завал

Наступая с севера, районом Веддинг, наши танки прорывались к центру Берлина, к Тиргартену, навстречу наступавшим с юга танкам генерала Катукова. 29 апреля, когда мы вышли на Шульцштрассе, нам приказано было проскочить Трифтштрассе, ворваться на Тегелерштрассе и к исходу дня перерезать железную дорогу, идущую через канал реки Шпрее.

Я немедленно вызвал к себе командиров взводов, чтобы вместе с ними разведать местность. Низко пригибаясь к земле, мы побежали позади домов садом, заваленным срубленными в цвету вишневыми и яблоневыми деревьями, и убедились, что танки надо вести в обход, минуя Трифтштрассе, которую немцы усиленно обстреливали, и где нам предстояло делать лишние развороты. Из-за дощатого забора хорошо видна была Тегелерштрассе. Путь к ней преграждали устроенный немцами завал и поставленная впереди него поперек мостовой трамвайная платформа.

Справа и слева от нас разгорался бой.

На Шульцштрассе к танкам мы возвращались тем же путем через сад, который немцы вырубили для увеличения сектора обстрела.

– За мной, вперед! – подал я команду и опять побежал через сад, пересек Трифтштрассе и залег у углового дома, чтобы лучше осмотреть завал, из-за которого немцы вели огонь.

Когда подошел передний танк младшего лейтенанта Ширшова, я приказал открыть пулеметный огонь по угловым домам, стоящим по бокам завала, и пушечный огонь по самому завалу.

Раздались первые выстрелы. Кирпичная пыль затянула улицу сплошной пеленой. Пользуясь этой своеобразной завесой, я подвел танк Ширшова к завалу и приказал автоматчикам снять трос, прицепить его к правой стороне трамвайной платформы и оттянуть ее в сторону. Это было сделано быстро. Скрежеща о мостовую, платформа подалась. В образовавшемся проходе я увидел врытые в землю три металлические балки. Пройти через них танки не могли. Тогда я отыскал минеров – они были среди автоматчиков – и велел подорвать балки.

Три раза под огнем противника принимались минеры за это трудное дело. Наконец две балки им удалось подорвать; третья же, обращенная свободным концом в сторону немцев, по-прежнему стояла на нашем пути.

Но танкистов уже нельзя было сдержать. Они были полны решимости одолеть этот проклятый завал.

Танк Ширшова двинулся на первой скорости. Вот он подошел к балке и, поднимаясь на нее, встал на дыбы. Трудно передать мое волнение в эти секунды. Ведь немцы могли легко расправиться с машиной. Но в следующее мгновение я увидел, что передняя часть танка стала опускаться, а задняя поднялась и не касалась уже асфальта. Под тяжестью машины балка согнулась, и танк рванулся вперед. За танком Ширшова завал преодолели и танк младшего лейтенанта Баркова, и все остальные.

Жаркий бой завязался на улице. Огонь немцев был столь сильным, что продвижение автоматчиков по Тегелерштрассе к каналу приостановилось. Особенно сильный обстрел немцы вели из правого углового дома, стоявшего у железной дороги, из-за железнодорожной насыпи и из-за завала, возведенного под железнодорожным мостом.

Через связного я отдал приказание подтянуть тяжелые самоходные орудия и открыть огонь по пунктам, откуда стреляли немцы. Танки же продолжали борьбу с «фаустниками», укрывавшимися на чердаках и в подвалах домов.

Немцы не могли противостоять нашему натиску. Спустя короткое время автоматчики получили возможность двигаться вперед. Я приказал им тщательно прочесывать дома, дворы и подвалы. Мы продвигались вперед при поддержке самоходок. Вслед за нами шли артиллеристы.

К концу дня улица Тегелерштрассе была занята и железная дорога перерезана.

Старший лейтенант Н. Александровский. Среди развалин

Наш командир старший лейтенант Тележенко приказал мне с группой бойцов проверить два квартала. Через эти кварталы только что, не задерживаясь, прошла наша пехота и вышла на одну из центральных улиц.

Мы двинулись.

Проверили первый квартал и ничего не обнаружили.

Затем по одному быстро пересекли переулок и сосредоточились в подъезде разбитого дома второго квартала.

Я шел первым. За мной на определенной дистанции шли бойцы. Впереди громоздились груды кирпича. То здесь, то там высились пустые стены, готовые рухнуть от малейшего содрогания воздуха. Это были еще так недавно громадные дома – и вот все, что от них осталось!

Над нами прошла шестерка «Ильюшиных». Сразу в воздух взлетело несколько ракет. Это наша пехота указывала цель штурмовки.

Лучи солнца изредка пробивались сквозь плотное облако дыма и пыли, скользя по грудам развалин. Я вскинул перед собой свой автомат и начал пробираться.

Слева мне открылся дом, на который я обратил внимание потому, что у него уцелела крыша. Одна стена, обрушившись, обнажила лестницу от первого до последнего этажа. Выбирая, куда ступить, высматривая забитые кучами кирпича норы, ходы в подвалы и укрытия, мы направились к этому полуразрушенному дому.

Осмотревшись, мы решили подойти к единственному входу, который нам был виден. Оставалось только пересечь небольшую кучу кирпича.

Я пригнулся, помогая себе одной рукой, другой поддерживая автомат, и не сводил глаз с входа в дом. Кирпич сорвался у меня из-под ноги, и я на минуту выпустил из виду объект наблюдения. А когда взглянул – увидел, что у входа стоит немец.

Только я схватился за рукоятку затвора, как немец исчез – словно растворился в темноватом квадрате входа. Я хорошо его запомнил. Он был в синей шинели, сильно запыленной, – видимо, попал под обвал. На его маленькой голове была высокая синяя фуражка с белой кокардой. Из-под фуражки торчал острый нос, придавая что-то крысиное его лицу.

Это был офицер. Значит, там есть еще кто-нибудь.

– Бегом за мной! – скомандовал я, подбежал к входу, бросил туда гранату и последовал за нею.

От взрыва поднялась густая пыль, и я, вскочив на площадку, чуть не кубарем покатился вниз по лесенке. Поднявшись на ноги, я увидел рядом своих молодцов; они попали сюда таким же порядком – и впереди всех старший сержант Григорий Иванович Костыря, молодой донбассовец.

Мы наскоро осмотрелись. Оказалось, что попали на небольшой двор-колодец, плотно окруженный тремя корпусами дома. Я приказал в подвалы не ходить, а осмотреть квартиры. Люди разошлись.

В этот момент пуля свистнула у меня над головой и ударилась в стену. Я укрылся в какой-то комнате. Подумал, где могут быть фрицы и откуда они в меня стреляли.

Вернулись бойцы и сообщили, что в квартирах нет никого, но в подвале слышен топот кованых сапог.

Вход в подвал простреливал снайпер через арку, он же стрелял в меня. Не прошло и 5 минут, как уже три снайпера простреливали двор через арку. Они ранили сержанта Полтавца и старшего сержанта Алексеева.

Я поручил немецких снайперов ефрейтору Романенко. Он взял два фаустпатрона, забрался на третий этаж. Раздались два выстрела, и взрывы двух фаустпатронов слились в один продолжительный. В ту же минуту я забросал подвал гранатами. И вот из пыли вырисовывается знакомая фигура немца-крысы. Вслед один за другим вышли девять немцев и бросили к нашим ногам свое вооружение, довольно сильное: фаустпатроны, противотанковые гранаты, пистолеты, карабины и автоматы.

Мы не спрашивали их, зачем они остались в подвале, отправили в штаб батальона и доложили, что задание выполнено, квартал проверен надежно.

Гвардии старший лейтенант У. Ким. С напильником на огневой

Ночью немцы произвели артиллерийский налет на наши огневые позиции. Загорелся дом – один из двух уцелевших здесь каким-то чудом. А я только что собрался поспать в подвале этого дома! Мне как начальнику мастерской нашей минометной батареи пришлось очень много поработать, и спать хотелось смертельно.

Но разве до сна тут было? Я вышел из подвала. Во втором этаже уже хозяйничал огонь. Машина, стоявшая в воротах, тоже загорелась. Шофер Калягин не успел даже ее отвести – второй снаряд угодил прямо в стоявшую на машине бочку с бензином, и она запылала.

Надо было уходить со двора. Но в это время в машине начали рваться мины. Мне и двум бойцам пришлось снова спуститься в подвал и просидеть там с полчаса, пока происходили взрывы. Потом мы снова вышли во двор. Теперь уже пылал весь дом. Я никогда раньше не думал, что каменный дом может так гореть! Как выбраться из этого ада? Дом горел с трех сторон, с четвертой – высокий брандмауэр без единой щели.

Вдруг я увидел, что отбежавший в сторону боец энергично машет нам рукой. Голоса его не было слышно в шуме пожара. Мы подбежали к нему и увидели, что одна комната в первом этаже, хоть и полна дыма, но еще не горит. Рассудив, что за этой комнатой есть другая, с выходом на улицу, мы недолго думая влезли в окно. Ощупью по коридору, утопая в горячем пепле, мы действительно выбрались на улицу как раз в тот момент, когда над нашими головами загорелись стропила и начал рушиться потолок.

Свежий воздух, ветер, как хорошо дышать… Но надо искать новое пристанище. Разрушенных домов было сколько угодно, и я заночевал в одном из них. Думал, что теперь меня и пушками не разбудить, однако рано утром проснулся без всяких пушек. Словно толкнул кто-то.

Я поднялся, вышел на улицу и направился на огневые позиции тяжелых минометов. Там все было спокойно. Вчерашний наш приют уже догорал. Минометы стреляли каждые 2–3 минуты. Рядом слышалась трескотня автоматов. Время от времени над головой, будоража воздух, проносился вражеский снаряд и оглушительно взрывался неподалеку.

Осмотрев минометы, я собрался было заняться завтраком. Но тут прибежал боец из первой легкой батареи. Она стояла квартала на три впереди, рядом со стрелковым батальоном, который мы поддерживали.

Взволнованный, разгоряченный бегом, красноармеец доложил:

– Товарищ старший лейтенант, у нас миномет не работает, – и добавил: – Идемте, пожалуйста, скорее!

Так как мастера мои уже были разосланы, пришлось идти самому. Я торопливо собрался, взял сумку с инструментом, и мы пошли.

Без особенных препятствий пробрались мы к батарее. У миномета третьего расчета не работал подъемный механизм. С помощью командира расчета я разобрал миномет. Оказалось, что была несколько изогнута направляющая втулка ходового винта. Ее надо было немного подпилить.

В это время ко мне подошел командир второго взвода лейтенант Игнатьев.

– Скоро атака, – сказал он, – ведь мы поддерживаем пехоту. Уж вы постарайтесь… поскорее…

Железо упорствовало. Визга под напильником не было слышно, но я знал, что визжит, по тому, как идет инструмент. А управиться надо было как можно скорее, ведь и думать нельзя, что атака начнется, а орудие будет вне строя!

Когда такая мысль гложет мозг, то не замечаешь ничего вокруг. Рядом разорвался снаряд, меня бросило на землю, подымаюсь, а мысль все та же: «Успеть бы только».

Снова вздрогнула земля, снова, обгоняя друг друга, проносятся осколки. И опять, опять взрывы, осколки – явный артиллерийский налет, который как-то ощущаю, но не осмысливаю, потому что поглощен работой.

Налет прекратился. Засуетились минометные расчеты. И сразу же команда:

– Огонь!

Рявкнули пять минометов. «Эх, не успел! – мелькнуло в голове. – Но вот и конец. Готово. Теперь собрать бы побыстрей».

– Огонь!

Гайки завинчены. Винт идет совсем свободно,

– Расчет – к орудию!

– Огонь!

На сей раз стреляет вся шестерка. Темп огня нарастает. Там, где-то за домами, гремит «ура», врываясь в хор минометов.

Пехота пошла. А когда я вернулся к тяжелым минометам, там уже все готовились к переходу.

– Наши еще два квартала заняли, – сказал мне адъютант, бежавший в штаб.

Старший лейтенант Ю. Мартынов. Во втором эшелоне

Памятной ночью 26 апреля наш батальон перешагнул Шпрее и расположился у здания берлинской обсерватории. Гул артиллерии доносился издалека. Это значит, что бои идут уже в центре Берлина. Нам обидно, что мы не там, а топчемся у порога города – во втором эшелоне, и, может быть, нам вообще не придется принимать участия в этих боях. А ведь многие в батальоне припрятали за бортом шинели неведомо где добытый заветный кусок красной материи, в тайной надежде первыми взобраться на крышу Рейхстага. Зависть к первому эшелону вползает в наши души, и мы довольно понуро проводим отдых.

Но вот все пришло в движение. Приказано подниматься и проверить боеготовность. Старшина Марочкин вертится волчком, чтобы побыстрее раздать боепитание. Мои связисты хлопочут у аппаратов – одни старательно прозванивают, протирают капсюли микрофонов, другие сгружают с брички неприкосновенный резерв отборного кабеля, который мы специально берегли для Берлина.

Батальон получил задачу, двигаясь в северо-западном направлении между Шпрее и Ландвер-каналом, очищать кварталы, по которым уже прошел первый эшелон. Мы двинулись ночью. Но горящие здания, точно гигантские факелы, освещают нам путь, и света столько, что я свободно прочел табличку на одном из перекрестков: «Нойе Якобштрассе».

Наступаем безостановочно. У нас уже большой опыт уличных боев. Особенно многому нас научил успешный бой у Одера, в городке Гросс-Нойендорф. Бойцы идут быстро, уверенно, умело маневрируют, когда из зияющих провалов домов вдруг начинают щелкать пули.

Нам, связистам, стоит большого физического напряжения обеспечивать в этом непрерывном наступлении постоянную связь между комбатом и ротами. Работаем мы перекатами: две команды разматывают нитку вслед за командиром наступающей роты, третья подматывает освободившийся хвост линии. Всю эту ночь командир батальона майор Ковалевский не выпускал из рук микротелефонную трубку – то ему приходилось умерять пыл зарвавшегося вперед командира роты старшего лейтенанта Торадзе, то, наоборот, надо было подтолкнуть несколько медлительного командира другой роты капитана Пугача.

К 12 часам следующего дня комбат уже охрипшим голосом докладывал штабу полка, что задача выполнена, батальон прочесал на своем пути каждый дом – от подвала до мансарды – и закрепился в квартале Риттерштрассе. К этому времени КП батальона обосновался под аркой ворот какой-то фабрики, верхние этажи которой горели. Роты же продолжали продвигаться дальше к центру, и телефонист то и дело сообщал, что Пугач и Торадзе «переменили квартиру».

Чем ближе к центру, тем сопротивление врага сильнее. Хозяйство Ковалевского разрастается. Батальону приданы почти все виды боевой техники: самоходные пушки, мощные танки, минометы, артиллерийские орудия таких калибров, каких мы никогда раньше в батальоне не видели. Значительно усложнилась и наша работа связистов. Все приданные части тянули за собой кабель, и только опытный связист мог разобраться в этой густой разноцветной паутине проводов, что связывали штаб батальона с боевыми порядками пехоты, позициями артиллеристов, вышестоящими штабами, соседями и т. п. Круглые сутки телефонисты перекликались, корректировали огонь, запрашивали и докладывали обстановку, требовали боеприпасы, проверяли исправность линий.

За эти дни мы воочию убедились, как важна бесперебойная телефонная связь, когда бои ведутся на улицах, да еще застроенных огромными домами. Здесь командиру никакой бинокль не поможет – за развалинами и в дыму пожарищ даже на близком расстоянии нельзя увидеть свои боевые порядки. Для взаимодействия пехоты с приданными частями использовались ракеты, но для руководства штурмовыми группами самым надежным средством связи оказывался телефон. Все наше внимание было поэтому направлено на то, чтобы ни на одну минуту не прерывалась телефонная связь. Нас было немного, и от всех нас требовалась особая изворотливость, мастерство, мужество и, наконец, выносливость. Телефонистам приходилось по нескольку суток не отходить от телефона, под обстрелом устанавливать связь.

Мне запомнился один из моих бойцов, жизнерадостный украинец Ваня Ангелов. Из всех домов бьют пулеметы, а Ваня Ангелов с катушкой за плечами идет по берлинской улице, словно не слышит свиста пуль, как будто он не на поле боя, а в своем селе спешит на вечеринку.

В дни лагерной учебы мы основательно отрабатывали все темы учебной программы, относящиеся к организации связи в наступлении, продумывали все возможные варианты. Надо мной даже подшучивали в батальоне: «Ну, сегодня какой вариант у тебя – номер семь, что ли?»

Между тем «варианты» эти весьма пригодились нам здесь, в Берлине. Мне, командиру, радостно было видеть, как мои бойцы быстро ориентировались в любых сложных обстоятельствах, находили новые «варианты». Однажды в напряженный момент боя, когда под прикрытием танков наша пехота перебегала через простреливаемый перекресток в следующий квартал, связь по телефону внезапно оборвалась. На линию стремглав выбежал младший сержант Владимир Абаза, и через несколько минут в телефонной трубке послышался шорох – ротная станция ответила на вызов. Запыхавшийся Абаза доложил мне:

– Наш танк развернулся на перекрестке, оборвал линию и утащил гусеницами метров сто кабеля.

Возвращаться за кабелем, чтобы сделать вставку, – ушло бы много времени. Абаза увидел провод, свешивавшийся со столбов городской телефонной сети, и вставка в нашу линию была готова.

В другом месте «фаустник» целил в танк, но угодил рядом, взрыв раскромсал в куски провод, лежавший поперек улицы. На линию к месту повреждения прибежали навстречу друг другу два связиста. Как соединить концы кабеля, оставшиеся на противоположных тротуарах, если даже мышь не проскользнет живой по улице под этим ливнем огня, как перехитрить немца? Абаза быстро распустил висевший у него на поясе моток кабеля, привязал к нему обломок кирпича и подал знак товарищу, что был на той стороне улицы: «Лови». И через минуту линия связи была восстановлена. Этот метод вскоре широко распространился среди связистов.

Прославился у нас старший сержант Карим Ярулин, кавалер ордена Славы, лучше других умевший находить лазейки в бесконечных лабиринтах подвалов и подземных ходов, которые тянулись на целые кварталы. Когда Ярулин прокладывал связь, ведя команду по проверенным лазейкам, мы за линию были спокойны.

Хорошим экзаменом для всего батальона и для нас, связистов, был один из последних дней штурма – 29 апреля.

Подвал, где расположился штаб батальона, ходуном ходил от взрывов. На улице был, что называется, кромешный ад: грохот выстрелов самоходных пушек, разрывы «фаустов» трескотня рвущихся в огне патронов, оставшихся в домах, откуда выскочили немцы…