Текст книги "Воспоминания участников штурма Берлина"

Автор книги: Анатолий Криворучко

Соавторы: Александр Криворучко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 40 страниц)

– Ваня, Ваня, – позвал и тронул его за плечи высокий, худой сержант. – Немного не дожил.

Сержант выпрямился и повернулся лицом в сторону немцев. По его щекам катились крупные слезы.

Наконец лодку спустили на воду. Откуда-то появились доски и длинные шесты. Хватаясь за борта, бойцы полезли в лодку. Она тяжело оседала. При каждом неожиданном толчке казалось, что лодка зачерпнет воды или перевернется. Упираясь шестами в дно и загребая досками, 12 бойцов отвалили от берега и медленно поплыли в туман.

– Уходите с берега. Все, все. Вон наверху окопы, туда приказано, – кричал красноармеец комендантской службы.

Все медленно полезли по крутому берегу, провожая взглядом удаляющуюся лодку.

Я со своими разведчиками пошел вдоль берега. Ноги тяжело вязли в топком иле.

Артиллерийский гул стихал. Утренняя заря бледнела в отсветах пожаров. Лодка была уже на середине канала. Ее осыпал град, пуль и осколков. Вода точно кипела кругом. С нашего берега кричали:

– Нажимай, нажимай!

– Еще немного…

– Держись, хлопцы, держись…

Лодка все ближе и ближе к тому берегу. Кто-то из сидевших в лодке выронил доску, которой греб.

– Ранило…

– Ты что, ошалел, что ли, рот-то разинул, не видишь – немец? Вон, вон! – закричал вдруг мой разведчик Бутусов и, выхватив у растерявшегося пехотинца ручной пулемет, открыл огонь по тому берегу. Стреляя, он кричал:

– А… а… гады!

Мы не спускали глаз с лодки. Она была уже в нескольких метрах от того берега. Высокий сержант вдруг очутился по пояс в воде. Ему подали шест. Еще кто-то выпрыгнул. Лодку притянули к берегу. Несколько человек потащили тяжелый канат и закрепили его за ствол дерева. Другой конец каната был привязан на нашем берегу. Переправа была готова. Два бойца, быстро перебирая руками канат, уже гнали лодку обратно. Остальные же ползли по тому берегу Тельтов-канала. Видно было, как ливень пуль прижал к земле ползущих.

К нам подошел майор, командир батальона.

– Зацепились – это главное, – сказал он, глядя на плотно прижавшихся к земле людей на том берегу.

Туман быстро рассеивался. Лучи утреннего солнца скользнули по воде. Гул почти стих. Всюду вдали полыхали пожары. Дым серыми клубками поднимался над громадами зданий.

На воду спустили вторую лодку. Переполненная людьми, она медленно отчалила от берега. За ней вторым рейсом плыла первая лодка.

Немцы еще огрызались. Высокие столбы воды поднимались недалеко от лодок. Раненых осторожно укладывали на поперечные доски и, не замедляя движения, плыли дальше. У берега все быстро выскакивали, карабкались по насыпи, ползли, прижимаясь к земле. Теперь и на той стороне уже строчили наши пулеметы.

Пустые лодки причалили к нашему берегу. Мы бегом бросились к ним. Хотелось скорей перебраться через канал. Шестом оттолкнулись от берега. Лодка, покачиваясь, поползла вперед. На середине канала прямо над головой что-то засвистело. Вода плеснула в лицо, и неприятно зажужжали осколки.

– Вот так душ!

Я оглянулся назад. Это говорил рыжеусый боец. Он утирал рукавом мокрое лицо и улыбался. Борт лодки пробило осколком. В отверстие хлынула вода. Мы быстро заткнули дыру пилотками и стали пригоршнями выплескивать из лодки мутноватую воду. До берега оставалось немного. Запели пули. Шлепаясь в воду, они оставляли после себя расходящиеся круги. Один из бойцов быстро отдернул от каната руку, и по воде алыми кружочками поплыла кровь. Лодка ударилась о берег – все качнулись вперед, с чувством облегчения выпрыгнули на землю. Прижимаясь к земле, бойцы поползли вверх, а я сел, повернувшись лицом к каналу. Теперь можно считать, мы в Берлине.

Как-то сразу представился весь тяжелый путь от Орла, широкий Днепр. И все это далеко, далеко позади. Вспомнились друзья. Где они? Что с ними? Многих уже, наверное, нет в живых, а я здесь, в Берлине. Знала бы моя мать, что ее сын вошел в Берлин!

Причалила и другая лодка. На берег выпрыгнули связисты и разведчики. Тесно прижимаясь к нам, они ждали приказаний.

Я услышал голос командира нашей минометной батареи:

– Телефон поставьте здесь. Скрипниченко, вы передавайте команды телефонисту.

Обращаясь ко мне, командир батареи сказал:

– Ну как, стрельнем?

Я поднялся, и мы, пригибаясь, полезли по крутой насыпи вверх.

Пули просвистели над головами. Пришлось лечь.

Справа и слева, прижавшись к земле, лежали бойцы. Немцы были где-то недалеко. Но куда вести огонь?

Я быстро вскочил, окинул взглядом впереди лежащую местность и камнем упал на землю. Десятки пуль пролетели мимо. Мгновенного взгляда было достаточно: противник – в окопах, метрах в восьмидесяти от нас.

Я приказал разведчикам Шишкину и Бутусову отползти в разные стороны и при разрывах мин на мгновенье вскакивать и смотреть, где появится дымок.

Подали команду. Мина зашуршала над головой, Шишкин крикнул:

– Плюс метров сто.

Полетела другая мина. Она со свистом упала где-то совсем рядом.

– Хорошо, – прокричали одновременно оба разведчика.

– Батарея, четыре мины. Беглый огонь!

Длинными показались секунды напряженного ожидания. Засвистели мины. Одна, другая, и частые-частые взрывы. Дым смешался с землей. Запахло порохом. От звона в ушах разламывалась голова. В висках застучала кровь.

– Даешь Берлин. Ура-а-а!.. – закричал кто-то совсем рядом. – За Родину, за Сталина!

Все подхватили боевой клич и ринулись вперед, в дым.

Наши бойцы врывались в траншеи, дрались врукопашную. Саперы разминировали минные поля.

Метр за метром расширялись наши плацдармы на северном берегу, а тем временем через канал уже наводились мосты.

Немцы в панике выскакивали из окопов и, рассыпавшись по полю, бежали к домам. Кто не успел выскочить, поднимал вверх трясущиеся руки. Мы приказали немедленно вылезти оставшимся в окопах. Пожилой немец поспешил и, вылезая, окованным ботинком уперся в окровавленную грудь раненого. Тот глухо застонал.

– Эх, собаки вы, а не люди, – сказал один из наших бойцов, плюнул и отвернулся.

Стрелки были уже у крайних домов. Оттуда доносилась автоматная перестрелка.

По мелкой ложбинке, пригибаясь от пуль, мы побежали вперед.

– Смотри! Смотри!

У трубы высокого дома взметнулось широкое алое полотнище.

Гвардии капитан И. Ванихин. Первый залп по Берлину

Пройдены Зееловские высоты, позади остался Мюнхеберг. Мы стремительно движемся к Берлину…

На остановках бойцы спрыгивали с машин, нетерпеливо подбегали к табличкам и дорожным указателям, чтобы узнать, сколько осталось до города, и прикидывали, когда дивизион вступит в него. Никто не сомневался, что мы будем в Берлине. Стоял лишь вопрос – когда? Завтра или послезавтра? В те дни нам казалось, что сопротивление противника будет все слабее и слабее. В воздухе уже не висело столько вражеских самолетов, куда реже стал артиллерийский огонь, все чаще и покорнее подымали руки немцы-подростки в широченных шинелях и огромных пилотках, съезжающих на глаза.

По мере приближения к городу в полку завязывались споры: кто первым даст залп по вражескому логову? И как водится, гвардейцы каждого дивизиона были уверены, что первыми дадут залп именно они. Вызывала опасение мысль, что другие полки могут опередить нас, но эту мысль отгоняла уверенность, что танкисты, которые шли впереди, нас не подведут, а мы от них не отстанем. У всех было приподнятое, праздничное настроение. Многие вспоминали битву под Сталинградом, славный путь, который прошел полк с тех пор, вспоминали пророческие слова товарища Сталина и с гордостью говорили: «Вот и на нашей улице праздник!»

Наконец, на пути стали появляться первые дачные поселки. Начинались юго-восточные пригороды Берлина с их маленькими домиками и разбитыми на прусский лад садами. Возле домов стояли немки и немцы, подобострастно улыбавшиеся нам.

До Берлина оставалось не более 10–12 километров. Меня и моих людей стала мучить боязнь, не подошел ли какой-нибудь из наших дивизионов раньше нас на дистанцию залпа. Но нет, все три дивизиона полка были примерно в одинаковом расстоянии от цели.

Перед вечером 22 апреля мы остановились в лесу у пригорода Берлина Уленхорста. На улицах и площадях еще шли горячие бои. Всю ночь гвардейцы Катукова выкуривали немецких «фаустников» и автоматчиков из подвалов и чердаков.

Утром, в 8:00, когда дивизион был уже на северо-западной окраине Уленхорста, меня и командира 2-й батареи старшего лейтенанта Пастухова вызвал к себе командир дивизиона капитан Украинский. По какому-то необычному виду капитана мы сразу догадались, какое получим задание.

– Готовьте данные по Берлину! – сказал он. – Стрелять по Силезскому вокзалу. Огонь вести двумя установками: одна из вашей батареи и одна из второй. Залп дать ровно в 8:30… Ясно?

– Ясно, товарищ капитан! – в один голос ответили мы. – Разрешите выполнять?

Получив необходимые разъяснения, мы побежали на батареи сообщить радостную весть и готовить данные. Радость солдат была безгранична. Люди чуть не плясали. Каждый просил назначить на огневую позицию его орудие. Я выбрал первый расчет командира орудия гвардии сержанта Донченко. Со своим орудием он отличился еще в боях под Белгородом, дал за это время свыше ста залпов и сохранил установку в исправности, хотя на ее железном теле было много пробоин и царапин. Пастухов выделил для ведения огня расчет старшего сержанта Силаева.

За 10 минут до срока обе установки заняли огневые позиции. Противник вел жестокий артиллерийский и минометный обстрел наших боевых порядков. Но данные для стрельбы уже готовы, командиры батарей и огневых взводов заняли места в установках, чтобы лично вести огонь. Направляющие орудий с тяжелыми минами устремились в сторону Силезского вокзала. Все замерли, следя за командиром дивизиона, который стоял тут же с часами в руках. Эти последние минуты были самыми томительными. Вражеский огонь становился все более ожесточенным. Осколки снарядов бороздили воздух, но все смотрели только на своего командира и его часы. Вот он, не отрывая глаз от стрелки, расстегивает кобуру, достает пистолет и подымает его вверх.

– По фашистскому логову, залпом… – громко звучит протяжная команда, – огонь!

Вместе с последним словом гремит пистолетный выстрел. «Катюши» грозно скрежещут, и в сторону немецкого вокзала уносятся огненно-дымные молнии тяжелых реактивных снарядов…

– Ура!.. – радостно кричат солдаты.

Первый залп по Берлину дан!

Капитан М. Синочкин. Приказ – на Берлин

Приказ о маневре артиллерийских частей к Берлину был получен, когда наши бригады вслед за пехотой торопились к Эльбе. Все было в движении. Противник сопротивлялся слабо, и мы уже готовились к встрече с американцами и англичанами. Берлин оставался где-то в стороне.

Колонны обгоняли юркие штабные машины. – «Стой! Пакет командиру бригады».

«Приказ – на Берлин!» – решили красноармейцы, наблюдая, как шоферы разворачивают боевые машины на восток. Скоро уже все знали, почему развернулась колонна. Стихийно возникали митинги.

Марш-маневр был начат. Навстречу общему потоку пришлось двигаться до Лукау. От Лукау на север маршрут проходил по местам недавних боев гвардейцев-танкистов.

Убрали тенты с машин, проверили автоматы. Ехали настороже. И справа, и слева тянулись леса Форст Барут, а в лесах было много блуждающих немцев.

Ночью за Барутом остановились. Короткий отдых. К утру в подразделениях артиллеристы читали свежий номер дивизионной газеты с лозунгом «Вперед, на Берлин!».

Снова тронулись в путь. В три ряда шла на Берлин могучая советская техника. Тракторные поезда с орудиями большой мощности двигались по обочинам. Их обгоняли легкие ЗИС-2 с минометами на крюках. Сильные грузовики тащили гаубицы и тяжелые минометы.

Оперативные группы бригад, опередив свой колонны, уже вступили в контакт с танками генерал-полковника Рыбалко.

Танкисты ждали нашего огня для того, чтобы форсировать Тельтов-канал.

Сроков, по сути, не было. Все нужно было делать немедленно.

В ходе операций зимы и весны 1945 г. наши штабы научились быстро организовывать работу подразделений при подготовке артиллерийского наступления. Иногда приходилось укладываться в три дня. Но тут не было дней, ни трех, ни двух. Мы располагали всего-навсего 20 часами. За этот срок надо было оборудовать и занять боевые порядки, организовать наблюдение и разведку, спланировать артподготовку и наладить взаимодействие.

Пока командиры производили рекогносцировку, подходила материальная часть. На огневые позиции орудия ставились рядом с танками.

Наступила ночь. С упоением работали на огневых артиллеристы капитанов Гурьянова и Бендера. За 5 часов были отрыты окопы полного профиля.

На КП в Тельтове составляется план, по которому утром тонны металла упадут на Берлин. В основу кладется централизованный массированный огонь. Огонь направляется на военные объекты, узлы сопротивления, на перекрестки улиц, станции метро и железные дороги.

К утру планирование дошло до расчетов.

Вот уже выложены и рассортированы боеприпасы согласно таблице огня. На снарядах и минах надписи: «По Берлину – за Ленинград!», «За Сталина!», «За Родину!».

Приготовления закончены.

– По Берлину – огонь! – скомандовал генерал-майор артиллерии Краснокутский, смотря на часы.

Было 10 часов утра 24 апреля. Сотни командиров повторили команду. Давно ждали этой команды солдаты, шедшие от Москвы, Волги, Ленинграда и Кавказа. Дождались!..

Снаряды прорезали воздух, пророкотали «катюши» – артподготовка началась.

Прямо в садах Тельтова и Рульсдорфа стояли пушки-гаубицы. Война достигла сердца Германии. Страшна была врагу ее нарастающая поступь. Цивильные немцы растерянно и блудливо смотрели на наши орудия, что-то говорили друг другу, льстиво улыбались нашим бойцам: «Тяжелая артиллерия» – а артиллеристы, утирая пот с разгоряченного лица, отвечали: «То-то!»

Немецкое логово сотрясали залпы сталинской артиллерии. 85 минут артиллерийского огня достаточно было для того, чтобы мотопехота начала бой на северном берегу канала. Вместе со стрелками двигались офицеры-артиллеристы. По их сигналам массировался огонь. Три-четыре дивизиона орудий разного калибра, подчиняясь воле командира, обрушивали огонь на те кварталы, где противник еще сопротивлялся. Пока одни стреляли, другие подготавливали огонь.

Бой уходил дальше. Танки вышли на улицы Целендорфа и Лихтерфельде, к железной дороге Бранденбург – Берлин. Плацдарм был захвачен.

Первый день штурма подходил к концу. Через переправы бесконечным потоком шла артиллерия, догоняя танки. Минутные остановки – и в гуще битвы слышны неторопливые солдатские разговоры:

– А, пожалуй, Берлину от нас крепко досталось.

– Что и говорить!

– А ты знаешь, как Сталин сказал? «Артиллерия – бог войны!»

Стягивались силы на плацдарм. В короткие ночные часы снова заводилась пружина наступления.

Утром опять в бой. Из рук в руки передаются листовки «Мы в Берлине!», «Победа близка! Сильнее удары по врагу!».

4.4. Форсирование Шпрее

Река Шпрее с ее высокими каменными берегами пересекает Берлин с юго-восточных его окраин до северо-западных и проходит центром города. В черте города Шпрее пришлось форсировать и войскам, наступавшим с севера, и войскам, наступавшим с востока. Первыми в пределах Берлина подошли к Шпрее войска генерал-полковника Берзарина.

Из дневников и писем 24 апреля 1945 г.

Красноармеец Л. Герасимов

Надо было разведать прилегающую улицу, занятую противником, и установить наличие и характер инженерных сооружений, чтобы затем расчистить улицу и дать проход танкам.

Выполнение этого задания было поручено комсоргу нашей саперной роты сержанту Родионову. Он взял с собой двух комсомольцев – красноармейца Панкова и меня.

Мы пробирались по развалинам домов между уцелевшими стенами. Шли, пока ливень пуль не заставил нас залечь. Дальше можно было двигаться только по-пластунски. И вот ползком, раздирая до крови лицо, руки и ноги, по остроконечным камням и железу мы добрались до баррикады. Кроме нее, на всем протяжении улицы никаких сооружений не оказалось. Небольшие завалы кирпича в счет не шли.

Сержант Родионов быстро нанес схему укрепления, сделал расчет на подрыв, изучил вместе с нами пути подхода и отхода при взрыве.

Разведка произведена, надо скорее доложить о результатах командиру роты.

И тут началось самое трудное.

Обратный путь был отрезан противником. Пришлось двинуться в обход. Благополучно отползли от баррикады и попали в тихий переулок, где слышны были только отдельные выстрелы. Подошли к Шпрее. Прошли два моста. Стрельба стала сильнее. У третьего моста противник нас заметил. Мы залегли. Там была небольшая площадка с каменной будкой.

Решили пробираться до будки по одному, но потом передумали – все трое сразу вскочили и в несколько прыжков достигли будки. От будки надо было еще порядочно пробежать, чтобы укрыться за углом фабрики, стены которой тянулись вдоль набережной Шпрее.

Как быть? Немецкие пулеметчики и снайперы уже взяли нас на прицел. Неужели же ждать до вечера? Нет, нельзя, нужно опять попытаться перебежать.

Вот вырвался Панков. Прыжок, второй – и он в воронке от снаряда.

Остался я с Родионовым.

Родионов кинулся вперед.

И тут пуля снайпера навсегда оборвала молодую жизнь нашего комсомольского вожака. Горе охватило меня. Но время не ждет. Я задумался. Родионов убит, Панков, видимо, ранен. Значит, сведения о разведке доставить должен я – теперь на мне вся ответственность.

Я выскочил из будки. Град пуль обрушился на меня. Пришлось прыгнуть в воронку. Залег рядом с Панковым. Так и есть: он ранен.

– Я тебе помогу, – говорю ему, – будем пробираться вместе.

А он говорит:

– Ты комсомолец или нет?

Я был удивлен этим вопросом. Он рассердился.

– Как ты смеешь тратить время на меня, не доложив результатов разведки! Иди один. Я перевязался и подожду до темноты.

Я приготовился к прыжку. До угла фабрики оставалось всего 3 метра.

Набрался сил и одним прыжком был за углом.

Так я вышел из огня. Донесение командованию было доставлено вовремя.

Панкова мы потом выручили, а дорогого товарища Родионова пришлось похоронить. Это был отважный разведчик, лучший командир отделения.

Красноармеец 3. Мильман

Во время боев в Берлине из-за скопления огромного количества раций на сравнительно небольшой площади весь диапазон волн был сильно загружен. Не оставалось, кажется, ни одного градуса шкалы, на которой можно было бы работать без помех. Приходилось всячески ухищряться, всячески напрягать свой слух, чтобы обеспечить командиру части связь со своими подразделениями.

Поступил приказ форсировать Шпрее и занять плацдарм на левом берегу. Командир части выбрал новый наблюдательный пункт. Нам предстояло установить там нашу рацию.

Разведгруппа, которая была послана для выяснения пути подхода к этому новому наблюдательному пункту, установила, что вся дорога простреливается немецкими снайперами и сильным артиллерийским огнем.

Мы двинулись. Путь преграждал горящий квартал. Все было окутано черным едким дымом, сверху то и дело падали головешки и раскаленные камни. Кое-как, поддерживая друг друга, мы выбрались из этой непроглядной тьмы. Но в следующем квартале оказалось не легче. Пожара здесь, правда, не было, но зато вся местность находилась под сильным артиллерийским обстрелом.

Старший нашей группы гвардии капитан Лобцев скомандовал: «Бегом!» Впрочем, бежать пришлось недолго. Ожесточенный артиллерийский огонь прижимал нас к земле, и значительную часть пути мы проползли по-пластунски. Все это время наше внимание было поглощено лишь одним: как бы ни повредить радиостанцию. Она теперь была дороже жизни! в этом бушующем море огня единственным средством, гарантирующим командиру части в бою связь со своими подразделениями и взаимодействующими частями, являлось радио. И от того, донесем ли мы свою рацию в сохранности, зависел, быть может, исход боя на нашем участке. Между тем одно неосторожное движение могло вывести радиостанцию из строя.

Вот наконец и развалины дома, в котором располагался наблюдательный пункт командира части. Моментально протянута антенна, и уже через 2–3 минуты мы стали принимать сообщения от наших подразделений. Форсирование началось. Немцы усилили артиллерийский обстрел. Осколками снарядов и взрывной волной то и дело обрывало антенну, но мы быстро восстанавливали ее.

Вскоре от раций наших подразделений стали поступать сигналы, что они сворачиваются для перехода на новое место. Для нас, радистов, это весьма ответственный момент. Необходимо с особым напряжением следить за ушедшими станциями. Долго тянутся минуты напряженного ожидания. Как добрался радист до своего нового пункта? Не сразил ли в пути осколок, донес ли он в целости свою рацию?..

Командир части нервничает. Он не отходит от стереотрубы и то и дело спрашивает:

– Есть связь с сынами?

«Сынами» он называет командиров своих подразделений. С горечью приходится отвечать, что связи еще нет.

Вдруг в наушниках раздается знакомый голос радиста. Он произносит мои и свои позывные.

Радостно докладываю командиру:

– Связь есть!

Командир части принимает сообщение:

– Задача выполнена. Веду бой за расширение плацдарма! Гвардии старший сержант В. Баранов.

Ефрейтор Д. Катков

Наша огневая позиция была расположена на самой границе центральной части Берлина, у небольшого канала, вытекающего из Шпрее. За каналом прямо на нас смотрело мертвыми квадратами окон длинное серое пятиэтажное здание. Мы узнали, что за ночь до нашего подхода этот дом огрызался изо всех окон, мешая продвижению нашей пехоты.

Здесь мы обнаружили труп красноармейца, который товарищи, сражавшиеся в это время в самом центре, не успели предать земле. Так хотелось дать залп по этому дому!

Правее нас через канал к широкой улице вел железобетонный мост. К нему стекались немцы – беженцы из центральной части Берлина. Они устремлялись прямо на наши боевые установки.

Гвардии капитан Львович стоял посреди моста, угрожающе размахивал руками и кричал:

– Стой! Назад! Назад, говорю!

Берлинцы, не понимая, чего хочет от них этот запыленный с ног до головы человек, продолжали напирать. Когда ему удалось задержать первые полтора десятка, шедшие сзади остановились. Но несколько человек с правого и левого края проскользнули, волоча домашний скарб – кто в мешке, а кто в детской коляске. Тут в большинстве были пожилые мужчины и женщины, были и дети.

День стоял безоблачный, но сквозь пороховую гарь и дым солнце смотрело тускло-багровым диском. Нам хорошо было видно, как длинные языки пламени лизали стены одного из домов за каналом.

– Огонь давать по моей команде! – кричал во все горло капитан Львович, преграждая беженцам дорогу к нашим орудиям.

Все подготовительные работы на огневой были окончены. Наши рамы стояли строго в шеренгу. Черные головы снарядов уставились вверх, готовые по команде ринуться на центр Берлина.

Я не отрывал глаз от капитана. Вот он поднял руку. До меня донеслось:

– Ого-онь!..

Резкий удар заглушил голос капитана. Это заговорили по всей линии орудия, стоявшие позади нас.

– Огонь! – отчетливо раздалось совсем близко от меня.

Взлетели наши мины, волоча за собою огненные хвосты. В воздух поднялось все: песок, пыль, камни – образуя густое серое облако, сквозь которое ничего нельзя было разглядеть.

Мины уходили одна за другой, рассекая стену пыли и дыма и скрываясь где-то в вышине над нею.

Меня завалило песком. Вылезая из своего окопа, я почувствовал, как задрожала земля, и услышал потрясающий грохот. То наши снаряды сокрушали центральные кварталы города.

Вытряхнув из-за воротника песок, я посмотрел в сторону моста.

Вся эта пестрая масса людей, которая минуту назад стремилась прорваться через мост, лежала в пыли на мостовой. Весь скарб был брошен.

Люди лежали, тесно прижавшись, друг к другу. Изредка кое-кто осмеливался поднять голову, но тут же в ужасе опускал ее.

Впервые берлинцы воочию увидели наше чудесно-грозное оружие. Легендарные «катюши», о которых, по слухам, немецкие обыватели шепотом передавали друг другу страшные подробности, стояли перед ними.

Не знаю, сколько времени пролежали бы немцы в таком оцепенении. С трудом подымали их красноармейцы, говоря:

– Вставайте! Залп окончен. Можете проходить…

Они подымались, заискивающе улыбаясь.

– Русс гут, – говорили они. – Русс гут… Берлин капут!

Такова была первая встреча берлинцев с «катюшами» в момент, когда мы дали наш гвардейский минометный залп по сердцу Берлина – Рейхстагу.

Ефрейтор Я. Терентьев

Мутные воды Шпрее напомнили мне русскую реку Ловать. На берегу этой реки у города Старая Русса в июле 1941 г. ко мне обратилась кудрявая шестнадцатилетняя девушка, очень напутанная тем, что мы отступаем.

– Товарищ сержант, что же это будет? – спросила она.

Я спросил, как ее звать. Она сказала:

– Надя.

Я стал перед ней, как солдат перед командиром, и сказал:

– Не беспокойтесь, Надя, все будет в порядке, мы будем в Берлине.

Она посмотрела на меня недоверчиво, потому что я шел со своей гаубицей на восток.

И вот моя гаубица со мной, и мы в Берлине. Когда наши орудия дали первый залп по Рейхстагу, я вспомнил башни Кремля, возле которых проезжал со своей гаубицей осенью 1941 г.

Лейтенант Е. Какашвили

– Какое сегодня число? – спросил разведчик Александр Басенко у командира разведки гвардии старшего сержанта Харитонова.

– Сегодня 24 апреля, – ответил Харитонов и вдруг вскрикнул: – Смотри, танки наши, а на дороге немецкие «фаустники» лежат.

Басенко, не сказав ни слова, побежал наперерез танкам.

– Стой, стой! – кричал он, размахивая руками.

И не добежал 6 метров до первого танка – упал, сраженный немецкой пулей. Танкисты, заметив что-то неладное, внимательно огляделись кругом и, увидев «фаустников», быстро расправились с ними. Танки были спасены.

Когда Харитонов подбежал к Басенко, тот был еще в сознании.

– Послушай, Харитонов, – сказал Басенко, – напиши на родину, что жизнь моя дорого обошлась фашистам и что погиб я в самом Берлине.

Это были его последние слова.

Гвардии старший лейтенант С. Барышников

На следующий день после того, как наши войска заняли предместье Берлина Адлерсхоф, мы подыскали здесь помещение для госпиталя. Госпиталь наш двигался вместе с войсками от самой Москвы. В последние дни наши санитарные машины мчались рядом с танками и самоходными орудиями, и нередко знакомые уже нам танкисты высовывались из люков, чтобы приветствовать нас.

– До встречи в Берлине! – кричали они нам. – Смотрите не задерживайтесь. Передайте привет Ивану Анатольевичу и Софье Христофоровне!

46 раз развертывался наш госпиталь для приема раненых. В первый раз это были защитники Москвы. Сейчас мы принимаем раненых в боях за Берлин, в боях, завершающих Великую Отечественную войну. Весь персонал работает с удесятеренной энергией. Не прошло и суток, а в госпитале все налажено. Операционная блестит белизной, ровные ряды коек аккуратно заправлены.

Раненые прибывают к нам прямо с улиц Берлина. Они возбуждены, глаза блестят. Редко услышишь стон. Почти каждый считает своим долгом доложить обстановку, офицеры называют улицы и кварталы, занятые нашими войсками. К сортировке подходят машины с ранеными. В тот же миг к машинам подскакивают санитары и вместе с шоферами вносят и вводят раненых в здание. В помещении тесно, но нет нервозности, как обычно при больших скоплениях раненых.

Из бани уже доносится смех. Начальник бани младший сержант Ченчиков в порядке «усовершенствования банного дела» повесил зеркала не только в предбаннике, но и в мыльной. Раненые острят по этому поводу, а Ченчнков снисходительно улыбается, довольный тем, что его инициатива пользуется таким успехом.

Капитан И. Кузьменко

Наши саперы наводили переправу, чтобы пропустить на тот берег танки, самоходки, машины с боеприпасами.

Немцы вели огонь по участку переправы. Каждые 3–5 минут разрывался снаряд, а с чердаков дальних зданий велся обстрел берега из крупнокалиберных пулеметов.

Когда я подъехал к реке, дорога была запружена боевыми машинами, ожидающими переправы – самоходчики и танкисты подняли меня на смех:

– Тебя еще здесь не хватало! Долго придется твоему борщу дожидаться переправы, закиснет.

Конечно, я и сам понимал, что мою кухню пропустят на противоположный берег в последнюю очередь. Коль так, значит, не на переправу надо надеяться, а на самого себя.

Вместе со своим помощником ефрейтором Горюновым я связал пару шпал, спустил их в воду и погрузил на шпалы термосы с пищей. Переправившись вплавь на тот берег, я добрался до минометчиков. Командир роты старший лейтенант Корнюшин, увидев меня, удивился:

– Как ты сюда попал, ведь переправа еще не наведена?

– Так же, как и вы, – ответил я. – Мое дело такое, надо людей кормить.

Подполковник медицинской службы В. Волков

Сопровождая передовые подразделения пехоты, наши батальоны выдвинули свои боевые порядки в район Уленхорст. По пути колонну время от времени прошивали короткими очередями еще недобитые группы вражеских автоматчиков; с верхних этажей нередко летели гранаты. Но колонна шла, заглушая гудением моторов шум разрывов и пулеметную дробь. То и дело нам встречались большие группы людей с котомками за плечами. Это наши, русские. Куда держите путь, родные? В Чернигов, в Житомир, в Киев, в Воронеж? Вместе с нашими, советскими, идут французы в изношенных костюмах, поляки, греки, датчане, англичане. Все держат курс на восток, на землю, освобожденную Красной армией. Берлинцы тоже на улицах. Удивленными глазами смотрят они на бесконечное движение советской техники. Они уже научились распознавать марки наших танков и самоходок и порой становятся в очереди у наших кухонь.

Гвардии красноармеец Н. Шевченко. Знаменосцы

Наш батальон, овладев Силезским вокзалом и обувной фабрикой, вышел на реку Шпрее, к мосту.

Мост был двухэтажный, по нижнему пролету пролегал автотракт, по верхнему – железная дорога. Немцы направили весь свой огонь на нижний пролет моста, предположив, что именно отсюда им следует ждать нашей атаки.

Батальон предпринял штурм моста 24 апреля около 12 часов дня. Атаку начинала наша рота. Пока тяжелая артиллерия обрабатывала передний край противника, командир 2-го взвода гвардии старшина Гусейнов Сардар принес знамя и перед строем взвода торжественно передал его гвардии сержанту Коржину. Коржин, принимая знамя, поклялся перенести его на другой берег Шпрее. Гусейнов повел бойцов на мост. Взвод успел достичь верхнего пролета без потерь. Но скоро немцы заметили наших бойцов и открыли по ним огонь из всех видов оружия. Мост утонул в огне и дыму, многих ранило и убило. Но бойцы второго эшелона, с замиранием сердца следившие за движением своих товарищей по мосту, все время видели впереди красное знамя – значит, атака не захлебнулась.

Примерно на половине пути наступающих встретил настолько отчаянный огонь из фаустпатронов и минометов, что взвод вынужден был все-таки залечь на мосту. На помощь храбрецам пошел 1-й взвод 7-й стрелковой роты под командованием гвардии лейтенанта Сулейманова. Увидев подкрепление, Гусейнов возобновил атаку, и все, кто был жив, бросились за командиром. Но Коржин, пробежав метров десять, упал и не смог уже подняться. Он был тяжело ранен. Тогда к нему подскочил Гусейнов, выхватил знамя из его ослабевших рук и высоко поднял его, чтобы все бойцы, идущие следом, хорошо видели красный стяг. Продвижение по мосту продолжалось. Немало бойцов пало смертью храбрых на этом мосту. Ранило Сулейманова, но он продолжал руководить отважной вылазкой. Санитар Корнев вытаскивал раненых из горячих мест в безопасные углы. Вдруг у самого моста разорвался тяжелый снаряд. Осколки обрушились на мост, а когда дым развеялся, все увидели, что командир Сулейманов убит. Но Гусейнов и бойцы Хмиль, Гудз, Матушайтис и Гырбу были уже у самого берега. Еще минута – и мост позади. Возглавляемые Гусейновым бойцы рванулись вперед с возгласами: «За Сталина, за Родину!» Слева от моста возвышался большой каменный дом – крайнее здание у реки. Гусейнов с бойцами тотчас же бросился туда и вышиб из дома противника. Храбрецы взобрались на второй этаж, и там Гусейнов, уже будучи раненным, водрузил на балконе знамя. Немцы, однако, не утихли. Они возобновили контратаку, обстреливая одновременно и дом, и мост, так что пройти на помощь отважной пятерке было невозможно. До самого вечера пятеро боевых друзей одни держались в здании, автоматчики очередями и гранатами защищали знамя. Вечером все наши подразделения перешли Шпрее.