Текст книги "Воспоминания участников штурма Берлина"

Автор книги: Анатолий Криворучко

Соавторы: Александр Криворучко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 40 страниц)

Гвардии старший сержант И. Пузырев

Ведем очень тяжелый бой за типографию. В один напряженный момент бойцов воодушевил парторг 5-й роты старший сержант Санжаров. Он крикнул:

– Товарищи, Сталин приказал нам взять Берлин! – и первый бросился на штурм.

Санжаров погиб, но рота ворвалась в здание. Гибель Санжарова все тяжело переживали. Рота очень любила его. Каждому хочется получить на сохранение завернутую в платок горсть родной земли, которую Санжаров пронес в Германию через всю Польшу. Сколько раз он развертывал свой платок и говорил бойцам:

– Посмотрите, разве в какой-нибудь стране вы найдете такую землю, как наша? Сравните и помните, за какую землю вы боретесь здесь, в Германии.

Сейчас эта горсть земли, пропитанная кровью Санжарова, стала еще дороже для солдата.

Старшина Ф. Журавлев

Круглый глаз стереотрубы медленно движется справа налево.

Видно, как багровые языки пламени облизывают остатки серых громад, вырываются из темных провалов стен, танцуют на ступеньках обнаженных лестничных клеток. Последовательно вырисовываются обгорелые решетки парков, сваленные деревья, расщепленные и поваленные снарядами телеграфные столбы с обрывками проводов.

И над всем этим висят тяжелые черно-серые тучи дыма и пыли.

Стереотруба поворачивается слева направо, и в ее стеклах появляются на момент скрытые ранее пылью и дымом разрывов серые фигурки. Они перебегают, падают, прячутся за выступы, за камни, ползут и снова скрываются в провалах домов.

Командир части тяжелых гвардейских минометов гвардии полковник Толмачев разговаривает по телефону с командиром дивизии.

Положив трубку и обведя красным карандашом что-то на плане Берлина, он говорит мне:

– Киселев, срочно уточните обстановку в районе перекрестка и дайте команду Кабульникову подготовить туда батарейный залп!

С легким потрескиванием работает радиостанция.

Не прошло и 10 минут, как с характерным звуком широкие огненные полосы вырываются слева из опаленного сквера. Огненная дуга разрезает тучи дыма и пыли и опускается на перекресток, который отметил на своем плане командир.

Когда рассеялось облако разрывов, в линзах прибора опять замелькали серые фигурки. Вот они пробежали дома, осевшие и развалившиеся от залпа, пересекли перекресток, стали взбираться на баррикаду, перегораживающую улицу. Вдруг одна фигурка упала, другая, третья, и все остановились, залегли.

Командир батареи берет телефонную трубку. Через несколько минут сзади, из-за домов, снова вырываются огненные дуги. Снова за пылью и дымом скрываются баррикада и фигурки людей.

Когда рассеялся дым, уже никого не было видно. Все наши бойцы были уже за баррикадой.

Гвардии-младший лейтенант Ш. Жулмагамветов

На наблюдательном пункте, в комнате третьего этажа большого полуразбитого дома на берегу Шпрее, оглянувшись, я увидел себя в громадном зеркале. «Кто это пришел? – подумал я. – Какой страшный!» я не узнал себя: лицо совершенно черное от пыли и гари. Хоть бы часок поспать, да разве это возможно!

Телефонист, передававший команды на батарею, расположился на мягком диване. По его лицу видно, какое он испытывает удовольствие от того, что расположился с удобством. Противник стал бить по нашему дому прямой наводкой. Пыль застлала комнату. Я спустился в подвал. Мрак, зловоние. Зажег спичку. Жавшиеся к стене немки со своими чадами испуганно уставились на меня. Мне было противно здесь, я вышел и направился на огневые позиции.

Трудно было найти своих среди массы артиллерии и людей. Но вот вижу старшего сержанта сибиряка Попова. Он стоит у миномета, широко расставив свои большие сильные ноги. Ну, думаю, Попов оседлал Берлин, его отсюда не вышибешь. Я вспомнил один короткий привал на пути к Берлину. Солдаты, щурясь под апрельским солнцем, свертывали цигарки. Я подошел к компании и сказал:

– Значит, Берлин будем брать?

– Про что и толкуем, – ответил Попов и, кивнув в сторону седого украинца, свертывавшего цигарку необыкновенных размеров, усмехнулся. – Мы с Щербиной мечтаем уже, что вот расковыряем это гнездо и получим от Сталина по бумажке с подписью: дескать, этих двух стариков-героев, отстоявших Отечество, отпускаю домой к своим женам и детишкам.

Щербине эта шутка очень понравилась. Он сказал:

– Да, третий раз вот воюю, и все с немцами. Специально родился, видно, чтобы с немцами воевать. Был у Миколы Щорса, Украину с ним освобождал. Дали мы тогда немцу духа. На этот раз, полагаю, совсем вышибем. И гнездо, верно говоришь, обязательно расковырять надо.

Вспомнил я этот солдатский разговор на привале и оглянулся – где Щербина? В это время раздался взрыв. Батарею окутал зловещий дым. Осколком ранило моего друга старшего лейтенанта Анакеева. Рядом с ним лежал смертельно раненный Щербина. С трудом шевеля губами, он прошептал: «Ну, теперь все, а Берлин…» Он не смог договорить. Каждый про себя договорил за него: «Берлин будет взят».

Старший лейтенант П. Вогомячков

Красноармеец Житков получил сегодня письмо, которое попало к нему, когда он был в самом пекле. Хотя воздух смешался с пеплом и песком, но мы все прочитали это письмо – весточку, присланную из Тамбовской области от девушки Нины Мироновой. Она писала: «Дорогой друг, с часу на час мы ожидаем, что вы возьмете Берлин. Война скоро должна кончиться. Когда приедешь, наша дружба с тобой будет еще крепче. И как встретим мы тебя, когда вернешься ты с победой!»

Самые обыкновенные слова, но они запомнятся на всю жизнь, потому что, как никогда здесь, в Берлине, мы чувствуем за собой родных наших, друзей, любимых.

Гвардии старший лейтенант П. Рахманин

Во что бы то ни стало надо было овладеть домом, из которого немцы контролировали три дороги, ведущие к вокзалу. «Фаустники» не давали покоя. И тут знаменосец Шкурко с противотанковой гранатой в одной руке и со знаменем в другой перебежал улицу прямо к окну, откуда бил немецкий пулемет. Раздался взрыв, из окон повалил дым, а пулемет смолк. Бойцы ворвались в дом и быстро расправились с засевшими там немцами. Тут они опять увидели Шкурко. Он пытался прикрепить к подоконнику древко знамени. Голова у него была в крови, кровь заливала ему глаза. Когда товарищи подбежали к нему, он потерял сознание. За героизм и мужество Шкурко представили к званию Героя Советского Союза.

Капитан И. Кузьменко

Когда по разрушенным улицам Берлина проезжали наши закрытые брезентом машины-красавицы, тысячи людей останавливались и смотрели нам вслед.

– «Катюш»! – с ужасом шептали цивильные немцы и немки, выглядывая из ворот и подъездов.

– «Катюш»! – бормотали пленные немцы, проходившие навстречу нашим колоннам.

– «Катюш»! – говорили с почтением англичане, американцы, французы, освобожденные Красной армией.

– «Катюша»! – радостно кричали советские люди, вышедшие на улицу из концлагерей и тюрем.

Они забрасывали наши грозные установки цветами.

– «Катя» прибыла, значит, будет концерт, – говорили наши пехотинцы.

Капитан И. Сенча

Как только мы ворвались в район Целендорф, из-за угла каменного дома выглянул немец в гражданской одежде. Руки он держал за спиной.

Я скомандовал:

– Осколочным без колпачка, прямо в угол дома, огонь!

В палисаднике недалеко от места разрыва забегали немцы.

Короткими очередями заговорил пулемет, установленный на башне моего танка.

Подъезжаем ближе. Гляжу, в палисаднике рядом с убитыми немцами в гражданской одежде – целый ящик фаустпатронов.

Вскоре, проезжая узким переулком, я встретил еще одного такого «цивильного». Высокий, в плаще, он стоял против моего танка в 25–30 метрах и целился фаустпатроном прямо в люк. Я взялся за пулемет. Немец выстрелил. От удара мотор заглох, но не загорелся. Только покорежило траки, да осколки поцарапали пушку и крыло. Из экипажа никого не задело. Короткая же очередь моего пулемета изрешетила немца.

Встреч с такими «цивильными» можно было ожидать здесь на каждом шагу.

Красноармеец Я. Кавалеристов. По пути на батарею

Было это в Берлине, но в какой день, не помню, так как дневник сгорел. Пушки наши находились где-то на прямой наводке. Где они были, знал лишь наш командир сержант Болдырев. Он и повел нас на батарею. По пути мы пересекли канал, которых здесь множество, и остановились перед громадным зданием. Верхний этаж горел, освещая все вокруг.

Было половина первого ночи. Наше внимание привлекла группа красноармейцев, стоявшая у ворот здания. Мы подошли. Их было немногим больше, чем нас. Это были артиллеристы. Их пушка стояла на углу переулка. Они горячо обсуждали вопрос о том, как быть с засевшим в здании гарнизоном.

В кучке артиллеристов мы разглядели молодую немку, как мне показалось, лет двадцати. Она была страшно перепугана, бледность ее лица поражала при свете пожара. От артиллеристов мы узнали, что в горящем доме сидит целый отряд, не желающий сдаваться. Он занимает подземные помещения. Со слов немки, которую допрашивал капитан, известно стало, что в отряде 40 человек, вооруженных фаустпатронами и пулеметами. На втором этаже лежат 120 раненых немецких солдат.

Этот гарнизон оказал упорное сопротивление нашей пехоте и был обойден; наши пулеметы уже трещали где-то далеко впереди. Так как гарнизон угрожал нашему тылу, мы решили его уничтожить. Но нас смущало одно: в подвале вместе с гитлеровцами находилось много немецких женщин с детьми. Как они туда попали, не знаю, тогда это нас не интересовало. Молодая немка, сказавшая об этом капитану, сама была в доме.

Мы предложили немке, чтобы она вернулась в дом, вывела оттуда женщин с детьми и предупредила гарнизон, что, если он немедленно не сдастся, мы взорвем здание.

Она согласилась и, сопровождаемая нами, пошла к дому. У входа в подвал стояли два наших бойца с автоматами. Капитан приказал им пропустить немку, а всем быть настороже. Немка скрылась в дверях.

Вдруг из глубины подвала донесся шум. Кто-то кричал, голос – женский, плакали дети. Шум стал приближаться. Внизу открылась дверь, и по лестнице начали подниматься женщины и дети. Мы зорко наблюдали за ними и, вмешавшись в их толпу, стали спускаться по лестнице. Наверху часовые тщательно осматривали женщин и указывали им дорогу в тыл. Вместе с женщинами вышли и были задержаны десять немецких солдат.

Это происходило наверху. А внизу мы тем временем проникли в подвал и стали продвигаться по длинному коридору. Впереди шел капитан с пистолетом в руке, а за ним шли мы с автоматами наизготовку. Нас было не более 15 человек.

В открытую дверь мы увидели высокого немца с винтовкой. Немец непонимающе смотрел на нас и вдруг, как бы опомнившись, схватился за винтовку. Но было уже поздно. Четыре наших бойца навалились на него. Он все же сопротивлялся. В эту минуту из боковой двери грохнул выстрел. Наш капитан с искаженным от боли лицом схватился за руку. Один из наших бойцов дал короткую очередь по двери. Бойцы, державшие немца, бросились на помощь капитану. Гитлеровец воспользовался этим и выбежал в коридор, желая, видимо, укрыться в одной из боковых дверей. Но стоявший рядом со мной боец Данилов выстрелил, и немец вытянулся у двери.

Капитан приказал немедленно покинуть помещение, потому что нас могли из любой двери забросать гранатами. Мы же гранат не имели.

Немцы, видимо, были ошеломлены нашим вторжением. Откуда-то из глубины подвала доносился топот и крики. Наш маленький отряд медленно подымался по лестнице. Замыкающим был я.

Забыл сказать, что помещение было ярко освещено электричеством; где-то слышался работающий движок.

Внезапно крики и топот приблизились. Я увидел, как изо всех дверей начали выбегать пьяные немцы. Вместе со мною несколько бойцов ударили по ним из автоматов. Немцы завопили. Некоторые упали, остальные скрылись в подвале.

Мы вышли во двор. Раненого капитана заменил старший лейтенант. Решено было в последний раз предложить немцам сдаться. Эту миссию взял на себя один из пленных. Но не успел он войти в подвал, как раздалась автоматная очередь, и мы больше не увидели парламентера.

Решение с нашей стороны последовало немедленно. По приказанию старшего лейтенанта мы помогли расчету подкатить орудие, жерло пушки направили в угол здания под самый фундамент. Старший лейтенант подал команду:

– Бронебойным… пять снарядов… беглый… Огонь!

Выстрелы последовали один за другим.

Голос орудия сразу отрезвил немцев. На лестнице с поднятыми руками показался комендант гарнизона – майор – в сопровождении всей своей пьяной оравы. Прием пленных начался.

Видя, что товарищи уже не нуждаются в нашей помощи, мы отправились на свою батарею.

Гвардии красноармеец А. Коломин. Аэростат над Берлином

Наше воздухоплавательное подразделение было придано гвардейской артиллерийской части. Вместе с этой бригадой мы шли с Одера, чтобы направлять огонь пушек по Берлину.

Аэростат быстрее и легче вести в воздухе на 75-метровом тросе автолебедки, но в целях маскировки мы вели его на руках до самого Берлина. На отдых останавливались редко, спать приходилось по 2–3 часа в сутки. Достигнув назначенного пункта, мы немедленно получали приказание продвигаться вперед. Шли только по проселкам.

Ноги бойцов вязли в сырой почве. Ветер рвал из рук большой аэростат. Машины, нагруженные воздухоплавательным имуществом, застревали в грязи. Бойцы подпирали их, вытаскивали на твердую землю, и подразделение продолжало двигаться дальше.

Боевой расчет аэростата не чувствовал усталости. Берлин, о котором мы с ненавистью думали в тяжелые дни под Москвой, под Великими Луками, под Варшавой и в Лодзи, – этот город, казавшийся раньше таким далеким, был теперь перед нами. И каждый из нас напрягал все силы. Мы знали, что эта битва будет последней.

25 апреля подразделение вступило в предместье Берлина Фридрихсхаген. Здесь у переправы через Шпрее скопилась большая масса техники, движущейся на Берлин. Грохочут по мостовой танки, гудят моторы грузовых автомашин, тяжело нагруженных боеприпасами и вооружением; проходят установки гвардейских минометов, с которых уже сброшены брезентовые чехлы; ползут тягачи, таща за собой мощные орудия крупнокалиберной артиллерии; среди тяжелых машин ловко снуют «виллисы», легковые машины генералов; колонны пехотинцев беспрерывными потоками идут к переправе.

Мы поражаемся количеству и разнообразию техники, брошенной на штурм Берлина.

Между машин пробиваются беженцы-немцы и освобожденные из немецкого рабства русские, французы, итальянцы, чехи. На рукавах проходящих можно увидеть самые разнообразные повязки почти всех национальных цветов Европы. С белыми повязками, знаком капитуляции, идут хмурые и подавленные немцы со своими велосипедами, чемоданами, детскими колясками. Тут же оживленно балагурят французы, весело блестят глазами смуглые сухощавые итальянцы, хохочут русские девчата – они радуются своему освобождению из немецкого рабства, радуются тому, что наконец-то снова попали в среду своих, русских.

И вот мы в Берлине. Серые дома, похожие на каменные коробки, смотрят на нас битыми стеклами окон, из которых выставлены белые флаги. Угрюмые цивильные немцы вылезают из своих подвалов и ничего не выражающим взглядом смотрят на наш аэростат. На стенах домов еще сохранились фашистские лозунги. У разрушенных зданий среди груд кирпича и камней застряли разбитые немецкие танки, орудия и автомашины, рядом – трупы немецких солдат. Наши батареи прямо с улиц бьют по центру города. Гудят машины, грохочут танки, с шумом проносятся самолеты над крышами.

К полудню аэростат прибыл в назначенный пункт – парк Кернера. Капитан Грамотеев не ошибся. Он выбрал очень удобное место для работы и стоянки аэростата: парк расположен в низине, его прикрывают бетонированные стены – здесь можно надежно скрыть аэростат.

Расчет выстраивается. Капитан Грамотеев ставит ему боевую задачу.

– Через 2 часа начинаем боевую работу, – говорит он, – а сейчас необходимо оборудовать постоянный бивак.

Закипела работа. Застучали топоры, зазвенели пилы. Под умелым руководством старшего лейтенанта Аглиуллина расчет быстро оборудовал бивак. Аэростат был установлен среди высоких деревьев, которые хорошо маскировали его сверху.

Радист сержант Попов связался с бригадой. Капитан Грамотеев доложил по радио о своем прибытии на место и готовности к боевой работе.

В ответ было принято приказание: подняться в воздух и наблюдать за противником, обо всем замеченном сообщать в штаб части.

– Расчет – к аэростату!

Бойцы выводят аэростат из укрытия. В гондолу влезает лейтенант Трухан с аэрофотоаппаратом. Загудела лебедка, аэростат взмыл над Берлином. Лейтенант фотографирует центральную часть города, где еще находятся немцы. Эти снимки после внимательного изучения дадут ценные сведения о противнике.

В воздухе появляются немецкие самолеты. Их семь штук. Один за другим они идут на аэростат. Вот первый проносится над аэростатом и дает пулеметную очередь зажигательными пулями. Лейтенант услышал, как мимо него пролетели пули, он осматривает серебристое брюхо аэростата. Нет, не видно ни дыма, ни огня, значит, мимо, просчитался немец. Разворачивается второй самолет… «Опустить вас?» – спрашивают лейтенанта по телефону с земли. Он отвечает: «Нет, я еще не все сделал».

В строй немецких самолетов уже врезалось несколько советских истребителей. Немцы разлетелись в разные стороны, точно стая воробьев, в которую запустили камнем, и стали по одному выходить из боя, удирать на запад. С земли начали бить зенитки.

Вдруг лейтенант услышал над головой какое-то шипение. Пробита оболочка, газ выходит наружу. Лейтенант крикнул в телефон:

– Выбирайте быстро аэростат!

Оболочка оказалась пробитой в двух местах. Вероятно, в нее попал осколок зенитного снаряда. Такелажник старший сержант Алексеев быстро заклеивает пробоины, расчет добавляет в оболочку газ из запасного газгольдера, и аэростат снова готов к подъему.

На этот раз поднялся старший лейтенант Довженко. Он долго смотрит в стереотрубу, смотрит на карту Берлина и, наконец, сообщает на землю: «Квадрат 2062-86960 – трехорудийная зенитная батарея. В районе Шарлоттенбурга взрыв большой силы – вероятно, немцы взорвали мост. По Берлинерштрассе двухстороннее движение автомашин, насчитал 60».

Лейтенант Довженко спускается. Вскоре капитан Грамотеев получил радиограмму с приказом немедленно поднять аэростат для корректировки артиллерийского огня по скоплению противника в районе Кенигсплаца и Рейхстага.

В гондоле воздухоплаватель старший лейтенант Егупов. Он еще раз проверил связь с землей, осмотрел все приборы, повесил на видное место планшет с планом Берлина и огляделся. Перед офицером раскинулся Берлин, теперь похожий на тот, что у него на планшете. Повсюду, насколько хватает глаз, крыши и крыши, рассеченные линиями улиц на геометрические фигуры кварталов. Там и сям над крышами поднимаются трубы заводов. Блестит извилистая лента Шпрее, светлыми полосками протянулись прямые каналы. Вдалеке среди клубов черного дыма хаотической массой выделяются разрушенные кварталы центральной части города. Серым полукругом ясно вырисовывается большое поле Темпельхофского аэродрома. Там расположились батареи, огнем которых должен был управлять сейчас воздухоплаватель.

Аэростат замер. Воздухоплаватель взглянул на стрелку высотомера – 900 метров. Теперь пора приступать к работе. Он ориентирует по компасу планшет, сравнивает план Берлина с тем, что видит внизу. Приложив к глазам бинокль, офицер быстро разбирается в этом огромном втором плане раскинувшегося под ним Берлина, находит Кенигсплац и внимательно изучает этот пункт. Затем взгляд наблюдателя скользит вдоль ленты Шпрее; здесь, на берегу, должно быть здание Рейхстага. Вот оно.

– Передайте, – говорит он в телефон, – в районах Кенигсплаца и Рейхстага вижу скопление техники. Приготовиться к стрельбе!

– Приготовиться к стрельбе! – повторяет радист.

Корректировщик быстро готовит данные для стрельбы по Кенигсплацу и после короткой пристрелки одним орудием командует:

– Залп!

Рявкнули пушки. С воем понеслись снаряды на Кенигсплац. Корректировщик приложился к биноклю: на площади взметнулись столбы разрывов. Хорошо!

– Беглый огонь!

Площадь окуталась дымом. Старший лейтенант уже не видел за дымом разрывов, но он знал, что снаряды ложатся точно в цель, и продолжал командовать:

– Огонь! Огонь!

В небе появились самолеты. Два немецких бомбардировщика в сопровождении четырех «фокке-вульфов» кружились над городом – они, очевидно, искали цель для бомбежки. Вот пара немецких самолетов отделилась от строя и пошла к аэростату. Но только они стали разворачиваться для атаки, как появляется пятерка наших истребителей. Немцы обращаются в бегство.

– Опустите меня ниже! – скомандовал старший лейтенант и перенес огонь на Рейхстаг.

С земли передали:

– Генерал вашей работой доволен. Аэростат можно опустить.

Гвардии красноармеец И. Обмин. По подвалам и крышам

С Великих Лук я воевал с двумя «сынками-бойцами» – Галкиным и Грушевым. Они называли меня отцом, а я их – сынками, потому что это были еще молодые ребята, рождения 1920 года. А я, хотя тоже еще не старик, но в 1920 г. уже воевал на Кавказе. Не думал я, что в Берлине придется мне вспоминать, как в Гражданскую войну на Кавказе по веревке перебирался с одной скалы на другую. Пригодилась мне эта сноровка в Берлине, не будь ее, не раз бы закружилась у меня голова и когда-нибудь да полетел бы в пропасть…

Я со своими «сынками» в Берлине обеспечивал связь командиру дивизиона капитану Минаеву, который находился всегда на наблюдательном пункте в боевых порядках пехоты. Мы продвигались через Мальхов, Хайнерсдорф, Панков, а дальше уже разными «штрассами» и «плацами», которые я не стал запоминать. Сначала «сынки» все спрашивали меня:

– Почему это, отец, большой город, а крыши черепичные и стены все – голый кирпич, мрачные?

Они не понимали, почему у немцев такой стиль архитектуры, и я им объяснял, что стиль архитектуры зависит от характера народа: мрачный народ – и мрачная у него архитектура. Потом архитектуру мы уже не замечали, потому что пришлось воевать в подвалах, под землей. По улице не протянешь линии – завалена вся разрушенными домами, где окно уцелело – из него стреляют в спину, а если и проползешь – сейчас же назад возвращайся, сращивай провод, его уже перебила пуля или осколок. Мы сразу нырнули в подвалы. Там тогда все немцы цивильные сидели, женщины и дети. Столько их поналезло в подвалы, что ступить негде было. Но когда мы проталкивались со своими катушками, эти цивильные немцы старались посторониться.

В первые же дни боев в Берлине кто-то из нашего брата, из связистов, заметил на стенах какого-то подвального помещения таинственный знак, сделанный белой краской, – круг и в нем крест. Пробили у этого знака стену, и оказалось, что тут подземный ход в соседний дом. В подвале соседнего дома стали искать такой же знак и нашли. Все подвальные помещения соединялись друг с другом подземными ходами. Не знаю, для чего немцы их устроили, но нам они очень пригодились для проведения линий связи вдоль улиц. А если надо было провести линии через улицу, мы искали во дворе канализационный люк и проводили линию по трубе.

Однако не в каждом дворе был люк. Однажды надо было нам перебросить провод через переулок, который простреливался с двух сторон. Во дворе люка не нашли, но я увидел пожарную лестницу, висевшую на стене дома, и подумал, что она может заменить нам канализационную трубу. Грушевой остался у аппарата, а я с Галкиным стали втаскивать лестницу на крышу. Лестница была очень большая, вдвоем нам сладить с этим делом не удалось. Тогда мы позвали своих разведчиков и с их помощью втащили лестницу на крышу, привязали к последней перекладине веревку и, поддерживая за веревку, перекинули лестницу через переулок на крышу соседнего дома. Получился у нас навесной мост. Я переполз по нему, за мной мои сынки, а за ними дивизионная разведка во главе с лейтенантом Карбашьяном. Немцы все свое внимание направили вдоль улицы, вверх никто из фрицев не догадался взглянуть. Мы над их головами благополучно перебрались с проводом и аппаратом через переулок. На крыше соседнего дома мы быстро разобрали черепицу, устроили на чердаке наблюдательный пункт, и я сейчас же начал передавать по проводу команды Карбашьяна на батарею. Немцы заметили наш воздушный мост, когда мины уже летели через крышу в их траншеи, вырытые в саду. Они открыли по лестнице артиллерийский огонь, сбили ее, но провод уцелел, а мост нам уже и не нужен был.

Потом мы не раз еще перебирались так через переулки и наводили линии по крышам домов. Бывало, в нижних этажах немцы сидят, а мы с разведчиками взбираемся по пожарной лестнице на чердак и тянем за собой провод. Внизу бой идет, а мы лазим по крышам, корректируя огонь своих минометных батарей. Тут моим «сынкам» снова очень не понравилась немецкая архитектура, особенно остроконечные крыши, по которым лазить труднее, чем на Кавказе по скалам.

Гвардии сержант А. Курасов, гвардии ефрейтор П. Паюсов. Гвардейские минометы расчищают путь

На одной из улиц в районе Ландвер-канала немцы засели в большом четырехэтажном доме полиции. Они ведут из него огонь из всех видов оружия. «Фаустники» не дают продвигаться танкам. Ствольная артиллерия пытается разбить эту серую махину, но снаряды или совсем не пробивают толстые стены, или делают в них лишь небольшие пробоины.

Командир дивизиона гвардейских минометов гвардии майор Друганов находился в это время на своем командном пункте по соседству с КП танковой части гвардии полковника Моргунова, которую он поддерживал. Оба пункта в самом пекле боя. Соседний дом еще занят немцами. Они ведут оттуда частый огонь. Он так силен, что нельзя показаться у окон. Гвардии полковник Моргунов за картой. Он тепло встречает майора и подзывает его к столу.

– Срочная работенка, Друганов! – говорит он. – Вот смотри…

Он склоняется над картой и показывает:

– Здесь дом полиции, в нем засели гитлеровцы, и мы не можем их выкурить… Дом надо уничтожить. От этого зависит успех дальнейшего наступления. Понятно?

– Понятно, товарищ гвардии полковник!

– Сможем мы это сделать быстро?

– Постараюсь, товарищ гвардии полковник.

Через несколько минут, уточнив обстановку, майор вышел. Он быстро перебегает обстреливаемый участок, вскакивает в свою машину и мчится к боевым порядкам дивизиона.

Короткая разведка подходов, еще более короткий разговор с командиром батареи – и боевая установка гвардии сержанта Вагазова стремительно выскакивает со двора. Подымая тучи известковой пыли, она мчится по загроможденной щебнем улице и замедляет ход у завала. Серая громада дома-крепости уже видна. В стенах зияют черные дыры пробоин от обстрела. Видны заделанные цементом окна-амбразуры, из которых ведется огонь. Боевая установка, поблескивая направляющими с лежащими на них тяжелыми минами, осторожно сползает с завала и снова обволакивается пылью. В 100 метрах от дома она останавливается для стрельбы прямой наводкой.

Разведчик-комсомолец Самуилов вовремя замечает первого «фаустника». Короткая автоматная очередь предупреждает выстрел немца, но одновременно падает и раненный пулей комсомолец. Лежа на асфальте, он продолжает бить из автомата по окнам, не давая врагу вести огонь.

Установка уже готова к залпу. Командир орудия и шофер поспешно занимают места. Сержант Вагазов берется за пульт управления, и тяжелые снаряды со скрежетом несутся в воздух. Боевая машина закутывается пылью. Впереди возникают молнии, гремят тяжкие взрывы. Установка начинает разворачиваться. Снова клубы пыли, и, благополучно миновав завал, боевая установка уже мчится по улице.

Задание выполнено: полуразрушенный и осевший от страшных взрывов дом окутывается дымом и пламенем. А еще немного спустя из подземных казематов показываются с поднятыми руками немногие уцелевшие гитлеровцы.

Лютцовштрассе – обыкновенная берлинская улица: скелеты разрушенных домов, обнаженные лестничные клетки, горы щебня, воронки, исковерканные вагоны трамваев. Это последняя улица перед Ландвер-каналом, за которым Тиргартен, Рейхстаг, и вокруг нее разгорелись ожесточенные бои.

Засев в уцелевших домах, немцы устроили завалы и баррикады из обрушенных стен и преградили путь нашей танковой бригаде. Оставшиеся узкие проходы были минированы и простреливались орудийным огнем откуда-то из глубины обороны. Попытки танкистов прорваться или найти обходные пути не увенчались успехом. Надо было предпринимать что-то иное.

Командир передового танкового батальона отправился с несколькими бойцами в разведку. Пробравшись вперед, он сразу понял все: за стволами вековых дубов пряталось большое мрачное здание с узкими амбразурами вместо окон. Из этого здания гитлеровцы держали под огнем все завалы и проходы. Массивные бетонные стены делали его неуязвимым для артиллерии сопровождения. К тому же оно почти не было видно из-за деревьев парка. Стало ясно, что, преодолев завалы, танки попадут под огонь этой грозной крепости.

– «Катюшу» бы сюда! – вслух подумал сержант Иванов.

– А действительно! – сказал командир батальона. – Отправляйтесь на батарею и передайте командиру мою просьбу поддержать атаку танков своим огнем.

Сержант пополз в сторону батареи. Но едва он появился на открытом месте, как мертвый дом ожил, и пулеметная очередь прижала его к земле.

– Вправо, вправо, к канаве! – крикнул комбат. – Там не достанет…

– Есть вправо! – отозвался сержант.

Он быстро вскочил и пулей понесся в указанную сторону. Вскоре он скрылся за углом. Там стояли гвардейские минометы гвардии старшего лейтенанта Быковского.

Гвардейцы-минометчики не заставили себя ждать. После того как начальник разведки гвардии старший лейтенант Попов вместе с танкистами осмотрелся на местности и танки заняли исходное положение для атаки, командир батареи приказал гнать машину.

Шоферу боевой установки гвардии ефрейтору Бережному на этот раз пришлось выполнять обязанности и командира орудия, и наводчика. Получив приказ, он завел машину, преодолел разминированный саперами завал и с ходу занял позицию в 50 метрах от цели. То ли потому, что появление боевой машины застало гитлеровцев врасплох, то ли потому, что им не давали прицельно бить наши танки и автоматчики, но расчет боевой установки сумел изготовиться к открытию огня. Бережной сам подложил под задние колеса бревно, сам навел установку на цель. Автоматная очередь пробила стекло кабины, но он стал на крыло, хладнокровно закрыл щитком смотровое стекло и полез в кабину.

Бережной взялся за пульт управления в тот момент, когда у машины уже стали рваться снаряды. Страшные взрывы сотрясли воздух. Дом-крепость заволокло дымом. Танкисты, ждавшие этого момента, уже преодолевали завалы. Бронированные машины, с ходу ведя огонь, устремились к дому…