Текст книги "Воспоминания участников штурма Берлина"

Автор книги: Анатолий Криворучко

Соавторы: Александр Криворучко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц)

Спас огонь, который мы открыли по противнику. Летчик подбитого «ила» заметил его, отвернул вправо и сел на пашню.

Воздушный бой продолжался. Нам, зенитчикам, приходилось выжидать, когда самолеты противника удалятся от наших самолетов, и только тогда можно было вести огонь.

Немецких самолетов становилось в воздухе все меньше и меньше. Вот остался только один. Он летел на большой высоте и с земли казался точкой в синеве неба. Это был разведчик-наблюдатель. К нему на той же высоте с огромной скоростью приближалась вторая точка. Было видно, как эти две точки ударились одна о другую. Там в высоте остались клубы дыма. Вместе с обломками машин падали летчики. Мы их увидели, когда раскрылись парашюты.

Наш летчик спускался за передней линией обороны немцев. Вглядываясь в его качавшийся силуэт, мы думали о его судьбе.

…Орудийная канонада продолжалась и тогда, когда наши войска форсировали Нейсе. За рекой, в глубине обороны немцев, мы увидели результаты славной работы нашей артиллерии. Вся земля была изрыта снарядами. Кругом воронки разной величины да трупы немцев, трупы лошадей, разбитые автомашины, орудия.

Все было обуглено. Земля была в дыму и пепле.

В лесу же было как после невиданного урагана. Раздробленные, вырванные с корнями деревья громоздились друг на друга. И те деревья, что стояли, были подбиты осколками. Чуть подует ветер, они падают, и по лесу идет треск и шум.

Населенный пункт у взорванного моста автострады Бреславль – Берлин, служивший опорным пунктом обороны немцев на берегу реки, разбит до основания. Дома и постройки превращены в груды развалин.

Еще рвались снаряды нашей легкой полевой артиллерии недалеко от берега реки, а саперы под прикрытием пулеметчиков и автоматчиков уже приступили к наведению переправы для танков и самоходок.

Как только была готова первая переправа, железная лавина двинулась вперед. Каких только машин здесь не было – танки, самоходки, броневики, бронетранспортеры и множество других.

Это тараном шли танковые части, чтобы разрезать на части оборону немецких войск у ворот Берлина.

На поляне, где мы остановились после форсирования реки, – следы спешного бегства немецких войск. У опушки леса, в молодом ельнике осталась перевернутая на бок походная кухня с остатками горохового супа. Вокруг разбросана грязная посуда.

Здесь же на поляне остались три вражеские зенитные пушки. Одна, с перебитым стволом, разбитыми механизмами и приборами, повалилась на бок от взрыва бомбы, брошенной нашим самолетом, две другие были совершенно исправные.

Недалеко ушел и подбитый нашей самоходкой немецкий танк. Он догорал, уткнувшись в кювет.

Редко когда появлялись один-два самолета с черными крестами на крыльях. Но мы не скучали. Мы приспособились к бою по наземным целям. Били осколочными снарядами по немецкой пехоте, секли ее очередями зенитных пулеметов.

В один день мы отбили три контратаки немецких войск, тщетно искавших выхода из окружения. Они выходили из окружения, но только как военнопленные, огромными унылыми толпами, грязные, без головных уборов. Мы меняли одну огневую позицию за другой, с жадностью устремляясь вперед, отсчитывая километры, оставшиеся нам до Берлина.

Старший лейтенант И. Душка. Первая ночь в воздухе

Первая ночь штурма прошла. Что это была за ночь! После нее посмотришь на людей и подумаешь: чего тут больше – силы, опыта, уверенности в себе или мужества? Как все горды, что летают в условиях, о которых ничего не сказано ни в каких наставлениях, и все идет успешно. Вот «наш Ванечка», как называем мы его, лейтенант Иван Орлов. Глаза у него сейчас красные – надуло ветром. Он летал и думал, как все мы: не столкнуться бы с товарищем в этом проклятом тумане. Для лучшего обзора он снял очки. Дождь, переходящий в снег, облака на высоте 400 метров, а внизу туман, но надо лететь, лететь во что бы то ни стало. Черт с ним, пусть больно режет глаза – сегодня особый день, мы начинаем последний штурм фашистской Германии!

Какое это страшное слово – «туман»! Как это глупо – умереть, разбившись в тумане! В каждом из нас сильна жажда жизни. И в смертный бой мы идем ради жизни, мы боремся за свою свободную жизнь. Да, может быть, я и многие мои товарищи не вернутся с последнего штурма Германии, погибнем, но будут жить спокойно те, кто сейчас еще не понимает, что такое война, – дети моих товарищей, друзей, родных. Пришлось поработать в эту ночь и мне со штурманом младшим лейтенантом Мягких.

Командир сказал:

– Вы идете на фотографирование Котбуса. Четыре вылета, первый на бомбардировку – посмотрите цель.

Так и было сделано. Первый вылет прошел почти засветло.

Мы посмотрели со штурманом цель, выбрали заход для фотографирования, отбомбились и пошли домой. Начали готовиться к фотографированию. Последние экипажи докладывали об ухудшении погоды. Запросили метеостанцию. Ответ: через два-три часа ожидается туман. Надо торопиться: на «метеобога» надейся, а сам не плошай, как говорят у нас.

Взлетели. Прямо, без круга, беру курс на поворотный пункт – большое озеро в 10 километрах от цели. За линией фронта артиллерийский огонь утих, а число пожаров увеличилось. Вот город Форст. Он весь горит.

Справа прошло несколько трасс из «Эрликона»^[40]. Мягких сказал мне:

– Слушай, Ваня, этому фрицу надоело жить, мы ему поможем.

Я сразу понял, к чему он клонит, и подумал: раз такой молчаливый человек, как Мягких, высказал мысль, он не оставит уже ее.

Подойдя к цели, мы отклонились на северо-запад, чтобы переждать бомбардировку. Несмотря на осветительные бомбы, обзор города был плохой – дым пожарищ застилал целые кварталы. В южной части города заработало несколько «Эрликонов». Экипажи братского полка быстро успокоили их, заложив серию из четырех полусоток.

Слышу голос своего штурмана:

– Боевой 155.

Строго держу машину на курсе. Прекрасно знаю, что все это дело одной минуты. Но эта минута тяжелее целого часа полета.

Задание выполнено. Идем назад. Опять слышу штурмана:

– Снижайся до 600 метров.

Знаю, в чем дело: это он хочет «помочь» немцу, которому надоело жить. Ну что ж, правильно, надо помочь.

Было выпущено четыре диска. О результатах не берусь судить, впрочем, немец больше не стрелял, вернее, не «пугал».

Не успели мы вылезть из кабины, как подбежал оружейник сержант Клименко, спрашивает:

– Сколько вам САБ-15?

– А что?

– Вы идете на разведку.

– Хорошо, шесть штук… Сержант Мазур, заправку полностью.

Захожу на КП. Начальник штаба ставит задачу:

– Установить направление движения противника на маршруте Котбус – Люббен – Лукау – Финстервальде – Хойерсверда. Маршрут – на 3 часа 20 минут.

Полетели. Погода ухудшилась. Дымка, медленно сгущаясь, переходила в туман. Подул слабый западный ветер, дым горящих лесов потянулся на восток. Машина легко пошла вверх. На высоте 300 метров очертания лесов просматривались уже смутно. На высоте 700 метров земля исчезла из глаз под пеленой тумана. Над нами луна, высокие перистые облака, а внизу какой-то серебряный волшебный океан, и лишь отблески пожаров и черный дым, поднимающийся над туманом небольшими островками, говорили о том, что там земля, на которой идет смертный бой.

Что, если там, за Шпрее, такая же погода? Но нет, прошли Котбус, Люббен, Лукау, и погода улучшилась. Слышу штурмана:

– Возьми курс!

Думаю – зачем? Командир экипажа – я. Но никогда не надо мешать штурману при разведке. Я не стал спрашивать.

– Держись автострады.

Все стало ясно. Штурман решил установить количество машин и направление их движения на Берлинской автостраде. Так и есть: немецкие войска отступают не на запад, не к Эльбе, а на север, к Берлину. Достаточно было 5 минут, чтобы установить это.

Идем на юг, затем на юго-восток, на северо-восток. В чем дело? Мы далеко за передним краем, а в городах под нами идут бои. Догадываюсь, что наши танки пошли в прорыв и двигаются к Берлину.

Когда мы прошли город Шпремберг и направлялись домой, меня вдруг поразила мысль: почему не видно пожаров? Их было столько, а теперь совсем нет. Ясно – густой туман. Однако город Форст мы все-таки нашли. Это было такое пожарище, что никакой туман не мог его скрыть.

Снижаюсь до 300 метров. Машину болтает, горячий воздух, земли нет. Временами веду машину по приборам, а верхний слой тумана беру за земной горизонт. Приводного прожектора не видно. Даем ракету «Я свой», затем красную – ответа нет. Неужели ошиблись в расчетах? Возвращаемся на зарево Форста. Штурман проверил расчеты – правильны. Опять идем на аэродром. Опять даем ракеты. Но старта все же нет. Оказалось, что мы находились в 2 километрах от аэродрома, наши ракеты видели на старте, но посадка была воспрещена. Наш аэродром находится среди лесов, да еще в лощине, посадка в тумане грозила катастрофой.

Пытаясь увидеть землю, снижаюсь до 100 метров и все-таки земли не вижу. Ухожу вверх, смотрю на бензочасы – бензина на 1 час полета. Идем по расчету времени в район маяков. Их не видно. Делаю круг. Бензина остается на 30 минут. А что если придется падать? Хорошо, если на лес, а если на высоковольтные провода, которыми опутана вся Германия? Делаю второй круг. Слышу штурмана:

– Слева белое пятно – маяк.

Иду на него. Рядом аэродром соседнего полка. Прошу посадки ракетами и огнями и присматриваюсь. Еле заметная точка – это вместо белых огней включен красный. Захожу с маяка, перевожу машину в планирование и иду на посадку по приборам: вот 100 метров, 50, 30 – больше прибору верить нельзя. Смотрю на скорость. Увидел посадочный знак. Как будто далеко. О, не верь себе – туман: кажется, земля далеко, а вон она рядом.

Капитан А. Овечкин. В облаках над Шпрее

Один за другим выползали из укрытий самолеты. Покачиваясь из стороны в сторону, они, как утки, стряхивали со своих крыльев крупные капли дождя.

Закончены последние приготовления. Техники по вооружению проверяют подвеску бомб. Механики обтирают моторы, и каждый нет-нет да и взглянет на темнеющее небо – не покажется ли где-нибудь звездочка? Один из механиков при свете переносной электролампочки выводит мелом на корпусе бомбы: «Для Гитлера». На другой бомбе было написано: «Для Геринга».

Заинтересовавшись работой техника, я спросил:

– А для Геббельса какая?

– А вот, что поменьше, – указал он на 50-килограммовую фугаску. И добавил: – с него и этой хватит!

В землянке было тихо. Все смотрели на телефонный аппарат и ждали, когда прикажут вылетать. Потом начались разговоры, которые не замедлили перейти в жаркий спор о сроке падения Берлина, ну и, безусловно, окончания войны.

Внезапный звонок водворил тишину. Все застыли в ожидании.

Получен приказ. У каждого летчика дрогнуло сердце: «Неужели не меня?»

– Командирам эскадрилий выпустить в воздух сильные и опытные экипажи. Цель – Берлин. Вылет немедленно! – коротко приказал командир.

Шел мелкий дождик. Маяк-прожектор через ровные промежутки времени вспыхивал голубой лентой и, медленно вращаясь, описывал круги на мутных облаках. Изредка то там, то здесь коротко вспыхивали цветные огоньки на крыльях самолетов, и пламя голубыми языками трепыхало у выхлопных патрубков.

Один за одним уходили в темноту дождливой ночи тяжело нагруженные самолеты, и их огни исчезали на западе.

Ко мне подошли двое летчиков: Мыльников и Драпак.

– В чем дело?

– Разрешите лететь на Берлин?

– Видите, какая погода? – сказал я.

– Мы справимся! – ответили они.

Нельзя было не поверить им. Я разрешил. Не успел я сказать: «Летите выполнять задание», как летчиков не было возле меня. Из поглотившей их темноты я услышал: «Есть выполнять!»

«Вот народ!» – подумал я, провожая глазами бегущие в темноте огоньки.

Проводив последний самолет, взлетел и я.

До Одера я набрал высоту 500 метров и сразу же «воткнулся» в облачность. До Берлина было далеко, и я пошел под кромкой облаков, которые все ниже и ниже прижимали меня к земле. С левого борта самолета огромным костром пылал Франкфурт. Яркое пламя зловещими языками высоко подымалось вверх, окрашивая облака в грязно-лиловый цвет.

По трассе полета везде пылали пожары. Некоторые уже догорали. Я всматривался в темноту на западе, надеясь увидеть пожары Берлина, но, кроме светящихся точек, пока ничего не мог увидеть.

Появилась луна, и все сразу ожило и приблизилось. Я стал набирать высоту.

Под нами все чаще и чаще начали появляться маленькие облака.

– Через 15 минут будет Берлин, – доложил штурман старший лейтенант Раппопорт.

Впереди я ясно различал ракеты, вспыхивающие в воздухе и рассыпающиеся на пять цветных звездочек. Это патрулировали немецкие истребители. Мы начали усиленно «прощупывать» глазами воздух.

Освещенные луной белые барашки облаков почти полностью закрыли от нас землю, что очень усложняло ориентировку. Мы боялись, что над Берлином тоже будут облака, и мы можем ошибиться при бомбардировке, попасть в свои войска, ибо они были уже на окраинах города.

Слева от нас прошил небо искристый пунктир трассы, и в это мгновение на фоне освещенных облаков стремительно промчался По-2, а за ним ниже нас пронесся охотник – Ме-110. По-2 в мгновение ока нырнул под облачность и пропал. «Удачный маневр», – подумал я.

По времени мы уже должны были лететь над предместьями Берлина, но, кроме бесконечно плывущих нам навстречу облаков, ничего не было видно. И вот в небольшом окне сталью блеснуло озеро, а вокруг него – целый клубок извилистых, как змеи, рек.

– Под нами Шпрее, – доложил штурман.

Как назло, облака вновь плотно прикрыли землю.

Под самолетом вспыхнуло белое пятно прожектора и медленно задвигалось по облачности. Я невольно вздрогнул. Зенитки молчали. К этому белому пятну прибавилось еще одно, потом еще и еще. Все они плавали по облакам, стараясь присосаться к нашему самолету. Но мы были недосягаемы для них.

Снизу нас не видели, зато сверху мы были как на ладони. Противник не замедлил воспользоваться этим. С левого борта стремительно пронеслась трасса. Трудно было угадать, в кого стреляли немцы, но следующая трасса просвистела буквально над головой.

– Это по нам, – сказал Раппопорт.

– Сам вижу, – ответил я.

Перспектива быть сбитым над центром Берлина мало улыбалась нам, и я нырнул в облака.

Облачность была тонкослойная, и как только мы выскочили из нее, меня сразу поразила картина Берлина. Я ее никогда не забуду.

Огромная площадь гигантского города была окутана дымом, который толстой и широкой пеленой уползал на северо-восток. Едкая гарь достигала высоты 900 метров, жгла горло и глаза. Ясно видны были пожары внутри зданий. Слабо освещенные луной бесчисленные светло-серые дороги уходили тонкими щупальцами на запад и юг и пропадали далеко на горизонте.

Казалось, город мертв. Но глаза летчиков-ночников хорошо умеют видеть жизнь на земле, как бы темнота ночи ни скрывала ее. Нам было ясно, что в Берлине суматоха.

Несмотря на то, что мы тщательно изучали план города, сейчас трудно было определить, где что расположено. Приказано бомбить центр. Мы поднялись вверх по Шпрее. Тщетно мы пытались отыскать Рейхстаг. Его мы не увидели.

– Начинаю бомбить, – сказал штурман.

Я почувствовал, как одна за другой пошли бомбы вниз. Облегченный самолет начал «вспухать».

После взрыва наших бомб одинокая пулеметная очередь цветной цепочкой медленно поднялась к нам, как бы раздумывая, убить нас или нет. И опять все стихло. Я накренил самолет и с каким-то непередаваемым чувством радости смотрел на этот горящий город. Едкий, противный дым, подымающийся от пожарищ и заполняющий кабину самолета, кружил голову и вызывал тошноту.

Я резко развернул самолет, и Берлин начал медленно уходить назад. В это время открыли огонь наши орудия большой мощности.

Луна совсем уже не пробивала облачности, и в козырек кабины ударяли крупные капли дождя. Стало темно.

Погода все хуже и хуже, но мутные проблески рассвета чуть-чуть очертили на земле лес, дороги, и это несколько облегчило пилотаж и ориентировку.

Впереди мелькнули огни старта. Последний разворот, и тишина всей своей тяжестью навалилась на перепонки ушей.

Я выскочил из самолета и стал проверять, все ли прилетели. Не было Драпака с Мыльниковым.

Уже рассвет. «Неужели не придут? – подумал я. – Неужели обманулся?» Нет, все в порядке. Из-за туманной дымки рассвета выскочил самолет. Это были они.

Несмотря на то, что дождливые облака плотно закрывали небо, на душе у всех было светло и ясно, как в хороший, теплый и солнечный день.

Гвардии капитан П. Шевченко. На третью ночь

Когда мы были в 30 километрах от Берлина, я получил задание пойти с группой разведчиков в тыл противника. Не впервые предстояло мне идти к немцам в тыл, однако на этот раз тыл был особенным – задача состояла в том, чтобы проникнуть в сам Берлин.

Моя группа состояла из 60 человек. Из них лишь 12 были знакомые люди, с которыми мне уже приходилось ходить в разведку, остальные – из пополнения. Поэтому я прежде всего обошел всех разведчиков и познакомился с ними.

Пошли мы по болоту, решив, что здесь не может быть траншейной обороны и, следовательно, перейти будет легче. Шедшие впереди младшие сержанты Иванов и Ковалев услышали немецкий разговор и обнаружили немецких пулеметчиков, сидевших в засаде. Они без шума убили немцев, и мы пошли дальше. В темноте противотанковые надолбы показались нам двигающимися в нашем направлении немцами. Однако мы не стали стрелять и вскоре обнаружили этот обман зрения. У надолб я попросил товарищей накинуть на меня плащ-палатку, зажег фонарик и стал ориентироваться с помощью карты и компаса. Не успел закончить работу, как мне шепчут: «Слышен немецкий разговор». Через несколько минут мы увидели около надолб немецких солдат. Они несли в руках какие-то коробки. Как выяснилось позже, это был тол для минирования надолб. Мы сосчитали немцев. Их было 35 – меньше, чем нас. Решаем окружить и уничтожить. Я распределил силы. Младший лейтенант Шерстнев отрезает врагу отход, лейтенант Коваленко со своей группой заходит справа, младший лейтенант Думандзоров – слева.

У меня был свисток, такой, как у судьи на футбольном поле. Я дал сигнал, разведчики швырнули гранаты, и, как только они разорвались, все бросились на немцев. Мой ученик младший сержант Ковалев, кавалер четырех орденов, имел трофейный кинжал с надписью на клинке: «Все для Германии». Он пустил в ход этот кинжал. Немцы не успели даже выстрелить. 16 человек мы взяли в плен, остальных уничтожили. Не имея возможности эвакуировать пленных в тыл, мы погнали их с собой, вперед, к Берлину.

Мы прошли за ночь 8 километров и расположились на дневку. Позиция у нас была удобная, из густого леса мы наблюдали за противником. У немцев на дорогах происходило не разберешь что: одни танки шли к Берлину, другие – из Берлина, грузовики носились в разные стороны.

Наши советские снаряды залетали к нам в лес. Мы думали: только бы «катюша» не накрыла.

Мне надо было отправить донесение в штаб. Но рация подмокла, работать на ней было нельзя. Я вспомнил, как в 1942 г. на Смоленщине бойцам нашего партизанского отряда пришлось целый день лежать, зарывшись в спаханную, мягкую землю, и велел сержанту Иванову, которого решил послать с донесением, вырыть в земле нору. Забравшись в нее, он должен был ожидать, пока подойдут передовые подразделения наших стремительно наступающих войск.

Мы так хорошо замаскировали эту нору, что немцы ходили по ней, ничего не подозревая.

Вторая ночь была особенно волнующей. Все время отсчитывали расстояние – 22, 20, 18, 15, 10 километров до города. Мы шли из рощи в рощу. В одном лесу обнаружили танк и взорвали его. Резали немецкие провода; встречая мелкие группы немцев, уничтожали их. В одном дачном поселке пришлось принять серьезный бой. У немцев здесь было шесть автомобилей с крупнокалиберными пулеметами на турелях. Группа противника была разгромлена, взяли еще десятка два пленных.

Когда нас опять застал день, засели в болоте, пленные – вместе с нами. Пленные все-таки обременяли нас, поэтому с наступлением темноты я решил оставить их в лесу под охраной шести бойцов дожидаться подхода наших частей.

На третью ночь мы были уже в черте Большого Берлина. Здесь нас нагнали передовые части советских войск, двигавшиеся на бронетранспортерах.

Майор С. Власов. Удар по аэродрому Ной-Руттин

Наш истребительный полк поднялся в воздух и взял курс на берлинский аэродром Ной-Руттин. Одну группу вел опытный мастер воздушных боев и дерзких штурмовок вражеских аэродромов штурман полка капитан Тищенко.

Вторую группу вел капитан Мельников, человек большой физической силы и поразительной отваги.

Я летел выше этих групп, вел четверку прикрытия. Приходилось скользить между облаками и под самой кромкой облаков.

Еще выше, в разорванных облаках и за облаками, носилась пара прославленных воздушных охотников – Герой Советского Союза капитан Федоров и лейтенант Сухоруков. Летели строем сомкнутого пеленга, почти фронтом. Пролетая над Берлином, я невольно взглянул вниз. Вспышки взрывов, огонь и черный дым представились моим глазам.

Впереди – знакомое по карте продолговатое озеро. Справа – город. Еще правее – стационарный аэродром, замкнутый подковой леса. В северо-восточной части аэродрома – до сотни самолетов всевозможных типов.

Ведущий Тищенко подает команду:

– Вытянуться в правый пеленг, – и сам доворачивается вправо.

Летчики один за другим молниеносно переводят машины в пике. Каждый избирает себе цель и ведет по ней огонь.

Увидев, что никто с воздуха не угрожает нашим истребителям, я также повел прикрывающую группу на штурмовку. Вверху оставалась только пара охотников.

Все летчики одновременно накрыли аэродром. До сотни стволов пушек и пулеметов вели огонь с воздуха по стоящим на земле фашистским самолетам.

Взорвались две вражеские машины. Повалил дым из многих других машин. Загорелось еще два самолета. Все стоянки охватило пламя, а мы все продолжали вести огонь.

– Не увлекаться! Выводите! – подавал я команды.

Израсходовав все боеприпасы, летчики выводили свои машины из пике буквально на бреющем полете, почти цепляясь за макушки леса. Признаться, я несколько боялся, что двое молодых летчиков, увлекшись штурмовкой, опоздают вывести самолеты из пикирования. Но оказалось, что и в этом боевом порыве они сумели сохранить хладнокровие, необходимое для точного расчета.

Выводя из пикирования свой самолет, я заметил, что по хвостам наших самолетов открыли огонь вражеские зенитки. Но это был бестолковый и запоздалый огонь.

Когда мы уходили от аэродрома, над лесом появился немецкий транспортный самолет. Я нажал на гашетку, но выстрела не последовало – кончились и патроны, и снаряды. Это меня разозлило, я хотел ударить по врагу плоскостью своего самолета. Другие наши летчики, бывшие в одинаковом со мной положении – без боеприпасов, стали имитировать атаки. Перепуганный немец бросил свою машину прямо в лесные заросли.

Больше мы не видели в воздухе немцев до самой посадки, когда прикрывающий Щеглов заметил в стороне от нашего аэродрома пару «мессеров», шныряющих между облаками. Фашистские пираты решили подкараулить наших истребителей на посадке и хоть этим выместить злобу за свои страшные поражения.

Лейтенант Щеглов пошел с напарником в лобовую атаку. Произошла короткая, но чрезвычайно жестокая схватка. Сраженный немецкий самолет рухнул на землю, другой поспешно ретировался в облака.

С аэродрома Ной-Руттин после нашей штурмовки не поднималось больше ни одного немецкого самолета.

Полковник А. Попов. В ночь перед атакой

15 апреля в 8 часов вечера я выехал из штаба фронта, получив приказ отправиться на передовые позиции и проследить артиллерийскую подготовку и атаку пехоты.

Поздно ночью я прибыл в штаб корпуса. Дежурный и офицеры оперативного отдела размещались в одном блиндаже. При ознакомлении с оперативно-боевыми документами штаба бросилась в глаза детальность всех их разработок. Планом было определено место каждого взвода, орудия, танка и самоходки.

Наблюдательный пункт командира одной из дивизий генерал-майора Баканова был расположен на западной окраине Ратшток. Сюда я прибыл в 2 часа ночи.

Командир дивизии ознакомил меня с обстановкой. На мой вопрос, нет ли опасения, что части в ночной атаке могут перемешаться, а самоходки и танки начнут давить своих, генерал ответил, что это исключается.

Беседа затянулась до 3 часов ночи. До начала артиллерийской подготовки оставалось 1,5 часа. Решили это время использовать для отдыха. Тут же в блиндаже все присутствующие улеглись отдыхать. Каждый делал вид, что спит. На самом деле никто не спал, все с нетерпением ожидали начала артиллерийской подготовки. Чтобы убить время, многие украдкой выходили во двор. Кое-где разрывались снаряды немцев, и на отдельных участках велся обычный ружейно-пулеметный огонь.

В 4:40 все обитатели НП были на ногах. Каждый то и дело посматривал на свои часы, а некоторые офицеры в течение последних 20 минут уже не отрывали глаз от часов, повторяя: «Осталось 15, 14, 10, 8 минут». Командир дивизии и штабные офицеры еще и еще раз проверяли готовность.

В 4 часа 57 минут кто-то из офицеров, глубоко вздохнув, сказал:

– Осталось 3 минуты.

Где-то справа послышался артиллерийский залп нескольких пушек, который тут же был подхвачен тысячами орудий. Все вышли из блиндажа и поспешили на НП.

С наблюдательного пункта прекрасно были видны разрывы артиллерийских снарядов. Сплошное море огня – вот картина, которая представилась мне. Сотрясение воздуха было настолько сильным, что через несколько минут я стал ощущать непрерывные толчки в ушах. Спустился в блиндаж, а затем вышел во двор, но толчки везде меня преследовали, пришлось зажать уши.

Когда я возвратился на НП, командир дивизии сказал мне, что «артиллерия своих не задела». Присутствовавшие здесь артиллеристы облегченно вздохнули.

30 минут велся действительно ураганный огонь, потом был поднят вертикальный огненный сноп прожектора – сигнал, который означал: прекратить артиллерийскую подготовку и начать сопровождение пехоты огневым валом.

Прожекторы каждый в своем секторе освещали местность, помогали пехоте и танкам ориентироваться. Но рассмотреть противника и понять, что он делает, было невозможно. Над позициями врага и нашими передовыми частями стояла такая плотная стена пыли и дыма, что рассвет наступил незаметно.

Генерал-майор Ф. Лисицын. Бессмертный подвиг Алека Алексеева

В бою на Одерском плацдарме перед наступлением на Берлин молодой боец нашей армии комсомолец Алек Алексеев совершил подвиг, подобный подвигу Александра Матросова. Идя на штурм Берлина, воины читали листовку, посвященную памяти Алека Алексеева. Я приведу эту листовку полностью как образец листовок, которые мы выпускали в эти дни.

Алек Алексеев был не только молод годами, но и новичок в солдатском деле. Только недавно его освободила Красная армия из немецкой каторги. Немцы насильно оторвали Алека от родной семьи, впихнули в грязный скотский вагон и увезли в проклятую Германию. Красная армия выручила Алексеева из немецкой неволи. И вот Алек стал автоматчиком. В дни, предшествовавшие наступлению на Берлин, Алек рассказывал своим товарищам по оружию:

– Я уже был в Берлине, – говорил он. – в этом городе на каторге тысячи русских и французов, бельгийцев и поляков, чехов и югославов…

Незадолго до боя Алек был принят в комсомол.

Роте старшего лейтенанта Куликова, где Алек служил автоматчиком, поставили трудную, но почетную задачу: расширить плацдарм за Одером, форсировать сильно обороняемый немцами ручей и выбить врагов из траншей.

Рота скрытно подобралась к ручью, бойцы навели мостики. С рассветом, по сигналу атаки, Алексеев первым перебежал по мостику. И вдруг совсем рядом заговорил вражеский станковый пулемет. Алек метнул туда гранату. Пулемет продолжал стрелять. Алексеев выскочил из-за бугорка и своим телом закрыл дуло пулемета. Рота мгновенно форсировала ручей. Враг был выбит из траншей, боевая задача выполнена…

Товарищи с воинскими почестями похоронили девятнадцатилетнего советского воина Алека Алексеева, который, не задумываясь, отдал свою жизнь за счастье нашей матери-Родины, за победу над ненавистным врагом.

Товарищ боец! Сохрани светлую память о юноше-герое.

Смело иди вперед, воин! Штурмуй берлинские укрепления решительно и дерзко! Скорее водрузи над Берлином Знамя Победы!

Многие бойцы бережно хранили эту листовку как память о своем товарище-герое. И часто это короткое имя – Алек – звучало в бою призывным кличем: «Вперед, на Берлин!».

Перед началом наступления мы заготовили много бланков для листовок-молний «Передай по цепи». Агитаторы писали эти листовки карандашом, на ходу составляли коротенькие заметки о подвигах героев. Но не всегда обстановка позволяла агитатору пользоваться карандашом. В условиях ожесточенных боев за Берлин сообщения о подвигах героев передавались по цепи голосом.

Пять бойцов роты старшего лейтенанта Куликова на пути к Берлину захватили немецкий хутор и взяли здесь в плен восемь гитлеровцев. Правофланговый в цепи агитатор Андрианов передал об этом своему соседу, назвал фамилии героев и крикнул:

– Слава храбрым! Вперед, друзья!

Слова агитатора стали передаваться от бойца к бойцу по цепи. Через две-три минуты вся рота знала о славном деле пяти храбрецов. Чем ближе продвигались наши войска к Берлину, тем большее воодушевление охватывало воинов армии генерал-полковника Кузнецова.

Все помыслы воинов были направлены к тому, чтобы скорее водрузить над столицей фашистской Германии Знамя Победы.

«Впереди Берлин, ускорь шаг!» – читали наши бойцы в газетах и листовках. «У нас путь один – на Берлин!» – говорили бойцы на митингах. «Стремительнее вперед, быстрее в Берлин!» – призывали агитаторы.

Право на первый выстрел из орудий по Берлину, право первыми ворваться за черту Большого Берлина, право водрузить в Берлине первый красный флаг оспаривалось тысячами воинов. Весь личный состав нашей армии был преисполнен гордостью, что ему выпала великая честь – штурмовать Берлин. И вся партийно-политическая работа наша была подчинена этому же – штурму Берлина.

Огромное мобилизующее значение имел красный флаг.

– Товарищ Сталин на карте передвигает красные флажки, намечая нам путь вперед, – говорили бойцы, – а мы будем передвигать флажки прямо на местности, на немецкой земле, от рубежа к рубежу, пока не водрузим над Берлином последний флаг – Знамя Победы.

При прорыве обороны немцев на Одере парторг роты старший сержант Пликин в составе взвода первым ворвался в траншею противника и установил на бруствере флажок. Увидев это, вся рота с огромным воодушевлением ринулась вперед.

Пулеметчик Меленчук на подступах к Берлину был смертельно ранен. Он обагрил своей кровью платок и передал его бойцу Ахметилину.