Текст книги "Воспоминания участников штурма Берлина"

Автор книги: Анатолий Криворучко

Соавторы: Александр Криворучко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц)

Тогда парторг батальона старший лейтенант Городничий поднялся во весь рост, и все, кто был поблизости, услышали его знакомый зычный голос:

– За наше правое дело, за любимого Сталина, за победу, коммунисты, вперед, за мной!

И он бросился в реку.

Вслед за ним первыми кинулись в реку коммунисты. Переплыв на противоположный берег, группа, возглавляемая парторгом, захватила в плен немецкого пулеметчика. Еще когда смельчаки плыли по реке, люди, залегшие было на берегу, стали подыматься. Кто вплавь, кто на бревнышках – все бросились через реку на подмогу товарищам.

Немцы контратаковали смельчаков, зацепившихся за берег. В этот момент был тяжело ранен Городничий. Тогда команду принял на себя младший сержант коммунист Стерлигов. Возгласом «За любимого парторга, бейте немца, друзья! Не отдадим захваченный рубеж!» он воодушевил людей. Контратака была отражена.

Гвардии капитан А. Бронштейн

Невозможно передать, какое настроение придает наша боевая «катюша», когда она «заиграет». Прямо на крыльях хочется лететь. Но кругом голое поле, противник сильно бьет, приходится маневрировать влево-вправо. Я хоть и маленького роста солдат, но тоже пригибаюсь. Обидно не дойти до Берлина, когда уже так близко.

В середине дня были сильные бои на земле и в небесах. Все небо зачернело. Я лежал в воронке и смотрел вверх. Мое внимание было привлечено необычайной картиной: на большом самолете сидит прямо сверху маленький самолет. Я в недоумении: как это один самолет сумел сесть на другой? Смотрю, что будет дальше. Эти два сцепившиеся самолета стали пикировать прямо на нас. Вдруг верхний самолет взмывает в небеса, а нижний, большой, штопором летит вниз. Долетел до земли, и тут раздался взрыв такой силы, что у меня в глазах замелькали миллионы разноцветных блесток. Образовалась здоровенная воронка, мой дом мог бы войти в нее, – правда, немцы сожгли его, когда были у нас на Днепропетровщине. Оказалось, что ничего страшного, – это был «самолет-бомба». Речь идет о немецком самолете Ю-88, который гитлеровцы применяли иногда в качестве бомбы, наполняя его взрывчатым веществом и подвешивая под самолет Ме-109.

Из дневников и писем 19 апреля 1945 г.

Гвардии ефрейтор Н. Половинченко

Мы вышли на главную дорогу – прямое сообщение на Берлин. Колонны машин идут в пять рядов. Повозочные гонят лошадей галопом. Раздаются голоса:

– Эй, фрау, вифиль километр до Берлина?

Если смотреть с самолета, то, наверное, кажется, что сама дорога движется вперед, – сплошной поток.

Младший сержант М. Сафонов

Пожилой боец, пробивая путь своей повозке, кричал:

– А ну давай, давай, не задерживай!

– Куда так торопишься, папаша? – спросил кто-то.

– Папаша… какой я тебе папаша? – рассердился ездовой. – Куда? Не видишь, что ли? – и он ткнул пальцем на фанерную дощечку, прибитую к повозке. На ней было написано: «Даешь Берлин».

Гвардии младший лейтенант А. Фокин

Сержант Коробцов возмущен, что время идет медленно.

– Что это за дело такое? – говорит он. – Все мы спешим, все рвемся в этот Берлин как можно скорее дойти, а время идет по-прежнему – день небольшой, а длится долго.

Несколько суток двигаемся вперед без отдыха, а все-таки остановки никому не нравятся, на всех действуют раздражающе.

На одном перекрестке дорог создалась пробка, все сразу хотели прорваться вперед, все кричат друг на друга:

– Тебе что, скорее других надо?

Один пожилой гвардеец спросил шофера, пытавшегося обогнать наши минометные повозки:

– Куда прешь без очереди?

– Мне спешить надо, я боеприпасы везу, – ответил шофер.

– Посмотрите на этого молодца! – воскликнул гвардеец. – Он боеприпасы везет, а я что, яйца на базар в Берлин везу?

Майор В. Смирных

Переночевали в лесу. Утром во всех подразделениях были проведены партийные собрания. На повестке дня – задачи коммунистов в штурме Берлина. Парторг роты гвардии рядовой Сологубов, выступая на собрании, сказал: «Я как коммунист даю слово первым ворваться со своей ротой в логово фашистов». Партсобрание постановило поручить коммунисту Сологубову подготовить красный флаг и водрузить его на первом занятом здании Берлина.

Гвардии красноармеец Д. Чибисов. Вместе с пехотой

Хмурое германское небо в черных тучах, нависшее над землей, поливало нас дождем. Надвигалась ночь, долгожданный час приближался – мы должны были перейти в последнее, решающее наступление. Приготовления закончены. Скоро начнется артиллерийская подготовка. Командиры орудий заботливо проверяют свое хозяйство. Ко мне подходит мой командир гвардии старшина Курташов и спрашивает:

– Ну как, Чибисов, все в порядке, боеприпасы на месте?

– Все в порядке, товарищ командир.

– Ну, значит, и хорошо, давай закурим, у нас еще 10 минут остается.

Время бежит. Теперь осталось всего 3 минуты. Расчет занимает места, ящики с боеприпасами открыты. Я доложил: «Орудие к бою готово», но моих слов командир уже не расслышал. Дали залп «катюши», затем загремели орудия разных калибров, и я со своим орудием, хоть и небольшим, вошел в эту общую «музыку».

Когда артиллерийская подготовка заканчивалась, я увидел, что орудие сдвинулось почти на метр; я подумал, что это еще немного – почва была здесь болотистая, и нам ночами крепко пришлось поработать, чтобы подготовить неустойчивый грунт под огневую позицию.

И вот пехота поднялась и пошла вперед. Мощные танки, лязгая гусеницами, мчались по полю, расстреливали бежавших в панике немцев, прямой наводкой выбивали их из укрытий и окопов.

Подошли передки, мы прицепили к ним орудия и двинулись вслед за пехотой.

Наши самолеты не давали немцам покоя: сбрасывали бомбы, поливали струей трассирующих пуль и освещали ракетами местность, чтобы мы могли вести огонь по отступающему врагу.

Мы подъехали к горевшему зданию справа от железной дороги. Вдоль дороги шла немецкая траншея, наполовину залитая водой. Наш взвод придали для поддержки роте капитана Новикова, которая заняла оборону вдоль железнодорожного полотна.

Еще не начинало светать, но при отблесках пожара можно было выбрать место для установки орудия. Орудие сняли с передков, передки отправили в укрытие. Мы начали отрывать площадку для пушки.

Когда густой утренний туман начал рассеиваться, я увидел метрах в четырехстах от нашей позиции четыре дома. Там засели немцы.

Командир орудия кричит мне:

– Наводчик!

– Я!

– Видите белый дом впереди?

– Вижу!

– На чердаке пулемет! Подавить!

Я увидел в окне трех немцев и пулемет, который они устанавливали. Заряжающий Садчиков зарядил пушку, я навел орудие на цель, докладываю:

– Готово!

Команда:

– Огонь!

Мой первый снаряд разорвался правее. Не ожидая поправки, я сам навел точнее. После второго выстрела окно было окутано дымом и пылью от разбившейся черепицы. Когда дым немного рассеялся, не было уже ни окна, ни пулемета. По команде «Пять беглых, огонь!» Я выпустил еще пять снарядов. Я предполагал, что где-нибудь там в уголке еще какой-нибудь немец притаился, – так пусть он оттуда не сможет слезть.

Вдруг из-под деревянного сарая по моей пушке начал бить немецкий пулеметчик – с бешеной яростью, длинными очередями. Но мы были за высоким бруствером и щитовым прикрытием, пули нам никакого вреда не причинили.

В прицел я увидел на правом срезе сарая свеженакиданный бруствер. Из-за него выглядывали два немца. Я навел орудие точно в цель, нажал спусковой механизм. Куски земли взлетали выше сарая. Из нашей траншеи послышались голоса:

– Хорошо, молодец Чибисов!

Это говорили солдаты стрелковой роты. Похвалил меня и парторг батальона Денисов, наблюдавший за моей дуэлью с немецкими пулеметчиками.

Наши танки двинулись дальше, и пехота за ними, а мы пошли к тому дому, по которому я недавно стрелял. Двор был завален обломками черепицы и кирпича – один из моих снарядов попал в левый угол дома. Интересуясь своей работой, я поднялся на чердак. Там лежали два трупа в мундирах, побелевших от пыли. Их головы были разбиты осколками. Третьего немца я не нашел. Должно быть, его разорвало на куски.

Потом мы двинулись с нашими пушками вперед, продолжая путь к Берлину.

Гвардии сержант А. Кубасов. На командном пункте гвардейцев-минометчиков

Командир дивизиона гвардейских минометов гвардии майор Друганов стоит у стереотрубы. Рядом, на полу у походной рации возимся мы, радисты. В углу дремлет связной.

Командный пункт расположился в угловой комнате второго этажа полуразрушенного немецкого дома. На полу разбитые стекла, тряпье, поломанная мебель. Стены испещрены пулевыми отметинами. Между окном и дверью на балкон зияла пробоина от болванки, выпущенной немецким «тигром». На площади виден и он сам: обгорелый, с развороченной башней и беспомощно задранной вверх пушкой. Это следы недавних уличных боев, после которых фашисты отступили из местечка и окопались на ближних высотах.

Бой на дальних подступах к Берлину, не смолкая, тянется уже двое суток. Майору, видимо, нестерпимо хочется спать, он трет воспаленные от бессонницы глаза и снова смотрит в трубу.

Иногда он отрывается от линз, осторожно выглядывает в окно (отсюда до переднего края всего 400 метров) и простым глазом проверяет свои наблюдения.

Над командным пунктом то и дело повизгивают немецкие снаряды, свистят мины. Стены дрожат от взрывной волны, сыплется штукатурка. В воздухе иногда появляются вражеские самолеты. Тогда с разных сторон начинают неистово бить зенитки, сильнее содрогаются от мощных взрывов стены, и в небе звучат пулеметные очереди наших истребителей. Воздушный бой скоротечен: не проходит и несколько минут, как в землю врезаются горящие факелы немецких самолетов, оставляя в небе длинный темный шлейф дыма, а остальные, беспорядочно сбрасывая бомбы, спешат уйти в тыл… Даже ночью не прекращаются грохот и гул. В темном небе полыхают орудийные зарницы, гудят немецкие самолеты, причудливо переплетаются разноцветные пунктиры трассирующих пуль, ослепительно сверкают ракеты.

Майор на минуту отрывается от трубы и озабоченно спрашивает:

– Как связь?

– В порядке, товарищ майор!

– Из бригады ничего нет?

– Нет, товарищ майор!

– Разведка, огневые?

– Без изменений.

– Передайте Попову, чтобы чаще сообщал.

Передаем приказание майора. Обстрел заметно усиливается. В дело вступают все новые батареи противника. Чаще отвечает наша артиллерия. Гул нарастает. Снаряды и мины начинают рваться по соседству. В небе раздается гул моторов, слышится рев пикирующих самолетов и противный воющий звук летящих бомб. Они рвутся совсем близко, там, где сосредоточена наша техника. Густым дымом заволакивается передний край. Стены неистово дрожат. Чаще стучат осколки.

Майор подходит к рации, присаживается на корточки.

– Спросите Попова, что происходит у него. Огневой передайте: быть наготове!

Передаем приказание и переходим на прием. Начальник разведки гвардии лейтенант Попов докладывает:

– Наблюдаю усиленное движение в тылу противника, вражеские танки и самоходки сосредоточиваются на опушке большой рощи… – он называет закодированные координаты.

– Судя по всему, занимают исходное положение для атаки…

Майор задает вопросы и озабоченно смотрит в трубу. Он развертывает карту, что-то подсчитывает и дает нам данные для передачи на огневые позиции.

– Передайте, чтобы выезжала батарея Буковского! – приказывает он. – Исполнение доложить!

Я наблюдаю за майором. Сонливость и усталость прошли. Лицо делается строгим, почти суровым, движения уверенные и точные. Он наконец обретает утраченное спокойствие. Таков он всегда в бою.

Вражеский огонь достигает предельного напряжения. Временами нельзя различить отдельных выстрелов. Все сливается в сплошном гуле. Трудно разобрать, когда бьет наша, когда вражеская артиллерия. Передний край затянут дымом. Стены КП ходят ходуном, звенят уцелевшие кое-где стекла.

Майор не отрываясь смотрит в трубу. Он что-то заметил. Я определяю это по жесткой складке у рта и глухому ругательству, сорвавшемуся с губ. Я уже без слов понимаю его, и в тот момент, когда он коротко бросает: «Попова!», гвардии лейтенант уже у микрофона.

– Вражеские танки и самоходки выходят из рощи, с хода ведут огонь… – докладывает он майору. – Отчетливо вижу: сзади автоматчики и пехота силой до батальона… Направление на развилку дорог…

– Буковского! – нетерпеливо приказывает майор.

Буковский докладывает, что установки готовы к открытию огня.

Дым и пыль рассеиваются, открывая поле боя. Простым глазом видно, как немецкие танки и самоходки, лязгая гусеницами и стреляя из пушек, ползут к нашему переднему краю… За ними группы людей. Их много, они идут быстро, в полный рост. Буковский вновь докладывает, что его установки готовы к открытию огня. Передаем это майору, но он как будто не слышит. И вдруг кричит, точно радисты где-то далеко, за окном:

– Огонь!

Летят секунды. Сколько их? Сказать трудно. Наконец с облегчением слышу, вернее, угадываю ответное «Есть огонь!».

Еще немного, и сквозь неистовый грохот боя различаем справа от КП знакомый говор и урчание «катюш». В воздухе в сторону врага устремляются огненно-дымные стрелы…

Секунда, другая – и там, где стреляли бронированные машины с черными крестами, вдруг возникают грохочущие молнии, вихрем взлетает земля, и все заволакивается дымом и пылью.

Когда рассеялась мгла, мы увидели громадные горящие факелы: их было четыре. То пылали немецкие танки. За ними там и тут темнели трупы немецких автоматчиков. Уцелевшие машины поспешно разворачивались обратно, но по ним уже прицельно ударили пушки и стоявшие в укрытиях советские самоходки и танки.

– Дельно сработано! – с удовлетворением проговорил майор.

Гвардии старший сержант В. Владимиров. В эфире

Накануне великих боев за Берлин мы стояли на формировании в небольшом немецком селе Альтензорге, вблизи Ландсберга.

Однажды командир роты гвардии капитан Кораблев сказал нам перед строем:

– Товарищи! Надвигается последняя операция – мы пойдем на Берлин! Нам предстоит выполнить приказ товарища Сталина, свой долг перед Родиной. И к этому последнему испытанию мы должны подготовиться как можно лучше.

Радист, особенно работающий на мощной радиостанции, не имеет возможности проявить героизм непосредственно в бою. Все, что от него требуется, это обеспечить непрерывную связь и тем самым помогать действующим впереди войскам.

Я поставил перед собой задачу – повысить свою квалификацию. Готовился терпеливо и упорно и сдал экзамен на радиста II класса. Накануне наступления мы с начальником радиостанции гвардии старшиной Мещеряковым в последний раз проверили свою аппаратуру. Все оказалось в порядке: движок работает хорошо, умформеры, приемник и передатчик исправны, отклонение амперметра максимальное.

В ночь, когда началось наступление, вернее, выдвижение наших войск на исходные позиции, я дежурил на радиостанции в штабе артиллерии. У меня уже скопилось пять радиограмм, но передавать их нельзя было. До начала наступления разрешалось работать только на прием. В эфире стояла тишина.

Но вот наши войска двинулись вперед, прорвали первую линию немецкой обороны, и долгожданное разрешение на передачу наконец получено. Скоро я услышу веселый голос Педагога – моей корреспондентки, с которой мы познакомились по эфиру, работая в одной сети от самого Сандомира.

Начинаю связываться со штабом. Большие помехи. На небольшом участке сконцентрировано огромное количество войск, а, следовательно, и радиостанций. На всех диапазонах слышны голоса наших радистов и радисток, то спокойные, то порывистые и нервные. Кажется, ни у одного передатчика не хватило бы возможности разместить все радиостанции на разные волны. Я прибавляю обороты движка, даю повышенное напряжение, вывожу реостат, добиваюсь максимального отклонения стрелки амперметра. Все равно – главная радиостанция в сети меня не слышит. Забивают помехи. И тут мне на помощь приходит радистка Шура Сматохина. Послышался ее приятный звонкий голос:

– 08–58! Я Педагог, давайте вашу радиограмму для Грозы, у меня с ней связь отличная.

Беспрерывно гудели умформеры. Передатчик неустанно излучал в эфир свою невидимую энергию… Через несколько минут я передал все радиограммы и принял от Грозы через Педагога две шифровки.

Гвардии старшина Ш. Гоглидзе. Танк на высотах

Когда мы воевали в Белоруссии и в Польше, наши танки пробирались сквозь дремучие леса, проползали по топким болотам. Говорили, что этими болотами может пройти только человек. Но где проходил советский солдат, там наши танкисты проводили и советскую «тридцатьчетверку».

В боях за Берлин нашим танкам пришлось подниматься на Зееловские высоты, местами очень крутые. Этот барьер на подступах к немецкой столице противник отлично использовал для обороны. На гребне высот немцы сосредоточили большое количество артиллерии, врыли здесь в землю самоходки, танки. Все скаты возвышенности были изрыты траншеями, укреплены дзотами. Подступы к высотам на многих участках прикрывались проволочными заграждениями и минными полями.

В штурме Зееловских высот приняли участие все рода войск: артиллерия и авиация, пехота и саперы, самоходчики и танкисты. После мощных огневых ударов танки вместе с пехотой рванулись вперед. Танки были чрезвычайно нужны пехоте – огневые точки противника во многих местах оживали.

Пространство до подножия высот я преодолел на большой скорости. Но вот начался подъем. Моя машина продолжает уверенно двигаться вперед. Рядом рвутся снаряды. Осколки и пули стучат по броне. Несмотря на это, мне приходится открыть люк, чтобы выбирать дорогу.

– Вперед, вперед! – приказывает командир машины гвардии лейтенант Дремин.

Все неудержимо движутся вперед. Карабкается по круче пехота, идут наши танки, подтягивается за ними артиллерия.

За моей спиной, в башне, старшина Василюк и заряжающий сержант Ткаченко неустанно бьют из пушки по врагу. Рядом радист Петухов строчит по немцам из пулемета.

Все круче подъем… Прибавляю обороты. Напряженно, но по-прежнему бесперебойно и четко работает мотор. Я маневрирую танком, выбираю для машины более пологие места. Но таких мест все меньше и меньше. А до вершины высот еще далеко.

Страшный удар сотрясает наш танк. Вражеский снаряд попал в правую сторону башни. Но немецкая болванка только «лизнула» броню, не смогла ее пробить. Заряжающий Ткаченко оглушен, но через минуту он уже продолжает работать.

Замечаю слева в окопчике двух немцев с фаустпатронами. Они целят не в нашу, а в соседнюю машину. Разворачиваю танк влево, прибавляю скорость и давлю немцев гусеницами.

Труднее и труднее подниматься. Натужно воет мотор. Танк прямо-таки вздыбился. Тогда я начинаю вести машину не перпендикулярно к гребню высот, а несколько вкось, по диагонали. Теперь машине идти легче, но увеличилась нагрузка на правую гусеницу. Ничего, выдержит! Ходовая часть «тридцатьчетверки» так же надежна, как и ее двигатель.

Теперь наш экипаж повернул башню влево и ведет огонь в эту сторону. Я вижу, как после одного из наших выстрелов взлетает на воздух вражеская пушка.

Долго длится этот труднейший подъем по крутым скатам под ожесточенным огнем. Но с честью выдерживает испытание советская машина. Танк достигает вершины высот. Облегченно загудел мотор.

Машине легче, но экипажу стало, пожалуй, еще труднее. На танк обрушивается вражеский огонь. В ответ непрерывно грохочет наша пушка, стучат пулеметы. Я помогаю экипажу уничтожать технику и живую силу врага гусеницами, всей тяжестью машины. Давлю «фаустников», подминаю под танк пулемет и немецкое орудие.

На высоты взбираются все новые и новые танки, валом катится пехота. Артиллерия переносит огонь в глубину вражеской обороны.

– Вперед, вперед! – звучит в моем шлемофоне.

Гвардии старшина А. Шилов. Радостный час

В первых числах апреля наш артиллерийский полк перешел через Одер севернее Кюстрина по мосту, который каждый день разбивался немецкой артиллерией и сейчас же восстанавливался нашими саперами.

Когда мы переходили через мост, противник вел по нему огонь. Не успели мы перейти на западный берег, как в нашем взводе был уже ранен один боец. Это было вечером. За ночь мы оборудовали огневые позиции в 400 метрах от переднего края противника. Плацдарм, занятый здесь советскими войсками на левом берегу Одера, имел к этому времени глубину приблизительно в 4 километра. Местность была открытая, только кое-где рос кустарник. Большинство расчетов замаскировало свои орудия под кустики, а наш взвод использовал для маскировки стоявшие тут два стога прошлогодней соломы. Батарея занимала по фронту участок протяжением не больше 80 метров. Орудия стояли в нескольких метрах друг от друга.

Утро застало нас сидящими в ровике. Один из расчета вел наблюдение, остальные не высовывались, каждый занимался своим делом. Наводчик Кривоногов, как всегда в свободное время, перечитывал письма. Его отец, старик моряк, работающий в Архангельском порту, очень часто писал ему, подробно описывал свою жизнь. Часто писали Кривоногову и его многочисленные младшие братья и сестры. Заряжающий Букнин читал газету, а молодой боец Сушилов, колхозник из Калининской области, сидел над картой. У нас была большая карта Европы. Мы раздобыли ее где-то в Варшаве. Сушилов с моей помощью каждый день отмечал на ней города, занятые советскими войсками, и измерял расстояние, оставшееся нам до Берлина. Он занимался этим делом с большим увлечением. Расспрашивал всех о занятых городах и форсированных реках, его интересовала география. В этот день Сушилов торжественно провозгласил:

– Товарищи, до Берлина осталось 68 километров.

В газете сообщалось, что до Берлина осталось 70 километров. Хотя разница была небольшая, но мы принялись сами измерять. Все мечтали первыми вступить в Берлин, и поэтому для нас имел значение каждый километр.

Ясно было, что сегодня-завтра надо ждать приказа товарища Сталина о наступлении на Берлин.

Нас противник не замечал – хорошо замаскировались.

Утром 14 апреля командир батареи приказал нам приготовиться, вынуть снаряды из ровика и протереть их. Мы решили, что долгожданный час наступил. И действительно, вскоре был дан сигнал артподготовки. В один миг стога соломы были раскиданы. Немцы увидели наши пушки. Не успели они прийти в себя от этой неожиданности, как на них уже обрушились наши снаряды. Все обнаруженные нами огневые точки противника были уничтожены.

Мы получили от командира полка благодарность за хорошую стрельбу, и тут же нам было приказано выдвигаться вперед за пехотой, ворвавшейся в первую линию немецких траншей. При выдвижении орудия мы попали под артналет противника. Я был ранен в руку осколком. Это меня очень раздосадовало. Вижу, что надо бежать в санбат, но не решаюсь – боюсь отстать от своих, не знаю, что делать, душа разрывается надвое. Оказалось, что в этот день мы дальше не пойдем, что все это была только разведка боем. Узнав об этом, я побежал в санбат. Там мне быстро извлекли осколок из раны, перевязали руку, и я сейчас же вернулся к своему орудию.

Вдоль канавы, проходившей между захваченной у немцев траншеей и огневой позицией нашей батареи, росли большие, очень пышные ветлы, начинавшие уже зеленеть. Орудия стояли между деревьями, их тень прикрывала нас. Вскоре за шеренгой наших пушек появились тяжелые артиллерийские системы. Они становились на огневые позиции почти впритирку, так же как и мы. Появились зенитчики и тоже стали расставлять свои пушки позади нас; за ними прибыли на машинах прожектористы со своими установками. Мы думали, что зенитки и прожекторы устанавливаются здесь для защиты нас с воздуха. Но в воздухе непрерывно проносились одни наши самолеты – немцев не видно было совсем. К вечеру 15 апреля к переднему краю придвинулись танки.

Уже темнело, когда я получил листовку с обращением к войскам военного совета фронта. В ней говорилось, что наступил срок последнего удара по фашистскому логову. Эту листовку я читал бойцам, стоя в ровике у своего орудия. У нас не было никаких сомнений, что фронт противника будет смят. Мы никогда еще не видели такой насыщенности поля боевой техникой и не представляли, что на небольшом участке можно собрать столько пушек и танков. Между ними пройти негде было.

Ночью меня вызвали к командиру батареи. Он сказал, что скоро будет дан сигнал артподготовки, и объяснил, для чего установлены прожекторы. Я с удивлением узнал, что прожекторы предназначаются на этот раз не для защиты нас с воздуха, а для ослепления наземного противника.

Впервые мы начали артподготовку ночью. Когда «катюши» открыли огонь, было совершенно темно, но сейчас же рядом с нами вспыхнуло около 20 прожекторов, и стало так светло, что колышки, которые были поставлены днем для ночной стрельбы, оказались лишними. Все цели были как на ладони, разрывы своих снарядов мы видели, как днем.

По переднему краю противника мы вели огонь минут двадцать-тридцать. Пехота, двинувшаяся в атаку вместе с танками, нетерпеливо рвалась вперед. Бойцы, давно ждавшие этого радостного часа, смело приближались к разрывам наших снарядов на 50 метров. Нам приказано было перенести огонь на полкилометра в глубину, а через 10–15 минут оказалось, что нам нужно уже принимать походный порядок и догонять пехоту. Пополнив боекомплект на свое орудие и на автоматы, мы двинулись в прорыв за танками и десантной пехотой.

Прожектористы уже погасили свое освещение. Взошло солнце. Местность, которую мы за несколько дней наблюдения так изучили, что знали здесь каждый кустик, каждый бугорок, нельзя было узнать. Там, где зеленела озимь, сейчас осталась только голая, развороченная, черная земля. Когда мы выехали на большак, пришлось очищать его от груд щепок, в которые превратились росшие вдоль дороги ветлы. Мы пробивались по этой дороге, как через бурелом в лесу. Вокруг все поля были завалены разбитыми орудиями, танками, автомашинами и трупами немцев, бежавших из траншей, чтобы спастись от обрушившегося на них среди ночи невиданного шквала огня и ослепляющих лучей света.

Гвардии лейтенант Т. Якимов. На Нейсе

Наступала ночь, когда наша самоходная зенитно-пулеметная рота на бронетранспортерах двинулась к исходному рубежу – к реке Нейсе.

Пробирались мы лесными дорогами, расчищали лесные завалы, преодолевали рвы и овраги. Машины грузли в песчаной почве, застревали между деревьями.

В эту ночь к переднему краю шли сплошным потоком орудия, танки, сотни машин с различными грузами.

Казалось, что лес, где все это сосредоточивалось, не в состоянии вместить такое огромное количество техники и людей. Все это было предназначено для того, чтобы обрушиться на немцев, оборонявших западный берег реки Нейсе.

Противник, ожидая наш удар, укрепил свой берег, покрыл его сетью оборонительных сооружений. По самому берегу тянулись две параллельные сплошные траншеи. Здесь были и проволочные заграждения, и противотанковые рвы, и минные поля. Немцы стянули сюда все свои резервы – охранные батальоны, полицейские бригады, отряды фолькс-штурма.

Ночь в густом сосновом лесу была особенно темной. Мы шли без света. Противник был совсем близко.

Преодолев лесные преграды и миновав пустые дома селения Кельне, зенитчики въехали на поляну, где должны были занять огневые позиции.

Кругом поляны по опушке леса слышались осторожные звуки лопат и кирок – артиллеристы окапывались и устанавливали пушки. В темноте были видны поднятые вверх длинные стволы орудий, выстроенных рядами, побатарейно.

В кустарнике вырисовывались силуэты машин, закрытых брезентом. Это уже подъехали славные гвардейцы-минометчики. В середине их расположения высилась над блиндажом радиомачта.

Зенитчикам нужно открытое, возвышенное место, и мы расположились на середине поляны. Отсюда был хороший круговой обзор. Нам была поставлена задача прикрывать артиллерию от воздушного нападения.

Заняв огневые позиции, мы стали окапываться и маскироваться, создавая вокруг себя искусственный кустарник. Работали всю ночь. Отдыхать пришлось не больше часа.

«Катюши», стоявшие в 100 метрах от нашего расположения, начали артподготовку. Их шум и скрежет мгновенно слился с тысячеголосым залпом ствольной артиллерии. Нет слов, чтобы передать величественность и грандиозность этой артподготовки. Все звуки сливались в один общий гул канонады. Только изредка можно было уловить протяжный грозный напев «катюши» и резкий говор дальнобойных орудий.

Над лесом мелькали длинные огненные языки. Мы находились в середине этого огня. Со всех сторон летел раскаленный огненный металл.

– Вот это баню устроили немцам, где они только сушиться будут, – сказал насмешливо связист, проходивший с катушкой кабеля.

– Температура на дворе высокая. Видишь, горит кругом. Вот и высохнут, – ответил ему встречный боец, несший тяжелый снаряд «катюши».

Все мы были на своих местах, хотя и не было пока работы зенитчикам.

С рассветом появились «илы». Они шли тройками и девятками. Один из самолетов развернулся в глубине обороны противника и пустил вниз ракету. В тот же момент на указанную цель обрушилась артиллерия.

Было видно, как над лесом в разных местах поднялись аэростаты, пошатываемые ветром. Когда они были уже на предельной высоте, вокруг них засверкали вспышки разрывов и к ним устремились трассирующие пули. Нельзя было не подумать – в какой опасности наблюдатель, находящийся на аэростате, и какие нужно иметь нервы, чтобы, представляя собой неподвижно висящую в воздухе цель, в кругу разрывов спокойно вести наблюдение и корректировать огонь артиллерии.

Солнце взошло, но его не было видно. Только когда оно поднялось выше, мы увидели красный диск, затянутый густым дымом сражения.

В небе ни облачка, а багряное солнце как будто потеряло свою силу, и его лучи не могут пробиться к земле.

Над землей еще долго стоял густой синеватый туман. И не было, должно быть, ни одного советского бойца, который в этот час не любовался бы работой нашего «бога войны» и не гордился бы его мощью.

Чувствовалось, что эта артподготовка предвещает конец войны.

Батареи стали вести огонь реже – сильно накалились стволы пушек.

В воздухе патрулировали «яки». Они же сопровождали штурмовики и бомбардировщики. Вдруг из-за облаков появились «мессеры» и «фокке-вульфы». Одному немцу удалось занять выгодное положение, и он открыл огонь по нашему штурмовику. Мотор «ила» заглох, но самолет продолжал лететь и даже сумел развернуться. Планируя, он летел к своим, постепенно снижаясь, а к нему сбоку подбирался «фокке-вульф».

Зенитчики стояли, затаив дыхание. Они выжидали момент, чтобы открыть огонь по «фокке-вульфу», преследовавшему наш подбитый самолет.

Наводчик Садов нажал на гашетки, и трасса крупнокалиберных пуль пронзила вражеский самолет. Объятый пламенем, он свалился.

Подбитый «ил» планировал прямо на нас. Еще минута-две – и расчет был бы раздавлен вместе с бронетранспортером и зенитной установкой.