Текст книги "Воспоминания участников штурма Берлина"

Автор книги: Анатолий Криворучко

Соавторы: Александр Криворучко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 40 страниц)

10 часов 50 минут. Наводчик Соколов держится за шнур. Заряжающий Кутосевич, волнуясь, говорит:

– Неужели командир дивизиона опоздает передать команду и мы последними откроем огонь по Рейхстагу?

У телефонной трубки, почти не дыша, сидит старший по батарее. И вот она наконец, долгожданная команда: «По сердцу фашистского логова – Рейхстагу, дивизионом, шесть снарядов, огонь!» Один за другим полетели тяжелые снаряды в сердце германского империализма.

Расчеты у орудий работают с утроенной энергией. На ходу со снарядом в руках, красноармеец Панчук говорит красноармейцу Шелестуну:

– Вот тот день и та минута, за которые мы дрались 4 года.

Младший лейтенант К. Громов

Наш полк занял помещение одной из крупнейших детских больниц Берлина. В глубоких подвалах здания мы нашли много больных детей, преимущественно ясельного возраста. Родители их в большинстве находятся там, где немецкие войска продолжают еще свое бесцельное сопротивление. Линия фронта еще проходит по улицам и площадям города. Вот уже несколько дней, как больные дети не получают никакого продовольствия, им грозила голодная смерть. Наш командир распорядился обеспечить детей провизией на ближайшие 2–3 недели. Директор больницы тотчас получил для своих питомцев рис, сахар, мясо, хлеб и даже четыре дойные коровы. Какой пассаж для зловещей геббельсовской пропаганды насчет ужасов, которые русская армия якобы несет немецкому населению!

Гвардии лейтенант В. Шабров

Я подумал: что служит источником этого небывалого подъема духа наших воинов, нарастающего с каждым днем сражения? По-моему, главный источник в самом этом слове – «Берлин», олицетворяющем очаг войны, воплощение самых черных сил на земле. Все выстраданное за годы войны, вся ненависть, сжигавшая душу, обрушились огненной лавой, ливнем пуль, снарядов и мин на логово зверя. Святую ненависть несут на штыках наши воины, ее суровые отблески озаряют лица, торжественные и строгие, и образ великого Сталина осеняет нашу армию наступления. Сколько раз в Берлине я был свидетелем того, как человек сбрасывал невидимую тяжесть, прижимавшую его к земле, расправлял грудь и устремлялся вперед, следуя звучащему в сердце зову Родины и велению вождя.

Гвардии капитан А. Бронштейн

Сегодня я еще раз увидел, на что способны сыновья нашей Родины.

Мы получили приказ пробиться через сделанный немцами завал у перекрестка. Первыми двинулись танки взвода гвардии лейтенанта Раткевича. За ним на расстоянии 50 метров – мой взвод. Раткевич вел огонь по автоматчикам и «фаустникам» противника. Вдруг я заметил, что в дом, напротив которого двигался взвод Раткевича, перебегают немцы, хотят пропустить нас и ударить с тыла.

Я приказал радисту сообщить обстановку командиру роты гвардии капитану Архангельскому, а сам открыл взводом огонь из всех видов оружия. Из окна подвала застрочил пулемет по нашей пехоте. На танки посыпались фаустпатроны. Одна машина загорелась.

Двое из экипажа этой машины были убиты. Командир и один боец вылезли из танка окровавленные и обожженные. В машине остался водитель гвардии старший сержант Анатолий Иванов. Выглянув из люка, он воскликнул: «За Родину! За Сталина!!!» – и помчался на пылающем танке прямо на завал. На наших глазах произошел страшный взрыв. Танк взорвался, вероятно, на мине у самого завала.

Взрыв раскидал часть завала, сделанного из камня и металла, но сидевшие за ним немцы продолжали сопротивляться. Пехота не могла продвинуться вперед. Мы били по завалу из пяти танков. Но наши снаряды не в состоянии были разбить прочное укрытие немцев. Тогда мы с Раткевичем решили взорвать оставшуюся часть завала. На это дело вызвался один молодой голубоглазый солдат из мотострелков. Фамилии его я не знаю. Под градом пуль он пробрался к завалу и, уже раненный, заложил взрывчатку и поджег бикфордов шнур. Вернуться назад он не смог. Герой остался на каменных глыбах, которые при взрыве взлетели в воздух.

Ефрейтор Я. Норецко. На мосту

Место, где нам надо было ставить переправу через первый канал, сильно простреливалось немцами. Под ураганным огнем противника сделали бросок к берегу около взорванного моста. С исключительной скоростью мы выгрузили лодки и принялись за работу.

Каждый сапер знал, что тысячи советских бойцов ждут переправы. Мы понимали, что от нас много зависит, и решили закончить переправу в заданный срок, не обращая внимания ни на какие трудности и обстрел. Саперы, которые работали вместе со мной, смотрели смерти прямо в глаза, они не жалели крови и жизни, зная, что завоевывают счастливую жизнь нашему поколению. Комбат майор Чернышев Виктор Сергеевич, наш отец, наблюдавший за работой, все говорил нам:

– Дорогие друзья, вы как львы, большая вам за это благодарность.

Когда мы окончили переправу, когда прошли первые орудийные и минометные расчеты, наши сердца затрепетали от счастья.

С радостью смотрел наш геройский комбат, как шли пушки и машины. Как любовался он переправляющимися войсками!

Хотя переправа была закончена, хотя наши войска хлынули на тот берег, немецкий обстрел не прекращался.

Вражеский снаряд разорвался у здания, возле которого стоял Виктор Сергеевич Чернышев. Его ранило смертельно осколком в бок, и он в тот же день скончался в госпитале.

Он был всегда с нами в самом пекле. Под его боевым руководством наш батальон немало сделал для победы, стал Краснознаменным, награжден был орденом Александра Невского, получил семь благодарностей нашего Верховного главнокомандующего товарища Сталина и наименование Лодзинский, а теперь, после смерти комбата, – еще и Берлинский.

Когда мы прощались с телом нашего командира, никто из нас не мог удержать слезу. «Редко встретишь, чтобы молодой человек был так всесторонне развит, как наш комбат», – говорили товарищи над его гробом – и это правда. Говорил заместитель по политчасти – и не закончил, махнул рукой и заплакал как ребенок. Выступил наш парторг, мужественный воин – и у него слеза поглотила прощальное слово. Да, любили мы своего командира, и сейчас мы свято чтим память его. Дали мы прощальный салют, и машина с телом командира ушла.

Мы стали продвигаться к центру Берлина.

И только на втором канале немцам удалось на некоторое время приостановить наше продвижение.

Через канал было четыре моста. Три были взорваны, а четвертый уцелел. Это был большой и широкий мост с двумя колеями железнодорожного пути. Не успев его подорвать, немцы стянули к нему массу всяких войск.

Первыми промчались по мосту наши танкисты. Их встретили градом снарядов, мин и «фаустов». Два наших танка загорелись. Но танкисты пошли напролом.

Двинулись по мосту и орудийные расчеты. Немцам удалось прямым попаданием фаустпатрона подбить одну из наших пушек как раз посредине моста. Убиты были два бойца из орудийного расчета и две лошади. Это орудие с лошадьми перегородило дорогу и приостановило продвижение войск, которым во что бы то ни стало следовало идти на помощь переправившимся частям и танкистам.

Мы получили приказ как можно быстрее сбросить с моста разбитую пушку с лошадьми. Трудность была в том, что обе стороны моста были огорожены перилами сантиметров в тридцать вышиной. Через эти перила и надо было перебросить пушку.

Часть саперов под огнем всех родов оружия бросилась к пушке, часть – к лошадям.

Я оказался у пушки. Нас было четверо, кроме меня – старший сержант Донсков, младший сержант Ломонцов и ефрейтор Еременко Ваня. Двое взялись за щит, а мы с Донсковым – за хвостовую часть орудия.

Забыл сказать, что уже давно стемнело; мы и заметили, что ночь наступила, лишь потому, что вокруг нас засвистели светящиеся пули. Откуда только сила взялась! Мы схватили пушку и подняли на перила. Фаустпатрон взорвался метрах в семи от нас, и мы на секунду приземлились. Андрей Донсков и говорит мне:

– Ну, Яша, мы почти выполнили задание, еще секунда – и пушка полетит!

И скомандовал: – Взяли… разом!

Но в это мгновенье вражеская пуля угодила ему в спину, в позвоночник. Я было подхватил его, чтобы унести, но он рванулся от меня и закричал:

– Ребята, дорогие, бросьте вы меня и кончайте задание, ведь мне все равно не жить!

Пушку мы тогда сбросили единым махом – она и так уже качалась, повиснув на перилах. Я сейчас же взвалил нашего дорогого товарища себе на спину и с помощью бойцов вынес его из-под обстрела. У меня самого была прострелена нога ниже колена, моему напарнику немцы прострелили руку. Когда мы сошли с моста, наши рубахи были мокры, как от дождя. Тут мы увидели, что тысячи бойцов ждали нас и следили за каждым нашим движением, как будто от нас зависела их судьба.

Хочу еще помянуть добрым словом Андрея Донскова, товарища моего. Только успели донести мы его до санбата, как он умер. Наши сердца хранят память о нем. Геройский друг наш был награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени, Славы III степени, медалью «За отвагу» и значками «Отличный сапер» и «Отличный минер».

Пусть наши советские дети узнают, как их отцы и старшие братья сражались в Берлине за нашу Родину, за нашего Сталина. Можно бы еще много описать – и то, как наши «катюши» опалили небо на той стороне последнего канала, и как рухнули стены больших зданий, откуда строчили немецкие пулеметы, но я очень разволновался, пишу от всего сердца и никогда еще столько не писал.

Гвардии младший сержант В. Романов. На восходе солнца

На пути к Берлину наше стремительное наступление преградил Тельтов-канал.

Этот последний водный рубеж у врат своей столицы немцы особенно укрепили, они прикрывали его сильным огнем.

Каждый понимал, что исход Берлинской битвы решит исход всей войны, что дорог каждый час. Бойцы, молча смотрели на северный берег Тельтов-канала., на большие каменные дома, откуда немцы били прямой наводкой из орудий, градом пуль и осколков усыпали южный берег.

Канал как канал и не очень широк, но течет он уже в самом городе, в бетонированных берегах. Немцы взорвали все мосты через канал, а все подходы к нему заранее пристреляли.

И все же мы знали, что этот канал задержит нас ненадолго, что в ближайший час будет наведена переправа.

Несмотря на усталость, как-то не спалось в эти апрельские ночи. У всех было приподнятое настроение. Еще не было сказано, когда именно начнется штурм, но уже все было приготовлено к нему.

Мы заняли огневые позиции на юго-восточной окраине Рульсдорфа, в 3 километрах от канала.

На темных улицах пригорода стоял неумолкаемый гул моторов и лязг брони. Лучи прожектора что-то искали в небе, со всего размаху падали на город, как будто хотели одним ударом покончить с ним.

Ночью меня вызвал командир батареи капитан Кузнецов. Он передал приказание, которое я повторил с особой радостью.

Сегодня же при восходе солнца мы должны дать батарейный залп по минометной батарее противника, которая обстреливает подходы к каналу. Дорога на огневую простреливается, пробираться будем без света. Дистанция между машинами – 50 метров.

И вот настал этот час.

– По местам! Выводить!

– Моторы!

Расчеты быстро заняли боевые места, и машины с ревом покинули укрытия.

Со снятыми чехлами «катюши» вихрем помчались к огневой позиции.

Приближался рассвет. В воздухе запахло сыростью и прохладой. Уже близок канал.

Мы мчались по дороге, обсаженной с обеих сторон деревьями. Тут же стояли танки. Пока они притаились.

Мы слышали, как приветствуют нас танкисты.

– Гвардейцы, успокойте их! – кричали нам.

Немцы то и дело обстреливали берег минами и снарядами – они разрывались совсем близко, но ничто не могло нас остановить.

На передовой машине был наш командир батареи.

Впереди кладбище. Около него, замедлив ход, остановилась первая машина. Комбат дал знак разворота, и мы поняли, что здесь-то и есть наша огневая.

Установки заряжались с какой-то особенной быстротой, как никогда быстро работали подъемные механизмы, и 64 направляющих заняли полувертикальное положение. Командиры доложили о готовности орудий к стрельбе.

Капитан сам проверял наводку. Он быстро ходил от одного орудия к другому, исправляя ошибки.

С визгом пролетели три вражеские мины и разорвались метрах в тридцати от нас.

– Спокойно, спокойно, товарищи. Скоро замолкнут.

Первый луч солнца осветил огневую позицию. Впереди проговорила длинная очередь пулемета. Снова пролетело несколько мин противника. Томительно шло время. Капитан несколько раз подносил часы к уху, прислушиваясь, не остановились ли они.

Но вот настал долгожданный миг. В 6 часов 30 минут утра раздалась команда:

– По немецким извергам… огонь!..

И, словно брошенные одной рукой, множество огненных стрел вонзилось в небо. Началось. Все кругом осветилось заревом.

Залп «катюш» послужил сигналом для артиллерийской канонады. Загрохотали советские пушки, тысячи снарядов разрывались за каналом. Все заволокло дымом и пылью.

В воздухе появилась наша авиация, шли соединения штурмовиков и бомбардировщиков.

Со всех сторон было слышно:

– Ну, фрицы, теперь держитесь!

– Эх, братцы, дадим же по Берлину!

Гвардии сержант И. Журавлев. Штурм товарной станции

Кажется, не хватит сил выразить те чувства, которые пережили мы все, когда наша гвардейская механизированная бригада переправилась через Тельтов-канал по наведенному понтонерами мосту и вступила в Берлин. Именно тут произошел запечатлевшийся в моей памяти бой за товарную станцию. На этой станции сходилось очень много железнодорожных линий. Одна линия с крутой насыпью преграждала нам путь. С насыпи летели мины, оттуда же били длинными очередями немецкие пулеметы. Стоя в подъездах домов, мы проверяли оружие, пополняли боеприпасы и ждали сигнала атаки. Понеслись огненные стрелы гвардейских минометов, раздались оглушающие залпы нашей артиллерии.

– Артподготовка, – прошептал, обращаясь ко мне, гвардии младший лейтенант Шитиков, командир нашего взвода противотанковых ружей.

Я подумал, почему у нашего молодого командира такой голос, как будто он таится. Я смотрел туда, где кипели разрывы наших снарядов.

– О чем ты задумался? – спросил меня командир взвода.

– Об Урале, – сказал я. – Удивительно – смотришь на огонь и думаешь об Урале.

– Неправда, это ты себя обманываешь. Ты думаешь не об Урале, – сказал он и побежал к командиру роты, к которой был придан наш взвод.

Гвардии младший лейтенант Шитяков, вернувшись, коротенько объяснил нам задачу и сказал, что сигнал атаки – две белые ракеты. Все было ясно: и своя задача, и задача части. Оставалось только дождаться сигнала атаки. Под прикрытием артиллерийского огня мы приняли боевой порядок и, всем телом прижимаясь к кирпичной стенке разбитого недавней бомбардировкой дома, продолжали смотреть на кипевший впереди ад. «Вот ведь, где трудно, там всегда увидишь нашего комбрига гвардии полковника Гаврилова», – подумал я. Он проходил вдоль стены и старался заглянуть в глаза каждому бойцу, чтобы узнать, как себя чувствуют боевые товарищи. И вдруг у меня возникла такая мысль: а ведь с нами не только комбриг, с нами и командарм, с нами и командующий фронтом, с нами и сам великий Сталин, все они сейчас думают о нас, о штурме Берлина.

– Сигнал, – сказал стоявший рядом со мной красноармеец Ловягин.

Взглянув вверх, я увидел две белые ракеты, с шипеньем улетавшие в сторону противника.

– Вперед, орлы, за победу! – раздался голос комбрига, и его дружно подхватили все командиры.

С возгласом «За победу, за Сталина!» мы оторвались от стены и именно как орлы полетели к станции. Начались те минуты, которые отделяют жизнь от смерти.

Противник вел сильный пулеметный огонь. Казалось бы, головы нельзя высунуть, но люди бежали вперед, невзирая на огонь, падали, поднимались и снова бежали. Перед нами предстало одноэтажное кирпичное здание с выгрузной площадкой. На этом промежуточном рубеже мы на минуту задержались. Надо было нырять под горящие вагоны, в которых беспрерывно рвались боеприпасы. Иного пути для нас не было. За вагонами было видно паровозное депо и трехэтажное здание, откуда вели огонь немецкие пулеметчики, державшие под обстрелом выгрузную площадку. Через эту площадку мы перебегали бросками по одному и мелкими группами проникли в депо. Я со своим отделением зашел слева. Отсюда видно было, как из окон трехэтажного дома бьют немецкие пулеметы. Указав расчетам цели, я приказал открыть огонь по этим окнам. Когда пулеметы замолкли, мы кинулись в депо и завязали там бой с немцами, которые вели огонь из-под колес паровозов, с тендеров, из всех углов. Тут уже пришлось пустить в ход гранаты. Немцы не выдержали гранатного боя; преследуя их, мы вышли на противоположную сторону станции. Здесь к нам пришел комбриг. Он поздравил нас с успешным боем и сказал:

– Станцию взяли. Скоро, орлы, и Берлин будет наш.

Гвардии сержант И. Падорин. К победе

Наша часть, войдя в прорыв, преследовала отходившего противника. Под городом Миттенвальд и в самом городе нам пришлось ломать новый оборонительный рубеж немцев.

Здесь каждый дом был превращен в дот, улицы забаррикадированы, закрыты двойными заборами из толстых бревен, между которыми насыпан камень.

В большом каменном здании засел противник. Отсюда вели огонь два пулемета. Наши стрелки не могли продвигаться. Тогда нам, семи бойцам во главе с младшим лейтенантом Красницким было приказано блокировать дом, уничтожить его гарнизон.

Мы ткнулись в одно, в другое место – не пройти: огонь. Пришлось попросить помощи у самоходки. Пушка развернулась, ударила, снаряд проломил каменный забор. Мы проникли через образовавшуюся пробоину и вышли немцам в тыл. Немцы вели огонь перед своим фронтом. Мы неожиданно ударили им в спину. Уничтожив оба пулеметных расчета, мы перебрались в следующий дом. Вскоре этот дом окружила группа немцев человек в двадцать пять. Пришлось занять круговую оборону у окон. Немцы, укрываясь за развалинами, стали подползать к дому. Они были совсем близко, но мы молчали, мы ожидали, пока они соберутся покучнее. Вдруг немцы закричали и бросились к дому. Один вскочил на окно и, швырнув в комнату к нам гранату, крикнул, коверкая русские слова:

– Германия буде жиль!

– А ты, собака, подохнешь! – ответил старшина Карогодский и, полоснув по фашисту автоматной очередью, сразил его наповал. В короткой схватке мы перебили до 20 немцев, остальные бежали.

Миттенвальде взят. За чертой города на дорожном столбе значилось: «На Берлин. 28 км».

Вторые сутки лил дождь. Шинели набухли. Непрерывные бои, бессонные ночи измучили людей, но об отдыхе не было мысли. По автостраде в несколько рядов шли танки, самоходная артиллерия, машины, повозки, пехота. Все, насколько хватало человеческого глаза, было запружено нашими войсками и нашей техникой; все двигалось на Берлин, к победе. Я вспомнил «Непокоренных» Горбатова, старого рабочего Тараса, и мне захотелось крикнуть: «Смотри, старый Тарас, как изменились времена!» Низкая облачность ограничивала видимость, бойцам казалось, что до Берлина еще далеко, и они ускоряли шаг.

Ночью мы подошли к Тельтов-каналу. Немцы взорвали все мосты через канал, пристреляли каждый метр ближних подступов, прибрежные улицы превратили в укрепленный оборонительный рубеж. По ту сторону высоко в небо врезалось огромное зарево горящего Берлина, отчего обрывистый берег бросал на воду черную тень и тем затруднял противнику наблюдение. Мы нащупали уцелевшую ферму разрушенного моста. Она опустилась под воду, но свободно выдерживала несколько человек. Нас укрывала тень берега, мы бесшумно перешли на ту сторону и ворвались в один из прибрежных домов. Гранатами и автоматным огнем мы перебили вражеских пулеметчиков, овладели первым этажом и сейчас же заняли здесь оборону. Я с двумя товарищами стал у окна справа, левую сторону оборонял сержант Гайманов с двумя бойцами. Старший сержант Диденко, старший сержант Шабаянц, сержант Докучаев и младший сержант Савельев занялись вторым этажом, старший сержант Резниченко стал швырять гранаты в подвал.

За разрушенным домом укрылась группа немцев, обстреливавших переправу фаустпатронами. Когда мы сразили автоматными очередями двух из них, по нашему этажу враг открыл пулеметный огонь; одновременно немцы, находившиеся во втором этаже, бросили несколько гранат и с криком рванулись вниз по лестнице – тут они были встречены огнем автоматов и все перебиты.

Началась массовая переправа наших подразделений, и солдаты растекались по улицам, подобно тому, как полая вода, прорвавшая плотину, заливает низины.

Старший сержант А. Радзейовский. В танке № 376

Нас было четверо. Пятый, радист, после ранения ушел в медсанбат. Вечерело. Ветер и мелкие брызги дождя били в лицо.

Командир танка № 376 младший лейтенант Демышев спрыгнул с башни и отбежал в сторону, чтобы найти объезд. На дороге зияла огромная воронка от авиабомбы. Начинался Берлин.

– Ну что? Как там? – нетерпеливо спрашивали мы командира.

– Объезжать слева, – ответил он, рассчитывая провести танк между двумя толстыми стволами деревьев, поваленных на землю.

Я включил мотор. Танк послушно развернулся, и вслед за нами двинулись остальные машины разведки.

Впереди раскинулось поле, а слева тянулась дорога, зажатая с обеих сторон двухэтажными и трехэтажными домами. Дорога вела в самый центр фашистской столицы.

Добавляю газа. Сквозь шум мотора слышу спокойный голос командира:

– Тут придется проскочить метров восемьсот.

Машина набирает скорость. Где-то впереди блеснула вспышка, и мимо нас со свистом, оставляя огненную трассу, пронесся снаряд.

– Прямо пушка, – успел крикнуть я, но мое предупреждение оказалось лишним.

Командир орудия старший сержант Василенко уже навел свое орудие, и выстрел покрыл мои слова.

Машина неслась с бешеной скоростью. Пулемет извергал снопы пуль, оставляющих разноцветные трассы.

Хотя был сумрак, но нам удалось разглядеть результаты выстрела Василенко: немецкая пушка лежала вверх колесами, около нее чернели два трупа. Пулеметные очереди из нашего танка сыпались вправо и влево по окошкам подвалов.

Двигаться дальше нельзя было. Я замедлил ход и отвел танк под защиту дома. Нужно было выяснить, что делается за углом.

Автоматчики спустились в подвалы; оттуда послышались выстрелы, взрывы гранат. Вскоре командир отделения автоматчиков Блин, улыбаясь, притащил трофейный фаустпатрон. «Фаустника», пытавшегося подбить наш танк, он убил в рукопашной схватке.

Оказалось, что впереди, на перекрестке кварталах в трех от нас, немцы закопали танк. Мы решили проскочить улицу, площадь за ней и уничтожить вражескую машину, но в этот момент четыре взрыва раздались рядом. В приоткрытый люк ударил воздух с такой силой, что у меня с головы слетел шлем.

– Шашку! – крикнул командир танка.

На ощупь я схватил шашку и передал ее заряжающему сержанту Жукову. Через мгновение она зашипела, и клубы черного дыма заволокли машину. Мы имитировали горение танка.

В это время из дома, откуда стреляли «фаустники», прибежал автоматчик и, задыхаясь от бега, сообщил:

– Наши на втором этаже, немцы на третьем и чердаке. Нужен огонь.

Башня повернулась, и три снаряда успокоили «жильцов» третьего этажа. По чердаку же ударил танк, следовавший за нами. Вскоре из окна высунулась белая тряпка – «жильцы» не выдержали и с поднятыми руками выскочили из дома.

Уже совсем стемнело, когда подошли наши главные силы. Улицу во всех направлениях пронизывали трассы снарядов. Бой разгорался.

Теперь наша задача заключалась в том, чтобы, оставаясь на месте, по вызову (сигнал ракетой) помогать пехоте и автоматчикам.

В это время из-за угла снова раздался выстрел. Гусеница рядом стоящего танка оказалась подбитой, но его экипаж развернул пушку в сторону выстрела и открыл огонь. Мы добавили. Два снаряда продырявили закопанный на перекрестке немецкий танк.

Ради безопасности мы изменили место стоянки, так как по вспышкам выстрелов нас могли засечь.

– Вот и добрались до Берлина, – сказал мне заряжающий. – Тут им и конец.

– Конец близок, да «голенького» и «с пояском» добавить придется, – кто-то ответил ему.

На языке танкистов «голенький» – это осколочный снаряд, а «с пояском» – бронебойный.

До рассвета осталось часа полтора.

Чуть начало сереть, мы завели машины и двинулись дальше.

И вот в тот момент с чердака какого-то дома «фаустники» открыли огонь. Наш танк загорелся. Я подал машину назад; товарищи принялись забрасывать пламя шинелями и одеялами. Дышать становилось все труднее и труднее. На несколько мгновений я оторвался от рычагов управления и передал наверх огнетушители. В течение нескольких минут пламя удалось загасить, но мотор начал «чихать», так как горючее поступало плохо. Мотор заработал лишь после того, как его питание было переключено с кормового бака на бортовой.

Пока мы гасили пожар, остальные машины продвинулись вперед метров на сто, и наше место сразу же занял другой танк.

Старшина А. Волков. Баррикада под мостом

Это было, когда наш артиллерийский полк вступил на окраины Берлина.

Батарея поддерживала наступление танков.

Выводить на огневые позиции пушки на машинах было невозможно, потому что с фронта и флангов стреляли немецкие танки и «фаустники». Я решил сломать забор и на руках катить орудие по двору. Через 30 минут уже была выбрана огневая позиция в сарае. В стене был сделан пролом, так что наружу выглядывал только ствол. Отсюда можно было простреливать две улицы.

Поступил приказ двигаться вперед. Танк, поддерживаемый моим орудием, пошел, но уже у следующего дома в танк полетел фаустпатрон. К счастью, этот снаряд не причинил ему вреда. Я успел заметить, откуда бил «фаустник», и, пока тот готовил второй выстрел, одним снарядом уничтожил немца. Мы заняли еще один дом. Немецкие автоматчики и пулемет, стрелявшие в упор из окон этого дома, также были уничтожены.

Продвинулись еще метров на двести и были вынуждены остановиться, так как шоссе, вдоль которого мы наступали, уходило под железнодорожный мост, а под мостом была воздвигнута баррикада, из-за которой стреляла немецкая противотанковая пушка. Кроме того, оттуда били автоматчики и «фаустники».

Это была первая баррикада, которую мы встретили в Берлине.

Снаряд моего орудия не пробивал ее 40-сантиметровых бревен. Тогда я решил подняться на железнодорожное полотно и действовать оттуда.

Через огород, через канаву мы покатили орудие на руках, но на полотно взобраться не удавалось: откуда-то бил немецкий снайпер. Надо было выследить, откуда же он стреляет. Несколько раз высунув каску, мы установили, что стреляет он из-за трубы, с крыши четырехэтажного дома. Тут же, развернув орудие, я снял снайпера первым снарядом. Но полотно простреливали также и автоматчики, так что пушку нам пришлось катить стволом вперед, прикрываясь от пуль щитком орудия.

Заряжающий стал готовить снаряды. Вдруг откуда-то сбоку застрочил автоматчик. Пришлось залечь, причем единственным укрытием были рельсы.

Хорошо, что лежать пришлось недолго. Танкисты сразу заметили автоматчика и сняли его выстрелом из орудия. Представилась возможность действовать. И надо сказать, что действовал наш расчет молниеносно. Никого не пришлось торопить. Каждый отлично понимал, что промедлишь секунду – и останешься здесь, на полотне, навсегда. Пока пушку готовили к стрельбе, я обнаруживал цели: два «фаустника», стрелявшие из щелей в баррикаде, крупнокалиберный пулемет метрах в двухстах от баррикады, в подвале ближайшего дома, и один автоматчик на балконе этого же дома, время от времени дававший короткие очереди.

Я указал цели наводчику сержанту Чурикову и приказал уничтожить сначала «фаустников», затем автоматчика – ведь он каждую минуту мог подняться и обстрелять нас, – а затем уже бить по немецкому пулемету, что в подвале.

Орудие открыло огонь. Действовали только наводчик и заряжающий сержант Куклин, остальные находились в укрытии. За 2 минуты были уничтожены все четыре цели, и я махнул танкистам пилоткой: «Вперед!». Поддерживаемый моим орудием, танк двинулся дальше.

Гвардии старшина Г. Черненький. У аппарата и на линии

Кончился боевой день 21 апреля.

Командир полка, Герой Советского Союза гвардии майор Кузов приказал покормить людей и быть настороже, так как противник находился в 300 метрах от нас.

Артиллерия вела редкий огонь. В штабе полка рассматривали карту, обсуждали результаты боя за истекший день и намечали план боя на завтра.

Настало 22 апреля. 7 часов утра. После ночной передышки все ждут приказа о наступлении. Улица, по которой мы должны продвигаться, забита обломками зданий, кирпич навален грудами. Посреди улицы длинной колонной стоят танки и прогревают моторы.

Гвардии майор Кузов спросил одного танкиста, зашедшего в штаб:

– Ну, танкист, готовы вы к продвижению?

– Так точно, готовы, товарищ гвардии майор… Только уж вы предупредите своих орлов, а то время сейчас – сами знаете…

– Что именно?

– А то, что, говорят, части генерала Кузнецова уже подходят. До Рейхстага ведь не больше 3 километров осталось.

Командир полка усмехнулся и сказал:

– Понятно. Вы боитесь, как бы генерал Кузнецов нас не опередил… Что ж, бейте по точкам противника, как били вчера, а за моим народом остановки не будет!..

Мне не пришлось дослушать этот разговор. Гвардии ефрейтор Сердечный, который сидел у телефона, крикнул мне:

– Товарищ гвардии старшина Черненький, вас к телефону!

Взял я из рук Сердечного трубку и говорю:

– Слушаю.

У телефона был мой командир батальона гвардии майор Демиденко. Он приказал, чтобы связь командира полка с генералом работала несмотря ни на какие трудности. Повторив приказание, я передал трубку телефонисту и направился в другую комнату.

В дверях встретился мне командир полка. И он о том же:

– Как связь?

– Связь имеется, товарищ гвардии майор, – докладываю. А сам подумал: «Жаркое будет дело сегодня».

Командир полка прошел к себе и сел с тремя офицерами завтракать.

Я еще с полчаса наблюдал, как наши артиллеристы прямой наводкой били по тем домам, откуда немецкие снайперы стреляли по отдельным красноармейцам и офицерам, которые делали перебежки от двери к двери, чтобы поближе подобраться к противнику.

Вдруг слышу, что командира полка вызывают к телефону.

– Кто? – спрашивает гвардии майор Кузов на ходу.

– Генерал, – тихо отвечает связист.

Кузов взял трубку и сказал своим спокойным сипловатым голосом:

– Я вас слушаю, товарищ генерал.

Видимо, они сверили часы, потому что гвардии майор Кузов сказал:

– У меня 9 часов.

Как я потом узнал, генерал объяснил майору задачу, стоящую перед полком. Генерал предупредил, что в 9:50 начнется артподготовка и будет продолжаться до 10:00.

– Есть, товарищ генерал. Задача будет выполнена. Есть!

С этими словами он передал трубку, откашлялся и пошел к столу кончать завтрак. За столом (это была пустая бочка, поставленная кверху дном) как ни в чем не бывало продолжали оживленный разговор.