Текст книги "Презумпция невиновности"
Автор книги: Анатолий Мацаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
1
Мы похоронили Вальку с доступными для нас с Иваном Тимофеевичем почестями, и я отправился в отдел внутренних дел. Там уже находился старший инспектор инспекции по личному составу отдела кадров УВД майор Борин. Сергей Иванович, стройный, жгучий брюнет, оказался серьезным, вдумчивым человеком.
– Давайте вместе искать причину самоубийства майора Благовещенского, – предложил он мне. – Жаль Валентина Семеновича. Хорошо знал его по работе в УВД. Скромный, трудолюбивый и цепкий оперативник был. Надежный товарищ. Пять лет назад его направили сюда на укрепление, и он быстро поправил дела. Можете ознакомиться с материалами, которые я успел собрать.
Борин протянул мне картонную папку с аккуратно сколотыми канцелярскими скрепками бумагами.
– Располагайтесь вот за тем столом, товарищ полковник. А я на полчаса отлучусь.
Раскрыл папку. Выписки из документов, справки, объяснения сотрудников отдела, копия акта судебно-медицинского вскрытия трупа. Внимательно прочитал все эти документы.
В тот злополучный день Валька сходил к прокурору района, вернулся, до обеда сидел в своем кабинете. В обеденный перерыв получил у дежурного по отделу пистолет якобы для чистки – накануне производились стрельбы из табельного оружия. Закрылся в кабинете и выстрелил в сердце. Никакой записки покойный не оставил или не нашли.
Сослуживцы характеризовали Вальку как прямого, бескомпромиссного, правдолюбивого человека. Бывал порой несдержанным, не отличался особой аккуратностью в ведении служебных бумаг, за что не раз попадало от руководства отдела.
Вот, пожалуй, и все, что я смог почерпнуть из папки майора Борина. Не густо. Как говорят оперативники, никаких зацепок. Об этом, возвращая папку, я и сказал Сергею Ивановичу.
– Не совсем так, – не согласился он. – В его сейфе мы нашли копии его жалоб в ряд инстанций. Оправдывает недавно осужденного за убийство Ивановского, утверждает, что располагает доказательствами виновности в этом преступлении другого человека, но фамилию его не называет. Писал, что предъявит нужные сведения при встрече с проверяющими.
– А вы, Сергей Иванович, не пытались найти эти доказательства?
– Пытался. С начальником отдела пересмотрел каждую бумажку в сейфе, столе и шкафу, но – увы! И тем не менее их надо искать. Может, дома они у него?
– Вряд ли. Служебные бумаги он домой не понесет – Валька на сей счет был щепетильным. Да и вчера я в основном просмотрел его хозяйство дома.
– Тогда эти бумаги у кого-то из близких ему людей. Я переговорю с ребятами, – сказал Борин.
А я подумал о другом. Валька никогда не был голословным, наверняка располагал такими доказательствами. И не стал бы прятать их перед выстрелом. Но где они? Похищены? Вполне вероятно. Но кем и когда? Копии жалоб оставили – они безобидны для заинтересованных в этой истории лиц, да и оригиналы их имеются в райкоме, райисполкоме, суде и прокуратуре, куда их спустили инстанции, в которые обращался Валька. Не исключено, что была и предсмертная записка. Необходимо уточнить, кто первым из сотрудников зашел в кабинет после рокового выстрела, кто осматривал кабинет и тело Вальки, где потом хранились ключи от кабинета, сейфа, стола и шкафа, кто имел к ним доступ?
Не давала покоя и такая мысль: почему Валька скрывал фамилию преступника? Боялся? Но чего или кого? Мысленно перебрал его мартовские записи. Стоп! А если убийца – сын первого секретаря райкома партии? От этой мысли по спине пробежал холодок. Но чем больше я размышлял над этим предположением, тем больше склонялся к его реальности. Ну, во-первых, Геннадий Белокопытов первым оказался на месте преступления, позвонил в отдел, сообщил приметы убегавшего от трупа Ивановского, но не назвал себя. Почему? Случайны ли такие обстоятельства? Во-вторых, странную позицию в этом деле занял прокурор района: он по-своему отреагировал на веские доводы Вальки о маловероятности совершения убийства Ивановским, принял явный обвинительный уклон по отношению к последнему. Что бы все это значило?
– Скажите, Сергей Иванович, вы с уголовным делом по обвинению Ивановского знакомиться будете? – спросил я Борина.
Он кисло усмехнулся и устало ответил:
– Уже свершилось. Правда, полдня сегодня на это потратил. Председатель суда под разными предлогами не хотел мне показывать дело. Пришлось идти в райком партии. Там, в кабинете первого секретаря, тоже допрос мне устроили: что, куда, зачем?..
– И вас это не насторожило?
– Конечно, насторожило. Думаю, что ключ к установлению причин самоубийства майора Благовещенского – в этом деле: не случайно же покойный так упорно и настойчиво оспаривал виновность Ивановского! Дело прочитал внимательно. Оно в одном томе. Есть там любопытные детали: на девяти допросах Ивановский категорически отрицал свою вину, потом вдруг собственноручно написал явку с повинной – убийство он якобы совершил с целью ограбления. На суде тоже дал такие показания. Чувствуется явная натяжка, только вот этого почему-то не заметил народный суд. Опять пресловутая «царица доказательств»? Никак не можем мы от нее уйти! Почему-то все время уповаем на признание подозреваемого. Дескать, признался – и преступление, считай, раскрыто. Чепуха это! В первую очередь нужны доказательства. Еще Пушкин возмущался такой постановкой вопроса. Он считал необоснованной и даже совершенно противной здравому юридическому смыслу мысль о необходимости признания преступника для его полного обличения. Александр Сергеевич подчеркивал, что «если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности». Глубокая мысль! А ведь, как известно, великий поэт не был юристом!
Я с интересом посмотрел на Борина. Его высокий, с залысинами лоб покрылся мелкими капельками пота, сквозь темный загар обветренных щек тусклыми, словно размытыми пятнами пробивался румянец, глаза за роговыми стеклами очков задумчиво смотрели мимо меня в окно.
Борин промокнул аккуратно сложенным платком лоб, продолжал:
– Второе, находящееся в производстве прокурора, уголовное дело по обвинению во взятке майора Благовещенского читал вчера. Тоже со скрипом дал мне его прокурор. Что я вам скажу, товарищ полковник? Основанием для возбуждения дела послужило заявление Кривошеевой Галины Антоновны, сестры Сергея Ивановского, о том, что она дала две тысячи рублей Валентину Семеновичу с тем, чтобы он освободил от уголовной ответственности брата. Других доказательств вины Благовещенского в деле нет, хотя прокурор уже и заготовил постановление на арест Валентина Семеновича. Но не успел осуществить свой замысел... Это дело – самая настоящая туфта! Бред сивой кобылы! Дело мы через областную прокуратуру затребуем к себе, пусть его тщательно изучат специалисты. Прекратят, конечно, по реабилитирующим основаниям. Но Валентина Семеновича уже не вернешь... А работы тут мне непочатый край. Хочу во всем детально и тщательно разобраться. Хорошо, что вы приехали.
– В меру сил и возможностей помогу, Сергей Иванович, – заверил я Борина. – Сам заинтересован докопаться до истины. Валентин был моим лучшим другом...
– Заранее спасибо за помощь, Игорь Иванович. Но сами понимаете: если уж мне, официальному лицу, ставят такие препоны, то вам вообще никуда шагнуть не дадут. Поэтому давайте условимся вот о чем. Так называемую официальную часть я беру на себя, а вы с людьми поработайте. Поговорите с той же Кривошеевой. Думаю, не лишне вам будет встретиться и с Мариной Михайловной Кулагиной.
– Кто такая?
– Близкая подруга Валентина Сергеевича, работает секретарем райисполкома. Вот ее адрес. Сейчас она на больничном, находится дома.
– Сделаю сегодня же, Сергей Иванович, – пообещал я. – Только на полчаса зайду к начальнику отдела.
Уже у двери я задержался, спросил:
– Да, Сергей Иванович, чуть не забыл. Вы материал по факту самоубийства видели?
– Читал в прокуратуре. Уже вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.
– Оперативно сработали! А в протоколе осмотра места происшествия нет сведений об изъятии каких-либо документов из кабинета Благовещенского?
Борин сдернул с переносицы очки, протер платком их стекла, ответил:
– Нет, вроде ничего не изымалось. Сам искал такие сведения – у меня из головы не выходит вопрос: где же материалы о невиновности Ивановского, о которых настойчиво писал в своих жалобах майор Благовещенский?
– Дорого и я заплатил бы за такие сведения! Будем искать эти материалы, Сергей Иванович. Не могли же они исчезнуть бесследно! В том, что ими располагал Валька, нисколько не сомневаюсь.
– Я тоже, Игорь Иванович, не сомневаюсь в этом.
2
Начальник отдела оказался молодым, лет тридцати пяти, щеголеватым майором. Тщательно выутюженный форменный костюм как влитой сидел на его по-спортивному стройной, поджарой фигуре.
Он стоял у телефонного столика и громко говорил кому-то в трубку:
– Ну, Трунов, ну, Гробов[3]3
Труна – гроб (бел.).
[Закрыть], ты и в самом деле меня в гроб загонишь!.. Я тебе еще раз вдалбливаю: истина в юриспруденции большинством голосов не устанавливается!.. Ты меня не уговаривай, ты закон выполняй! – майор бросил трубку, отдуваясь, сказал мне: – Мой участковый. Демократ, перестройщик. Знаете, что придумал? Сегодня получили разнарядку в ЛТП на алкоголика с его участка, так этот демократ вместо того чтобы везти его сюда, собрал сельский сход. А там большинством голосов и решили дать этому алкашу еще год отсрочки, дескать, может, поймет наконец, остепенится. А у меня три часа назад жена его была, белугой ревела: пропивает вещи, скандалит... – И кивнул мне: – Присаживайтесь, пожалуйста. – Сел сам в кресло, изучающе посмотрел на меня чуть прищуренными глазами, сказал: – Итак, я слушаю вас.
Я представился. Майор через стол протянул мне руку, назвал себя:
– Зубарев Николай Николаевич. Простите, я вначале принял вас за директора КТБЦ, недавно звонил, просил о встрече. В районе я недавно, всех пока не знаю. А о вас, товарищ полковник, наслышан от прокурора района Клименкова и Благовещенского. Вы же с ними односельчане?
– Да, родом из одного села. Скажите, а как расшифровывается аббревиатура КТБЦ?
– Культурно-торгово-бытовой центр.
– Понятно. Но, по-моему, можно было бы назвать проще – торговый центр, как в других городах.
– У нас решили пооригинальничать, – улыбнулся Зубарев, и тут же опять на его лице появилась озабоченность. Спросил: – Вы к нам, товарищ полковник, в связи с этим трагическим случаем? – Я молча кивнул. – Разбираемся. Расследование проводят прокуратура и инспекция по личному составу. – Вздохнул: – Пятно, большое, несмываемое пятно легло не только на отдел, но и на весь район...
– Николай Николаевич, – прервал я его нудные и, как мне показалось, неискренние причитания. – Как Валентин Благовещенский жил тут, работал?
Майор Зубарев пожал плечами, развел руками, ответил:
– Мало я могу что сказать о нем. Сам тут без году неделя. До назначения сюда был замом в соседнем райотделе. Людей хорошо изучить не успел. Майора Благовещенского ценил за трудолюбие и безотказность в работе, знание оперативной обстановки, умение ориентироваться в ней. Талантливый розыскник. Как человека знал его хуже. О своей личной жизни разговоров он избегал. Заходил ко мне только для решения служебных вопросов. Да и последние четыре месяца он чувствовал себя пассажиром, нервничал, был вспыльчивым, раздражительным...
– Почему именно пассажиром? – не понял я.
– Это я образно сказал, – губы Зубарева тронула улыбка и тут же погасла. – Дело в том, что уже давно шла речь о переводе Благовещенского в аппарат УВД. Здесь по должности у него потолок майора, и в этом звании он ходил уже два срока. В УВД, конечно, были вакансии в других службах, но он хотел только в розыск. И вот в декабре освободилась должность начальника отделения в ОУР, предложили ее Благовещенскому. Но тут произошло это нашумевшее убийство Голубева. Благовещенский стал на защиту убийцы, начал писать жалобы. А это не понравилось районному начальству...
– Кому именно не понравилось? – уточняюще спросил я.
– Райкому, райисполкому...
– Если можно, еще конкретнее, пожалуйста.
Зубарев замялся, начал бесцельно перекладывать на столе бумаги, избегая моего взгляда. Я молча ждал ответа. Неприятная для начальника отдела пауза затягивалась. Он, надо полагать, чувствовал себя неловко. Потирая пальцами виски, смотрел на висевшую на стене карту района. Молчание становилось бестактным. – Первый секретарь им был недоволен, – наконец буркнул Зубарев и облегченно вздохнул.
– Поэтому и не дали согласия на перевод?
– Да. Мне было приказано подготовить соответствующую аттестацию на майора Благовещенского, – опять вздохнул Зубарев и тут же, решительно посмотрев мне в глаза, раздраженно добавил: – А что я мог сделать?
– Могли бы, Николай Николаевич, – жестко ответил я. – Но не захотели портить отношения с начальством. Своя рубашка, дескать, ближе к телу. А ведь, знаю наверняка, Валентин был прав в истории с Ивановским. И вы это тоже знаете!
– Знаю, – покаянно отозвался Зубарев. – Но сейчас уже ничего не поправишь...
– А в то, что Валентин получил взятку, верите?
– Сомневаюсь.
Я видел, что разговор страшно неприятен начальнику отдела, но мне нужно было получить у него соответствующую информацию.
– Накануне самоубийства Валентина вызывал прокурор?
– Да. Утром в тот же день, – помедлив, добавил: – Клименков перед этим позвонил мне, сообщил, что предъявляет Благовещенскому обвинение в получении взятки и принял решение о его аресте. Я воспротивился...
– В день самоубийства вы здесь, у себя на работе, были?
– Да, здесь.
Зазвонил телефон. Зубарев снял трубку, молча выслушал звонившего, сказал:
– Чуть попозже. Ничего, подождет... Минут через десять...
Положил трубку, привычно потер виски, начал неторопливо рассказывать:
– В тот день я в половине второго вернулся из райисполкома. Дежурный доложил о чэпэ, сказал, что вызвал врача, прокурора и судмедэксперта. Я взбежал на второй этаж. В кабинете Благовещенского находились врач и помощник дежурного. Благовещенский лежал в кресле за столом. Сейф был открыт, на столе в беспорядке лежали бумаги. Вскоре приехали прокурор, судмедэксперт, начали осмотр.
– Что с места происшествия было изъято?
– Насколько помню, ничего. Но бумаги осматривались прокурором.
– Записки не было?
– Нет. Впрочем, я до конца осмотра не присутствовал: к трем нужно было в райком.
– Ключи от кабинета, сейфа и стола кому после этого передали?
– Их забрал прокурор. Сейф и дверь кабинета опечатали.
Я встал. С майором Зубаревым все ясно. Он из той категории руководителей, чье мнение всегда совпадает с мнением начальства. Большинство из них в общем-то неплохие люди – доступные, отзывчивые, благожелательные, но только до определенного предела – пока их спокойствию и благополучию ничто не угрожает. Они никогда не берут на свою ответственность решение сложных вопросов, а уж если и вынуждены делать это, то не раз проконсультируются с начальством, заручатся его поддержкой на всякий пожарный случай. Образно сказал о таких людях Эмиль Кроткий: «Ничего не брал на свою ответственность. Если утверждал, что земля вращается, добавлял: по словам Коперника».
Зубарев проводил меня до двери. Там придержал за рукав, отводя глаза, попросил:
– Товарищ полковник, хотелось бы, чтобы наш разговор не вышел за порог этого кабинета. Мне ведь работать с Белокопытовым. Трех моих предшественников он уже слопал...
С неприятным осадком в душе я закрыл дверь кабинета начальника райотдела внутренних дел.
3
Атрощенко, повертев в руках мое удостоверение, позвал из кухни жену:
– Иди, мать, посмотри на живого милицейского полковника. Ведь, поди, не видела, пока живем тут. – И уже мне: – Не обижайтесь, но и в самом деле не доводилось встречаться с полковниками вашей службы. Из местных начальников милиции, которые тут меняются чуть ли не ежегодно, только Горзов в подполковничьем звании был, остальные все больше капитаны, реже – майоры...
Марья Васильевна, с которой полчаса назад я познакомился, разговаривал в ожидании мужа, не спеша вынесла из кухни свое дородное тело, прижимая к пухлой груди поднос с чашками чая и бутербродами. Разгрузила поднос на стол и только тогда неторопливо, певучим голосом ответила:
– А мы с Игорем Ивановичем, пока ты шатался неизвестно где, успели наговориться. – Расставила на столе чашки, разложила бутерброды, пригласила: – Присаживайтесь, мужики, чаевничать будем. А Горзова хорошо помню. Неплохой человек был. Помнишь, Петро, как его Иван-цыган прозывал?
Прыснула в ладошку, и грудь ее заколыхалась от смеха. Захохотал и Петр Ильич. Отсмеявшись, вернул мне удостоверение, смахнул ладонью выступившие на глазах слезы, пояснил:
– Иван Зубко в пригородном колхозе кузнецом работал. Золотые руки были у мужика! Только с начальством не ладил. Горзова упорно называл «товарищ половина полковника», председателя колхоза величал не иначе, как «вашбродь». Доставалось от него и другим руководителям. Как-то Иван в очередной раз поцапался с председателем колхоза, да еще и послал его в одно место. А тот давно зуб на него точил. С помощью своих подпевал-архаровцев затолкал Ивана в машину и привез к своему приятелю-судье, дескать, ввали ему, Павел Савельевич, на всю катушку за мелкое хулиганство. Тот даже обрадовался: «Да мне и самому этот цыган до чертиков надоел! Пятнадцать суток гарантирую!» Председатель – назад: «Да ты что, Павел Савельевич, посевная на носу! Куда мне без кузнеца! Дай ему штраф...» На том и порешили. Судья объявил Ивану постановление. Тот возмутился: «За что, гражданин судья, пятьдесят рублей? Я же дурака назвал дураком. А если бы я его умным назвал, что бы мне было?» – «Ничего». Но Иван не был бы Иваном, чтобы и тут не отпустить шпильку. «Ох, и умный же ты, гражданин судья!» – покачал головой и вышел из кабинета...
Атрощенко хохотнул, грузно уселся на стул, расправил стрельчатые рыжие, с проседью усы, пригладил ладонью жидкий седой ежик на голове, кивнул мне:
– Присаживайтесь, товарищ полковник, будем чаи гонять. Кстати, перед вами тоже полковник. Разжалованный, а затем восстановленный в этом звании...
– Петро... – Марья Васильевна настороженно и в то же время опасливо посмотрела на мужа и рука ее застыла с поднесенной ко рту чашкой.
– Молчи, баба! – грохнул кулаком по столу Петр Ильич. Покосился на дзинькнувшие тарелки, смутился. Примирительно сказал: – Не бойся, на этот раз нервничать не стану, врача вызывать не будешь... – Помолчав, добавил: – Может, вот теперь, когда перестройка пока не дает ожидаемых результатов, стоит мысленно вернуться к прошлому, поискать там ответов на волнующие нас вопросы? – Повернулся ко мне, неожиданно спросил: – Вам сколько лет, товарищ полковник?
Я назвал возраст. Петр Ильич произвел в уме несложное арифметическое действие, удовлетворенно гмыкнул и подытожил:
– Выходит, я старше вас на целых восемнадцать лет, если, конечно, не считать войны – там год за три засчитывался. А я от начала до конца прошел это горнило...
Отхлебнул из чашки, достал из лежавшей на столе пачки «Беломорканала» папиросу, закурил. Спохватился, подтолкнул ко мне пачку:
– Курите.
– Спасибо, привык к сигаретам.
Усмехнулся в стрельчатые усы:
– Привычка – вторая натура. – И без всякого перехода поинтересовался: – Как вы оцениваете сталинский период? Имею в виду индустриализацию, коллективизацию, войну и послевоенное восстановление и развитие народного хозяйства.
Я неуверенно пожал плечами и промолчал. Атрощенко покосился на меня, пригладил ладонью свой белый ежик, пыхнул дымком папиросы, сказал:
– Сегодня многие историки и публицисты, не располагая для этого нужными материалами, пытаются всю вину за ошибки прошлого свалить на одного Сталина, перекроить нашу историю в выгодном для них свете, поставить под сомнение все наши достижения того периода. Но, я уверен, подправлять прошлое в угоду кому или чему бы то ни было – дело не только безнадежное, но и рискованное...
Затянувшись раз-другой, растер в пепельнице папиросу и тут же достал из пачки новую, но закуривать не стал – повертел ее в пальцах и положил на спичечный коробок. Марья Васильевна тихонько удалилась на кухню, осторожно загремела там тарелками.
– Историю партии и государства, – глуховатым голосом продолжал Атрощенко, – настолько запутали «поправками», что нам еще не одно десятилетие придется в этом хламе выискивать крупицы истины. Если, конечно, наши борзописцы, которые «верой и правдой» служили и Хрущеву, и Брежневу, на волне сегодняшней вседозволенности вообще не похоронят ее. Повторяю: нельзя все валить на одного Сталина. Во многом виновато его окружение. Тот же Хрущев вместе с Кагановичем немало репрессировали партийных и советских работников, простых рабочих и колхозников на Украине. Это подчеркивала и возмущенная действиями Хрущева по развенчанию культа личности Елена Дмитриевна Стасова, а она, как известно, особых симпатии к Сталину не питала...
– Но репрессии-то были, и от этого никуда не уйдешь!
– Согласен, были. Но не забывайте и другого: тогда решался вопрос жизни и смерти советского государства. И совершенно справедливо, что наши исконные бесхозяйственность, безответственность и разгильдяйство были приравнены к политическим преступлениям. Были, разумеется, карьеристы, а то и враги и в органах НКВД. Немало дров наломали на местах и те, кто привык жить и работать по принципу: «Чего изволите? Рад стараться!» Нельзя сбрасывать со счетов и наше бескультурье, низкий политический уровень, бездумную страсть к инструкциям и указаниям...
Атрощенко закурил, выпустил в потолок несколько колец дыма, понаблюдал, как они медленно поднимались вверх, теряли свою форму, продолжал:
– Но партия и в то время не боялась признаваться в своих ошибках. Январский Пленум ЦК ВКП(б) 1938 года открыто, не без активного участия Сталина, осудил творившееся в стране беззаконие, принял соответствующие постановления. Тысячи людей были реабилитированы, возвращены к семьям, к прежней работе... И что бы там ни писали разные конъюнктурщики-ученые, которые по-хамелеоньи меняют свои убеждения при каждом режиме, а сталинская экономическая система к концу 50-х годов достигла небывалого расцвета: государство стало богаче, а по некоторым ключевым направлениям научно-технического прогресса обогнало ведущие капстраны. Сталинский период характеризовался железной дисциплиной, эффективным контролем, повышенной персональной ответственностью за результаты труда. На ключевые посты выдвигались молодые, энергичные и талантливые руководители. И работали они и за страх, и за совесть, потому что знали: даже за малейшие упущения с них спросят по всей строгости. А сегодня миллиарды уходят неизвестно куда и никто за это не несет ответственности. А разгильдяйства, наплевательского отношения к делу у нас хоть отбавляй. Потому и магазинные полки у нас сегодня пустые. А это порождает справедливое недовольство народа, неверие в своих руководителей, что, в свою очередь, отражается на результативности труда. Получается замкнутый круг. А как его разорвать? Не знаю. При Сталине народ верил своим руководителям, трудился творчески, с небывалым энтузиазмом. И потому мы многое смогли сделать в то непростое время с его титаническими трудностями. Зато сейчас уверенно топчемся на месте...[4]4
Зо-ло-тые слова! И в то сумасшедшее время оставались разумные люди. Монолог одного из них, в котором каждое слово – правда, вы только что прочитали. – Прим. Tiger’а.
[Закрыть]
Я с удивлением и каким-то болезненным интересом смотрел на Атрощенко. Передо мной был человек из прошлого – продукт своей эпохи, оставшийся верным ее идеалам до сегодняшнего дня, словно не было позади времени волюнтаризма, мрачной поры застоя и, самое главное, – нескольких лет перестройки, заставившей каждого из нас переоценить ценности.
Я тоже, как и все мои сверстники, в определенной степени был продуктом сталинской эпохи: пионером, особенно еще не задумываясь над смыслом, распевал: «Сталин – наша слава боевая, Сталин – нашей юности полет...», комсомольцем уже был твердо убежден, что Сталин – самый мудрый, самый гениальный Учитель. Но потом были XX, XXII и XXVII съезды партии, XIX партийная конференция. В конце концов, сама жизнь учила многому, заставляла по-новому взглянуть на те, сейчас уже далекие годы. А сейчас вот пью чай за одним столом с человеком, который словно уснул в начале пятидесятых и вдруг проснулся почти через сорок лет.
Но пора переходить к делу, ради которого я пришел в этот дом. Выбрав момент, сказал:
– Петр Ильич, ушел из жизни мой друг детства майор Валентин Благовещенский, и я хочу установить причину его самоубийства. Предупреждаю, что расследование провожу неофициально. Поэтому вы можете и не отвечать на мои вопросы...
– Значит, частный детектив? – уточнил Атрощенко.
– Да, что-то вроде этого.
– На все ваши вопросы отвечу, – пообещал Атрощенко и сокрушенно покачал головой: – Жаль хлопца. Честный и принципиальный был коммунист, но очень уж прямой. Приходилось с ним общаться. Не выдержал травли. И я его понимаю: сам тоже на грани такой же катастрофы находился. Это вот она, – кивнул он в сторону выглянувшей из кухни жены, – вовремя отобрала у меня пистолет... Желаете послушать эту, чуть не кончившуюся для меня трагически историю?
– Охотно.
Петр Ильич допил чай, попросил Марью Васильевну принести еще чашку, начал свой рассказ:
– История эта произошла на учениях. Мой полк только что вышел из боя, начал размещаться в небольшом леске. И тут на опушке появилось несколько бронетранспортеров. Притормозили недалеко от того места, где солдаты растягивали для меня палатку. Из машин вышла группа военачальников. Я подбежал к начальству и... растерянно застыл: впереди свиты генералов стоял прославленный маршал. Сбивчиво доложил: вверенный мне танковый полк находится на отдыхе, ждет заправщиков. «Какие заправщики, майор?! – рявкнул маршал, и желваки выпукло обозначились на его обветренных скулах. – Вы час назад должны были находиться в районе Бороденки, а вы тут прохлаждаетесь!» – «Простите, товарищ маршал, но я полчаса назад получил приказ начальника штаба дивизии сосредоточиться здесь и ждать очередного приказа...» Маршал повернулся к свите, спросил: «Полковник Рябов, вы отдавали такой приказ?» Рябов то ли растерялся под грозным взглядом маршала, то ли что-то напутал с моим полком и теперь спасал свою шкуру, ответил: «Никак нет, товарищ маршал, такого приказа я не отдавал!» Маршал нетерпеливо дернул плечом и свирепо посмотрел на меня: «Вы что, майор, играть в прятки со мной вздумали?!» – «Товарищ маршал, я сказал правду. И я не майор, а полковник...» Но маршал уже не слушал меня. Он круто развернулся и пошел к бронетранспортеру, на ходу бросил почтительно вытянувшемуся на обочине дороги полковнику Рябову: «Майора от командования полком отстранить, полк срочно перебросить в район Бороденки!» Сел в бронетранспортер и уехал, видно, тут же и забыв обо мне... Уже позже, после неудачного покушения на свою жизнь, написал ему рапорт. В звании меня восстановили и тут же отправили в отставку...
Марья Васильевна принесла две кружки горячего чая, молча забрала пустую посуду и опять вернулась на кухню. Атрощенко пододвинул к себе кружку, кивнул:
– Теперь давайте ваши вопросы.
– В ночь убийства шофера Голубева вы дежурили на проходной автобазы?
– Дежурил, – кивнул Петр Ильич. – Голубев приехал около одиннадцати вечера. В автобусе на переднем сиденье находился какой-то парень. Я присмотрелся, это был сынок нашего секретаря Генка Белокопытов.
– А вы не ошиблись, Петр Ильич?
– Нет, не ошибся. Личность в городе известная. Шалапут. Город буквально стонет от него... Да и на базе Генка частый гость, последнее время дружбу с Голубевым завел... Часа через полтора Генка и Голубев вышли из гаража. Оба были уже в подпитии, Генка даже пошатывался. В руках он держал какой-то продолговатый предмет, завернутый в бумагу, размахивал им и за что-то ругал Голубева. Они ушли, и больше я их в ту ночь не видел...
– Вы об этом следователю говорили?
– Меня сам прокурор допрашивал, я ему все и выложил, что видел. Но он заносить в протокол мои показания не стал, дал мне понять, что они в какой-то степени компрометируют первого секретаря райкома, что преступник уже задержан и сознался в совершении убийства, а от меня требуется только одно – назвать точное время приезда на базу Голубева. Предупредил, чтобы во избежание крупных неприятностей я помалкивал о встрече Голубева с Генкой. Но когда ко мне пришел майор Благовещенский, я рассказал ему о событиях того вечера, собственноручно изложил все это на бумаге...
– Придется это сделать еще раз, Петр Ильич, – я достал из дипломата стопку бумаги.
– Да вы заполните сами протокол допроса, а я подпишу.
– Я же предупредил вас: не имею права допрашивать...
– Вот уж эта юридическая казуистика! – Атрощенко забрал у меня бумагу, достал из кармана авторучку. – Что ж поделаешь: надо – так надо!
– Вот именно, Петр Ильич, надо для установления истины.
– Не дурак, соображаю, что к чему.
Через несколько минут он протянул мне густо исписанный лист бумаги, сказал:
– Мой посильный вклад в дело установления истины.
4
Пока добирался до дому Кулагиной, над городом сгустились сумерки, улица, по которой я шагал, напоминала деревенскую – незаасфальтированная, без тротуаров, скользкая от грязи, с лужами на проезжей части. Вдоль нее тянулись деревянные дома с дощатыми заборами и палисадниками. По обочинам росли старые тополя и вербы, за заборами виднелись верхушки садовых деревьев.
Нужный мне дом стоял в самом конце улицы, на берегу небольшого, напоминающего обыкновенную лужу озерка, в котором плавали гуси и утки, а на противоположном, обсаженном вербами берегу двое мальчишек удили рыбу.
Едва я открыл калитку, как с веранды скатилась пушистая собачонка и с хриплым лаем бросилась ко мне. Я присел на корточки, хлопнул себя по колену, приказал:
– Тяпа, ко мне!
Собачонка, видать, не ожидавшая такого нахальства от незнакомца, резко затормозила, ткнулась задом о землю, присела и с тревожным недоумением уставилась на меня темными горошинками глаз. Мое поведение явно сбивало ее с толку; на всякий случай она еще раз тявкнула и тут же нерешительно вильнула хвостом.
На крыльце, запахивая на груди халат, появилась невысокая, полная женщина с цветастой косынкой на голове, из-под которой торчали накрученные на белокурые волосы бигуди. Ответила на мое приветствие, спросила низким грудным голосом:
– Интересно, чем же вы обескуражили мою Тяпу и откуда знаете ее кличку? Она во двор никого не пускает. А тут вон как смотрит на вас! Словно узнает в вас старого приятеля и в то же время боится ошибиться.
– Что ее кличка Тяпа, я не знал, но так сейчас называют каждую третью собаку. Что же касается обращения с четвероногими друзьями, то у меня есть опыт – десять лет в квартире жил Пушок. Месяц назад похоронил его – попал под машину.
