Текст книги "Презумпция невиновности"
Автор книги: Анатолий Мацаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
– Ну, дядька Никанор, вы даете!
– Так я же не в прямом смысле. Ванюшка рассказывал: когда за убийство судили Ивановского, Валентин Семенович приходил к председателю суда, требовал, чтоб прекратили процесс. А потом прокурор на него окрысился, дело завел, позавчера хотел арестовать. Вроде Семенович от сестры Ивановского взятку получил. Тысячу рублей. Она, говорил Ванюшка, баба богатая – кооперативным кафе владеет...
– Хорошо, спасибо за информацию.
– Как говорится, чем богаты... – развел руками дядька Никанор и попросил опять сигарету. Я подарил ему пачку, и он сразу заторопился. У двери задержался, сказал: – Да, чуть не забыл, едрит твой корень. Передай Тимофеевичу, что с могилокопателями я рассчитался. Отдал им бутылку, была у меня в загашнике. И на завтра на поминки их пригласил.
Дядька Никанор исчез. Хлопнула дверь, потом проскрипела калитка, и старая хата снова погрузилась в тишину. Размышляя о только что услышанном от дядьки Никанора, я оделся и вышел во двор.
День клонился к вечеру. Поблекшее солнце медленно склонялось к затянутому дымкой горизонту, и длинные, уродливые тени от строений и деревьев потянулись через лужайку к заштопанному молодой осокой болотцу, в котором лениво плескались гуси.
С вершины тополя с шумом обрушились воробьи, комочками запрыгали по двору, почти у моих ног.
В саду апрель уже робко опушил зеленью кусты крыжовника. На фоне уныло-серой земли они казались непрочно сотканными паутинками. И я испугался, когда дохнувший из-за сарая ветерок тронул кусты крыжовника: как бы он не унес с собой эти непрочно сотканные паутинки. И прилетевшая откуда-то пчелка покружилась среди серых ветвей яблони, с недовольным звоном опустилась на листок крыжовника, но и там ей нечем было поживиться. И тут она, видимо, уловила запах одеколона, начала делать надо мной челночные круги.
Я закрыл избу, положил на подоконник ключ и вышел на улицу.
5
Валька мечтал восстановить историческую справедливость – написать историю Мосточного. Но не смог. Не успел. Не знаю, чему или кому село обязано своим названием. Мостам? Но в округе нет водоемов. Есть, правда, единственный мостик через русло ручья, вода в котором появляется только во время весенних паводков и затяжных осенних дождей.
От старожилов слышал: спасшиеся от татаро-монгольского нашествия мужики ушли в топкие лесные дебри, основали на одном из островов погост и жили скрытно чуть ли не до петровских времен. Занимались земледелием, скотоводством, охотой. Но эта версия нуждается в тщательной проверке.
Село с птичьего полета напоминает утолщенную в центре – улицы Горка и Василевка – крестовину с извилистыми улицами-концами Выгон и Кисет. Последняя и в самом деле напоминает обязательную принадлежность мужиков-курильщиков прошлого: широкая от центра села, она постепенно сужается и переходит в неширокую полевую дорогу.
Улицы сегодня, конечно, носят современные названия: Весенняя, Луговая, Березовая, Лесная – результат творческого вдохновения последнего председателя сельсовета Михаила Потаповича, поэта, не опубликовавшего ни одного стихотворения, разумеется, по вине литературных консультантов, которые так и не сумели оценить поэтический талант главы местной власти.
А село бесповоротно угасало. Помню, даже в первые послевоенные годы, когда две трети мужиков не вернулось с фронтов Великой Отечественной и столько же мирных жителей погибло в партизанах, было уничтожено карателями во время блокад, возрожденный в Мосточном колхоз «Третий Интернационал» по числу земледельцев и скотоводов считался одним из крупных в районе, имел три полнокровные полеводческие бригады, молочно-товарную ферму и даже уцелевшую мельницу-ветряк.
Сейчас же на улицах села осталось по два-три жилых дома. Другие с заколоченными окнами медленно разрушались под бременем непогоды и времени, а на месте большинства усадеб только останки фундаментов, осколки кирпича, куски дерева, шифера, жести, проглядывающие из прошлогоднего бурьяна, напоминали о жилище хлебороба. Словно вновь тут злым, неумолимым ураганом на взмыленных, храпящих конях промчались тумены Субудай-багатура или отборные отряды самого Бату-хана...
Через пять-семь лет отправятся в небытие доживающие свой век старики, и село исчезнет с карты района, останется лишь в памяти тех, кого оно вскормило и взлелеяло, дало путевку в жизнь, кто навсегда покинул отчий край. От этой мысли тревожно защемило сердце...
Прошел из конца в конец по селу и не встретил ни одной живой души. Только бабка Авгинья на Кисете возле окна своей хатки-развалюхи неумело тюкала топором по осиновому стволу. Отобрал у нее топор, нарубил дров, наносил их в хату. Авгинья не знала как благодарить, порывалась сбегать к Долихе, услышав мой решительный отказ, искренне недоумевала:
– Как же так? Почти воз дров перерубил и просто за так?! Да с меня мужики за такую работу не меньше трех бутэлек бы содрали. Ой, как же я обмишурилась! Стыд-то какой! Что-то совсем этой весной расхворалась, в магазин выбраться не могу, пять верст для меня уже большая дорога. Стояла в запасе бутэлька, так внук приезжал, выпил...
– А чего ж дров-то внук не нарубил?
– Ат, – махнула она рукой. – Да он и топор-то, поди, в руках не держал! Им, молодым, только бы выглотать... – И тут же вновь встрепенулась: – Ты покуда покури, я мигом...
– Да никуда не надо бегать, тетка Авгинья!
– Но у нас же так не водится! Не могу я тебя так отпустить! У нас плата известная – бутэлька. Раньше, когда очереди за водкой были, совсем плохо нам приходилось. Мужики денег не берут. По тридцатке давала, чтоб дровишек привезли, – не хотят... Слухай, а может, тебе деньгами заплатить, а? У меня есть. Сын и дочка каждый месяц по десятке присылают...
Я горько рассмеялся:
– Поберегите свои десятки, они вам еще пригодятся.
С тяжелым чувством покинул двор тетки Авгиньи. Вышел на околицу, поднялся на пригорок. Отсюда хорошо просматривались до боли знакомые мне с детства окрестности села. Вон в тех кустах мы с Валькой поймали лисенка, притащили его домой, закрыли в сарае. Утром мать обнаружила в сарае задавленных куриц и забитую пухом и перьями нору под фундаментом...
А вон за тем леском был наш полигон. Там мы в послевоенные годы взрывали бомбы, снаряды, мины. Этого добра тогда везде было много. Помню один случай.
– Чего ты там возишься? Подложи сухих веток и тикай! – кричали мне из окопа хлопцы. – Быстрее, а то бабахнет!..
– С-час!
Палкой я столкнул с еле тлевшего костра авиабомбу – она уже успела накалиться, и руками к ней было не притронуться, – подложил в огонь щепок от старого соснового пня, вернул бомбу на прежнее место и побежал к старому окопу, где меня ждали приятели.
Но не успел сделать и двух десятков прыжков, как позади со страшной силой рвануло. Качнулась земля, тугая волна ударила меня в спину и швырнула на ореховый куст...
Когда очнулся, увидел испуганные лица ребят. Они что-то говорили, но я ничего не слышал – в ушах стоял пульсирующий, отдающий болью в затылке и вызывающий тошноту звон. Но вскоре это прошло. Валька поднял меня с земли и, обнимая за плечи, возбужденно сказал:
– В рубашке родился, Игорь! Все осколки пошли вверх. Это потому, что костер на горке был. Удачное место выбрали...
Я благодарно пожал Валькину руку: именно он настоял развести костер здесь, а не в низине, как предлагали мы – боялись, что нас увидят жавшие овес женщины...
Опасные забавы прекратились, когда в наших местах основательно поработали саперы.
От леса, который темной стеной начинался сразу же за сажалками, потянуло прохладой. Я запахнул плащ, поежился. В лесу мы знали каждую тропинку, каждое дупло. По веснам разыскивали птичьи гнезда. Одно время возникло даже своего рода соревнование – кто больше знает гнезд. Разорять их считалось тяжким преступлением. И потому не случайно мы с Валькой жестоко избили Ивана Клименкова, когда он в отместку нам сбросил с лозового куста гнездо сороки, которое мы незадолго перед этим ему показали.
Увлечение поисками птичьих гнезд с весной проходило, появилось другое хобби. Как-то Валька сообщил мне:
– Вчера на Батурине рой шмелей огреб. Пойдем покажу.
На огуречных грядках стоял ящик из-под американской тушенки, прозванной «вторым фронтом». Сбоку в нем была просверлена дыра, а чуть ниже ее прибита дощечка.
Валька снял крышку, чуть приподнял мох. На дне ящика, облепив комочек воска с сотами, тоненько жужжали желтоватые шмели.
– Пока леток не открываю, пусть привыкнут, – пояснил Валька и тут же предложил: – Если дашь пару досок, покажу рой. Можешь хоть сегодня его огрести. Только надо, чтобы солнце зашло, тогда все шмели будут в гнезде.
Через неделю у меня уже была целая пасека. «Пчеловодством» увлеклись и другие ребята. Шмелиные гнезда мы находили на жнивье, на лугу, а Толик Касьянов отыскал мощный рой в чьей-то норе в лесу. Пока его раскапывали и перекладывали вощину со шмелями в ящик, каждый из нас получил немало укусов, и потому неделю мы ходили с распухшими физиономиями и заплывшими глазами.
Шмели быстро привыкали к своему новому месту жительства и уже через день-другой вели активную трудовую деятельность. Их мед, по общему нашему убеждению, был несравненно вкуснее и ароматнее пчелиного, хотя, впрочем, пчелиный мед нам доводилось пробовать довольно редко, а многие вообще не знали его вкуса.
Пчеловодческий бум вскоре охватил все село. А поскольку желающих заниматься этим делом было больше, чем, пожалуй, шмелей в округе, то появилась другая напасть – начались кражи «ульев», взаимные подозрения, ссоры и даже драки. А если учесть, что крали ящики со шмелями в ночное время, то огороды и грядки оказывались вытоптанными. Более того, всякая работа по хозяйству была заброшена, потому что целыми днями в поисках шмелиных гнезд мы рыскали по полям и лугам, пропадали в лесу. И родители вынуждены были принять соответствующие меры. Шмелиная эпопея для многих из нас закончилась плачевно.
Вечерело. Оранжевый диск солнца уже почти касался кромки леса, над сажалками сгущался туман. Я закурил и направился через луг к кладбищу.
Двое мальчишек лет по десяти-двенадцати гоняли у плетня футбольный мяч. Тут же на земле лежали их куртки, стояли сапожки.
– Ну-ка обуйтесь немедленно! – прикрикнул я на них. – Простудитесь.
– Что вы, дядя! – удивились они. – Земля-то теплая...
– Цыпки на ногах появятся.
– Цыпки? – уставился на меня один из мальчишек и провел грязной ладошкой по рыжему вихру на затылке. – А что это такое?
Цыпки им были неведомы. А может, это к лучшему, что болезни нашего послевоенного детства ушли в прошлое?
С первым весенним теплом мы снимали обувь и до глубокой осени шастали босиком. Подошвы ног к концу лета превращались в такие панцири, что им нередко нипочем были проволока, гвозди и даже стекло...
Однако в мае-июне почти всех нас настигала повторяющаяся из года в год неприятность: на ногах появлялись так называемые цыпки – ступни, словно поклеванные курами (может, отсюда и название – «цыпки»?), покрывались струпьями, трещинами, кровоточили. Днем в мальчишечьих заботах цыпки особенно не донимали, давали они знать о себе ночью – от ноющей боли впору было хоть волком выть.
Мать привела меня к бабке Надежде, пожаловалась:
– Даже не знаю, что делать с ним. И гусиным салом смазывала, и холодной сметаной прикладывала...
Бабка взглянула на мои ноги, осуждающе покачала головой и сказала матери:
– Поднимай его на утренней зорьке, заверни в какое-либо тряпье ноги, и пущай по росе походит. Да гляди, чтобы не прыг-скок, а долго ходит. И не одно утро, а три-четыре кряду. – Бабка щепоткой пальцев вытерла губы, строго спросила у меня: – Все понял, что я говорила?
– Понял, – буркнул я.
Вставать в такую рань мне, конечно, не хотелось. Но чего не сделаешь, чтобы утихли эти адские боли!
Мать подняла меня затемно. Обмотала мои ноги какой-то рванью, обвязала шпагатом, и я, ежась от утренней свежести, по меже через огород вышел на околицу.
Над печными трубами начался куриться дым. Деревня просыпалась. Но вокруг пока стояла тишина. Только где-то в поле приглушенно рокотал мотор трактора, да в ивовых кустах сонно попискивала какая-то пичужка. В стороне сажалок поднимался белесый туман. На востоке разгоралась заря, и навстречу ей по небу потянулись взъерошенные, словно невыспавшиеся, багровые снизу облака. В зыбких предрассветных сумерках тускло, как бы припорошенная инеем, серебрилась седая от росы трава, и позади меня оставался темный, неровный след...
Домой вернулся с восходом солнца. Сел на приступок, размотал тряпки. Ноги мои были покрыты грязно-серым налетом. Торопливо ополоснул их в корыте, забрался в сарай на старое сено и впервые за эту неделю забылся в глубоком, без сновидений сне.
Мать тщательно и неуклонно выполняла указания бабки: еще три утра я бродил по росной траве. На четвертый день бабка придирчиво осмотрела мои ноги, сказала:
– Сейчас смажу гусиным салом, и считай, что лечению конец. Росное утро, внучек, вылечивает и не такие хворобы. Получше всяких докторов вылечивает!
Как знахарка бабка Надежда пользовалась известностью далеко за пределами Мосточного, вылечивала травами многие болезни. За исцелением к ней приезжали даже из соседних областей. В селе же она была единственным безотказным доктором, это уже потом, в шестидесятые годы, у нас появился фельдшерско-акушерский пункт. Бабки давно уже нет на свете, но благодарная память о ней сохранилась у людей до сегодняшнего дня.
6
Под кладбище мои далекие предки выбрали песчаный бугор, обнесли его рвом, вероятно, с единственной целью – чтобы вешние и осенние воды не задерживались среди могил, не беспокоили усопших. Ров за столетия заплыл, едва угадывался. От посаженных когда-то по его внутреннему обводу и давно сотлевших верб каждую весну из корней продолжали появляться все новые и новые побеги, постепенно заполняя собой все кладбище.
Двое хмурых мужчин сидели на груде вывороченной земли, курили, лениво сплевывая в открытую могилу с аккуратно подчищенными стенами, в которых желтели срезанные корни. Мужчины молчаливым кивком ответили на мое приветствие. Я попросил лопату, они тем же кивком головы разрешили ее взять. И пока я в маленькой ограде на родительских могилах вскапывал землю и убирал корни травы, молча и безучастно наблюдали за мной. Потом о чем-то вполголоса заговорили. Один из них бросил в могилу окурок и решительно направился ко мне. Потоптавшись возле ограды, хмуро сказал:
– Вот что, хозяин, работу свою мы сделали, так что... может, заплатите или к Ивану Тимофеевичу нам идти?
– Сколько? – я вогнал в землю лопату, достал бумажник.
– Ну, сколь не жаль, – мужчина оглянулся на своего товарища, начал переминаться с ноги на ногу. – Зимой мы в Волотыне копали могилу для профессора – завещал, значит, похоронить на родине, – так вдова полсотни нам отвалила. Но это по зимним условиям, землю пришлось ломом долбить...
Я вытащил из бумажника четвертной:
– Хватит?
– Вполне, – мужчина сразу оживился: – Огромное спасибо! А на поминки мы не придем, там не до нас будет...
Через минуту мужики, вскинув на плечи лопаты, удалились с кладбища. Я остался один среди покосившихся крестов, полуразрушенных памятников. Опустился на старую, полусгнившую скамейку рядом с зияющей могилой.
Эх, Валька, Валька! Что же ты натворил, дружище?! Неужели у тебя не было иного выхода? Ты же никогда и ни перед чем не пасовал, не давал себе расслабиться, и я постоянно завидовал твоей настойчивости, целеустремленности...
Почему-то на память пришли слова Эйнштейна: «Отказаться от жизни под влиянием непереносимых внутренних коллизий, на это способны лишь редкие, исключительно благородные души». Какие же непереносимые коллизии толкнули тебя на этот отчаянный шаг, друг мой Валька? Не осуждаю тебя, не имею на это права. Ведь уйти из жизни – тоже поступок, на который решится не каждый. А ты всегда был готов на самое трудное, непосильное другому.
Помню, горел дом. Он весь был объят огнем. Жара стояла такая, что ближе пятнадцати-двадцати метров невозможно было подойти. И гудевшая толпа бестолково металась вокруг дома – там находились двое малолетних детей. Ты прибежал последним. Опрокинул на себя ведро воды, бросился к горящей двери, вышиб ее плечом, скрылся в клубах огня и дыма. Через три-четыре минуты, показавшиеся мне вечностью, появился на пороге с детьми на руках...
А сейчас, не осуждая тебя, хочу понять, почему ты не нашел выхода из кризисной ситуации, решился на самое последнее средство? И я обязан ответить на этот вопрос, сколько бы сил и времени для этого ни потребовалось...
Сзади послышался шорох. Я оглянулся. Между могил устало шагал Иван Тимофеевич.
– Так и думал, что ты здесь, – осыпая песок, он заглянул в могилу, спросил: – А рабочие где?
– Только что ушли.
– Почему же они меня не дождались?
– Я с ними расплатился.
– Сколько дал?
– Четвертной.
– Жирно для них, – Иван Тимофеевич вытер платком лицо, сказал: – Впрочем, других не найдешь. Обезлюдело село. Эти двое как бы кооперативом работают по оказанию услуг старикам: огород вспашут, уберут, кабана заколют и так далее. Не отказывают, но и дерут втридорога. Пойдем домой, Игорь. Завтра нам предстоит самое трудное. Тетрадь Валентина я нашел. Оказалась в его старом дипломате, в кладовой он стоял.
– А тетрадь та самая?
– Да, я по обложке узнал ее.
По тропинке от кладбища мы вышли на улицу. Солнце уже скрылось за лесом и в той стороне багровел закат. Во дворах домов и у заборов начали сереть сумерки.
Иван Тимофеевич, ссутулившись, молча шагал рядом со мной и о чем-то напряженно думал. Кепка с лаковым козырьком съехала на левое ухо, но он не замечал этого. Шагал размеренно, неторопливо, иногда тихонько вздыхал. Когда подошли к дому, он со сдерживаемым бешенством сказал:
– Этот трепач Никанор по всему селу уже успел разнести сплетню о том, что Валентин якобы получил взятку. Есть же ничтожные людишки, которых хлебом не корми, а дай посплетничать. Прямо-таки удовольствие получают, когда другому пакость сделают. Кретины!
Иван Тимофеевич поднялся на крыльцо, достал из кармана ключ, сунул его в скважину замка и повернулся ко мне, пытливо посмотрел в глаза, спросил:
– Не боишься вступить в драку с районной, а может, и областной коррупцией?
– Не боюсь. Но существует ли в действительности такая коррупция?
– Существует, Игорь, – решительно заявил старый учитель. – Только слепой может не видеть этого. Сам на себе не раз испытал ее руку. Сделай все возможное, разберись объективно. У меня, кроме тебя, никого из надежных людей уже не осталось. Валентин для меня был не только хорошим сыном, но и слишком честным человеком. И вот не выдержал, сломался...
– Иван Тимофеевич, все, что в моих силах, сделаю!
– Верю, – он толкнул дверь и посторонился, пропуская меня в хату.
За ужином Иван Тимофеевич рассказал:
– Первый секретарь райкома Лев Николаевич Белокопытов у нас второй год. Приехал из Казахстана, перетянул сюда своих людей, в том числе и Клименкова Ивана. Убрал неугодных работников, посадил на ключевые посты своих. Чувствует себя удельным князем. Все в его руках: торговля, экономика, жилищные вопросы и так далее. Распоряжается всем единолично. Жалует одних и лишает земных благ других...
– Скажите, Иван Тимофеевич, вы что-либо слышали о судебном процессе по делу Ивановского?
– Нет, не слышал, – учитель поднялся из-за стола, пожаловался: – Устал что-то сегодня. Видать, дают о себе знать события последних дней, да и возраст сказывается: как-никак к восьмому десятку приближается. Пойду на кухню отдыхать, там у меня топчан стоит. Вот только посуду уберу и лампу настольную тебе принесу. А тетрадь Валентина вон на кровати. Прочти, может, что ценное найдешь в ней...
7
Тетрадь в черном матерчатом переплете была густо испещрена мелким, неразборчивым почерком Вальки. Первые записи относились к пятилетней давности, к тому времени, когда Валька возглавил отделение уголовного розыска местного отдела внутренних дел. В них шла речь о раскрытии конкретных преступлений с анализом положительных и отрицательных качеств этой работы, делались выводы, подробно разбирались ошибки сотрудников.
Валька Благовещенский был далек от журналистики, особо не жаловал мемуарную литературу, не вел дневников, поэтому столь подробные записи преследовали скорее всего иную цель – на отдельных примерах из практики учить подчиненных оперативно-розыскной работе. Подробно разбирался ход раскрытия и расследования десятков около двух преступлений. Брались не только запутанные дела, но и такие, когда истина, как говорится, лежала на поверхности, но следователи, работники розыска, участковые инспектора то ли из-за низкого профессионального уровня, то ли из-за халатности или элементарной недисциплинированности не видели этого и тратили на раскрытие преступлений и изобличение преступников нередко месяцы и более, хотя все это можно было сделать в первые же сутки, по горячим следам.
С февраля прошлого года никаких записей Валька не делал – может, не было интересных, поучительных дел?
Судя по дате, записи возобновились уже в марте этого года. И первая сразу же насторожила меня:
«Вчера закончился судебный процесс по делу Ивановского, обвиняемого в умышленном убийстве (статья 101 УК БССР). Отверстали ему пять лет лишения свободы. За что? Он не убивал! Это я знаю доподлинно.
Гад все-таки Иван Клименков! Он не страж законности, а самый настоящий карьерист с хорошо подвешенным языком: говорит свободно, без шпаргалки, пересыпает свою речь цитатами из выступлений партийных и советских руководителей, выдержками из нормативных актов. Но главное в нашем прокуроре не красноречие, а ненасытное честолюбие. Этим, правда, в меньших дозах, он страдал еще в школе. Теперь же, дорвавшись до власти, сосредоточив в одних руках следствие и надзор за ним, развернулся во всю ширь своей властолюбивой, с мелкой, мстительной душонкой натуры. Он представляет тип того безнравственного профессионала, который в угоду начальству готов сознательно загнать в тюрьму невинного человека, на этот раз Ивановского. Я пытался доказывать, протестовать, жаловаться, но все – тщетно! Мои жалобы неизменно возвращались для проверки и реагирования в райком, райисполком или Клименкову. Такова наша бюрократическая система: на кого жалуешься, тот и рассматривает твои жалобы. Какая-то глухая, равнодушная стена, о которую вдребезги разбиваются не просто жалобы, а судьбы людей...
Сегодня Клименков вызвал меня к себе, заявил, что против меня прокуратурой возбуждено уголовное дело по статье 169 Уголовного кодекса Белорусской ССР (получение взятки), предложил для смягчения участи добровольно и честно изложить самому в протоколе допроса все обстоятельства этого «преступления», назвать соучастников. И когда я послал его подальше, он злорадно сказал: «Ты у меня еще попрыгаешь, когда арестую!» Какая подлость, какой идиотизм! От меня просто хотят избавиться давно обкатанным методом, заткнуть рот...»
Дальше несколько листков в тетради было вырвано – видимо, Вальку не устраивало написанное или просто он нервничал. На трех других листах начатые записи оказались густо затушеванными. Потом через чистую страницу шел следующий текст, написанный нервно, с решительным зачеркиванием отдельных слов, фраз и даже целых абзацев:
«Об убийстве шофера автокомбината Голубева я узнал утром, когда приехал на работу. Суть дела такова. Голубев ночью вернулся из рейса, поставил в гараж автобус и пошел домой. А спустя час возле кинотеатра «Космос» его обнаружили убитым.
По подозрению в совершении преступления задержали Ивановского, учащегося профтехучилища механизации сельского хозяйства. При нем оказался кошелек с деньгами и документами убитого. По словам жены Голубева, утром муж позвонил ей, сообщил, что получил зарплату и попросил подъехать за деньгами, так как его срочно направляют в рейс вместо заболевшего сослуживца. Но жена замешкалась и мужа уже не застала.
Ивановский упорно отрицал свою причастность к убийству.
Я переговорил с сотрудниками, выезжавшими на место происшествия, с родственниками и сослуживцами убитого и отправился в прокуратуру.
В кабинете прокурора как раз шел допрос Ивановского. Это был невзрачный, щуплый парень в нейлоновой меховой куртке. Он сидел у прокурорского стола, опустив голову. Тут же находились помощник прокурора и следователь. Клименков кивнул мне, жестом пригласил садиться и повернулся к Ивановскому:
– Значит, ты продолжаешь утверждать, что к убийству не имеешь никакого отношения?
– Я же сказал: не убивал, – тихо ответил парень, все так же не поднимая головы.
– Ну-ка повтори еще раз свой рассказ, – Клименков выразительно посмотрел на меня, видимо, давая понять, что делает это для меня.
Ивановский поднял голову, обвел нас глазами, облизнул губы и тихо начал рассказывать:
– Часа в два ночи я возвращался домой. Девушку провожал. Подхожу к кинотеатру, вижу, темнеет что-то возле кромки тротуара, на проезжей части. Смотрю – человек. Шапка слетела, и голова в крови. Сперва сдрейфил, бросился бежать. Потом подумал: а может, жив еще? Вернулся. Потрогал за руку. Она еще теплая была, но сердце уже не билось. И тут я услышал сзади шаги. Испугался: а вдруг меня обвинят в убийстве? Потому и ушел...
– Ты о бумажнике забыл, – напомнил прокурор.
– Ах, да, бумажник, – втянул голову в плечи подозреваемый. – Я когда пальто расстегнул, чтобы сердце послушать, бумажник выпал из бокового кармана. Виноват, бес попутал... Но ведь его мог взять любой другой, например, тот мужик, что после меня подошел к убитому.
– Логика! – усмехнулся прокурор и взглянул на меня: – Каково, Валентин Семенович, а?
– Иван Дмитриевич, разрешите задать вопрос задержанному?
– Валяй, – согласился Клименков и с довольным видом откинулся на спинку кресла.
– Скажите, Ивановский, а кто был тот человек, что подходил к убитому? – спросил я. – Вы рассмотрели его?
– Нет, я сразу же убежал.
– На этот вопрос я сам тебе отвечу, – заявил Клименков и кивнул следователю. Когда тот вывел из кабинета Ивановского, прокурор сказал: – Это был Гена Белокопытов, сын первого. Он и позвонил в дежурную часть, указал приметы убегавшего от трупа Ивановского, но не назвал свою фамилию...
– Понятно, – кивнул я.
– Что тебе понятно? – нахмурился Клименков и спросил: – Говорят, ты начал проводить собственное расследование? Что, следственно-оперативной группе не доверяешь?
– Почему? – удивился я. – Просто кое-что допроверил...
– И что же ты выяснил? – саркастически ухмыльнулся прокурор и обменялся взглядом с молча слушавшим нас помощником. Не будь того в кабинете, я бы сейчас выдал Ивану по первое число. Сдержанно ответил:
– Ивановский не совершал убийства.
– Вот даже как? – вскинул брови Клименков и опять переглянулся со своим помощником. – А мы-то, дурни, радуемся, что так быстро раскрыли тяжкое преступление! Может, соизволишь объясниться, просветить нас, сирых, а?
– Охотно, – я сдержал закипевшую во мне злость. – По заключению судебно-медицинского эксперта, большой силы удар Голубеву был нанесен по голове сверху. Рост убитого – метр семьдесят девять. Стало быть, убийца наверняка выше его и обладает силой, не такой убогой, какой наградила природа Ивановского. Далее. Кое-что я выяснил в гараже и у родственников убитого. Оказывается, покойный по натуре был трусливым человеком. И вот представьте себе: Голубев ночью идет по слабо освещенной улице, имея при себе 156 рублей зарплаты. Он шарахается любой тени. А тут Ивановский... Заметили, как гремят у него подбитые подковками ботинки? Это на деревянном полу, а по асфальту, да еще в ночной тишине...
Прокурор неожиданно захохотал.
– Ну, майор, ты и даешь! Стишки, случаем, на досуге не сочиняешь, а? Пойми, нам не лирика нужна, а факты, доказательства, улики!
– Будут и доказательства. Кое-чем уже располагаю.
– И чем же конкретно?
– Что убийство Голубева – дело рук одного из его приятелей.
– Может, и фамилию его нам назовешь? – Клименков откровенно издевался надо мной. – А то ведь мы прямо сгораем от любопытства!..
Я встал и уже не сдерживая себя, грубо ответил:
– Придет время – назову!
И вышел из прокурорского кабинета...»
На этом записи обрывались. Валька наверняка знал убийцу, но почему он не назвал его? Не был уверен или по каким-то иным соображениям не сделал этого?
Я встал из-за стола, разобрал постель, лег. Но долго не мог уснуть, слышал, как за перегородкой на своем топчане вздыхал, ворочался Иван Тимофеевич.
