Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

– Не хвались, на рать идучи, – усмехнулся Степан в ответ, чувствуя в ладонях нестерпимый зуд от желания хорошенько оттрепать этого заносчивого молокососа, но поблизости вдруг затарахтели колеса и раздались тревожные крики:

– Эй, люди! Кто не спит да слышит: проклятые чечены напали на нас в степи!

Голос как будто Аксана Каргинова. Но о чем он кричит, стоя в своей бричке? Что произошло?

– О чем он? – спросил у Микала, подбегая вместе с ним к игрищу, у которого остановилась бричка.

– Абреки напали на Аксана, когда он с Чора возвращался из Пиева, Аксан ускакал, а Чора там остался, свалился убитый с брички, – перевел слова Аксана временно забывший о ссоре Микал. Он учился в моздокской осетинской школе и неплохо владел русским языком, его даже хотели назначить писарем в киевскую сельскую управу,

Степан взглянул на Аксана. Заросший до самых глаз черными волосами, с дико вращающимися глазами, он был страшен.

– Седлайте коней! – кричал Аксан, размахивая длинными руками. – Они не смогли еще далеко уйти. Отомстим мусульманским злодеям за пролитую христианскую кровь!

– В погоню!

– Выпустим кишки грязным собакам! – понеслось над игрищем, а из расположенных по соседству домов повыскакивали проснувшиеся хозяева:

– Что горит? Кого убили? Где абреки?

В несколько минут все жители хутора поднялись на ноги. Словно потревоженный рой пчел загудел, вылетая навстречу врагу. Захлопали калитки. Защелкали курки ружей. Зацокали подковы выводимых из конюшен лошадей.

– Будь осторожен, хозяин наш. Не лезь зря под пулю, у тебя вон сколько детей, – напутствовала Даки мужа, придерживая за повод танцующего под седлом Витязя.

Степан вскочил на вислопузого Красавца, потрусил вслед за остальными посмотреть, как расправятся с абреками разъяренные хуторяне. «Бедный Чора! Попал из огня да в полымя», – думал он при этом.

Тем временем Микал прыгнул в бричку Аксана.

– Погоняй к моему дому, ружье захвачу! – крикнул он, перекрывая голоса воинственных сограждан.

Когда отъехали от толпы, Аксан придвинулся к своему пассажиру, шепнул на ухо:

– Ну как, Микал, чисто сработано? – он удовлетворенно хохотнул, игриво подтолкнул соседа по сидению.

– Ни одна собака не догадается, – ответил так же шепотом Микал.

– А ты его хорошо пристукнул? Не воскреснет снова?

– Воллахи! Я этой палкой смогу бычка убить: в лоб – раз! – только ногами дрыгнет. Чора уже помогает моему деду, да быть ему в милости у всевышнего, возить солому к очагу Барастыра, – злорадно рассмеялся Микал.

– Ты настоящий джигит, умереть бы мне за тебя, – похвалил его Аксан и протянул ладонь ковшиком: – Ну, давай теперь...

– Чего тебе? – удивился Микал.

– Как – «чего»? Ты разве забыл наш уговор?

– А... это ты про серьги, да? Понимаешь, нет их.

Вынул газырь: один, другой, третий —нет. Ты, наверно, ошибся, Аксан.

– Я не ошибся, Микал, – возразил Аксан, натягивая вожжи Ястребу у ворот дома Чайгозты. – Это ты ошибся: положил серьги не в мой, а в свой карман. Бог тебя накажет за такую ошибку. Отдай лучше добром, а то...

– А этого не видал? – Микал вынул наполовину лезвие кинжала и легко соскочил с брички. – Спасибо, что подвез. Дальше можешь: ехать один – ловить абреков!

«Подлая собака! Жулик! Весь в отца и деда», – ругнулся про себя Аксан и ударил вожжой по вспотевшему крупу коня.

А старый бобыль оказался живуч. Святой Уацилла не смог молнией убить, а, где же простому смертному сделать это обыкновенной палкой, хотя и дубовой. То ли выручила старая, залубеневшая от грязи и пота шапка, то ли удар был нанесен вскользь, а только Чора очнулся задолго до того, как хуторяне собрались в погоню за мнимыми абреками.

Он долго не мог понять, что с ним, где он и почему так сильно гудит в голове. Притронулся к лысине – на ней вспухла огромная шишка. А где же папаха? Пошарил руками – вот она. Охая, натянул на голову, попытался встать на дрожащие ноги. Нет, не получается – сил не хватает. Посидел на земле, стараясь припомнить случившееся. «Закурить надо»;– решил он. Повел рукой по газырям – одного крайнего нет. Почему нет? Куда девался газырь с золотым сокровищем? И тут он вспомнил все: и как с Аксаном пил русскую водку в ресторации Мате Губжокова, и как возвращались с ним домой, и как сзади налетел на них одетый в косматую бурку абрек. Лицо у него замотано до самых глаз концами башлыка, а в поднятой руке зажата огромная шашка. Откуда он взялся в здешних краях, этот абрек, и как узнал, в каком газыре лежат золотые серьги?

Ох, как гудит голова, напороться бы тому абреку животом на собственную шашку! Разве можно так бить по голове живого человека из–за каких–то бабских финтифлюшек? Кряхтя, охая и проклиная на все лады ночного грабителя, Чора поднялся, вышел на дорогу. Странно: почему до сих пор не приехали за ним? Неужели Аксану не удалось ускакать, и абрек захватил его вместе с бричкой?

Так рассуждал дважды воскресший из мертвых Чора, с трудом переставляя по дороге рваные дзабырта. Впереди послышались возбужденные голоса и топот множества конских копыт. Словно казачья лава идет на сближение с противником. «Стопчут!» – испугался Чора, увидев приближающихся во весь опор всадников.

* * *

Развеселый праздник – пасха. Денно и нощно звонят-поют колокола, славя свершившееся около двух тысяч лет назад великое чудо: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ». Поют колокола, ликуют люди. Пьют во славу господню вино и водку, катают по лугу крашеные яйца, угощают друг друга чихирем и мясом жареным, последнего крашенка не жалеют – лишь бы угодить дорогому соседу. Вот бы всю жизнь так: дружно да весело!

Но не всем весело в эти солнечные пасхальные дни. Не все поют, смеются и играют в горелки на станичной площади у деревянной церкви. Затуманены грустью-кручиной бирюзовые очи у молодой казачки Ольги Бреховой. Не слышно ее задорного голоса в девичьем хороводе.

– Что с тобой сделалось, доча моя? Отчего не идешь к девкам на улицу? Аль болит чего? – допытывалась у любимого чада встревоженная не на шутку Антонея.

Дочь отвечала с кислой, как вчерашняя сыворотка, ухмылкой на осунувшемся личике:

– Болит, мамака, сердце... – и отворачивалась к окошку, скрывая от родительницы вскипевшие на ресницах слезы.

– Господи Сусе Христе! – испуганно крестилась мать и спешила к куме Матрене облегчить душу: – Сглазил, должно, кто мою Ольгушку. Спрыснуть бы ее с уголька, что ли? Або к бабке-шептухе в Терскую Свозить, а?

– Ии, Антоня, – обняла за плечи подругу кума Матрена, – замуж девке пора, вот и куксится. Сдается мне, что сглазил ее тот самый иногородний чертогон, что шашку у кума Силантия из рук вышиб. Да и то сказать: хорош! Хучь и не казак.

– А ить я тож так подумала, – подхватила, словно обрадовалась этой мысли, Антонея, и синие глаза ее на сморщенном, узком, как у мыши, лице засветились надеждой. – Дюже ладный парень, паралик его расшиби. Только жалко, что не казацкого роду.

– «Не казацкого роду», – насмешливо фыркнула в ответ Матрена. – Ну и что с того? Был бы по сердцу девке, да для хозяйства работник добрый, а насчет казацтва – проще простого. У твоего Силантия в Отделе офицер друзьяк. Захотит, так в един момент кого хощь казаком сделает. Да и много ли женихов нынче среди казаков? За бедняка Силантий отдать не захочет, а у богатого Кузи – в голове, как в гнилом арбузе: дурак-дураком. Не приезжал в нонешнем году стодеревский атаман сватать за своего недотепу?

– Не, – вздохнула Антонея. – Как на Петров день был, так с тех пор – ни ногой: осерчал, должно, на мою Ольгушку. Да и то сказать, насмешница она у меня.

– А зря. Богато, говорят, живет атаман: одних только быков пять пар. А что жених малость с бусорью, так не в министры ж его отдавать? За плугом ходить много ума не надо. Лицом же пригож и ростом вышел. Нонче не приходится выбирать, женихов–то на японской поубивало. Вон Настя из Наурской станицы. С богатого куреня казачка, а вышла за печника-каменщика и живет барыней: ни тебе в поле, ни тебе в лес. Готовых кизеков даже в руки не берет, знай, медовые семечки щелкает.

– Да и то правда, кума Матрена, разве узнаешь, где твоя счастья? Девка–то у меня, сама знаешь, упрямая да норовистая – вся в папаку. Силой выдашь – такого натворит, до самой смерти не расхлебаешь. Давеча Силантий взял вожжи, чтоб поучить за своеволие – свела Ольга коня со двора без его ведома – так она, мать моя, так зыркнула на него своими бельмами. Спробуй, говорит, только ударь, сей же момент утоплюся в Тереку. Потопал Силаша ногами, поорал для острастки, потом плюнул и ушел на баз убираться. Вот она какая девка!

* * *

Темболат только что умылся и хотел приступить к завтраку, как в дверь его квартиры осторожно постучали.

– Войдите, – пророкотал он, ожидая увидеть кого–либо из своих учеников или, на плохой конец, Григория Варламовича, с которым у него после описанного скандала установились довольно хорошие отношения. Каково же было его удивление, когда в дверях появилась молоденькая девушка в дорогой гейше и модных ботинках с высоким верхом.

Хозяин квартиры буро покраснел и, схватив со спинки стула сюртук, долго не мог попасть руками в соответствующие места.

– Милости прошу... Чему обязан? У меня здесь не прибрано, извините... Садитесь, пожалуйста, – он поставил перед гостьей стул и стал застегивать на сюртуке пуговицы.

У Ольги при виде напуганного ее приходом молодого человека отлегло от сердца. Чисто женским чутьем она тотчас определила, что хозяйка здесь она, а не этот чернобородый осетин с блестящими глазами.

– Здрасте, Темболат Тохович, – сказала она и присела на краешек стула. – Я пришла книжку у вас взять. Он просил привезти... Забыл ее надысь.

Темболат растерянно похлопал ресницами:

– Простите-с, кто – он? Какую книжку?

– Степан, друзьяк ваш, кто ж еще. Он когда от нас уезжал, так велел до вас сходить и книжку энту забрать. Забыл, говорит. Вот я и пришла... Еще стихи в ней – Хетагуров написал.

– А-а... – делая вид, что вспомнил наконец, о чем идет речь, улыбнулся Темболат. – Верно: заходил тут ко мне один мой знакомый и он действительно забыл взять вот эту тетрадь.

– А вы его давно знаете?

– Да нет, не очень, – смутился хозяин дома. – В Курской познакомились случайно. Я там с инспектором школу проверял. И понимаете, у меня отскочила на сапоге подошва. Да-да... подошва. Пришлось срочно обратиться к сапожнику. Вот так и познакомились. Хороший, знаете ли, мастер. И главное, недорого взял за работу. А я вас где–то видел. Не в церкви?

– Нет, – покачала головой Ольга. – В женском училище. Я там с подругой на Новый год была в прошлом годе. Еще вместе с вами шли домой по Фортштадтской улице, помните? Вы тогда рассказывали нам про казаков и мужиков, – про себя же подумала: «Ишь брешет как ловко, ровно и не учитель. Подошву приплел какую–то, а сам в роще с ним, как с девкой, обнимался. Неужто за подошву тую самую?»

– Теперь вспомнил, – улыбнулся Темболат. – А как вас зовут?

– Ольгой, Брехова Ольга. В Луковской мы живем. Ну, я пойду. Прощевайте покудова. Книжку я ему передам, не сомневайтеся, – и незваная гостья выпорхнула из хаты, словно залетевшая случайно ласточка, оставив на лице хозяина выражение озадаченности и восторга.

Придя домой, Ольга открыла огромный, с ободранным лаком сундук, – стоящий в нежилой половине хаты, вынула из него парадный казачий наряд покойного брата Митяя, примерила на себя, усмехнулась: не удался братец ростом – в мамаку пошел: шальвары как на нее сшиты и бешмет тоже по фигуре. Завязала узелком учкур ^[44] на поясе, натянула на ноги легкие сапожки с ремешками и серебряными пряжками на голенищах, поверх черкески подпоясалась наборным ремнем с узким, как стилет, кинжалом, уложила косу под каракулевую, с голубым верхом папаху, встала перед зеркалом и ахнула: «Какой красивый казачонок!» Оглядевшись, нет ли поблизости мамаки (отца–то нет: в Стодеревскую к Кондрату укатил), – Ольга прокралась легким шагом к конюшне, вывела своего любимца Милора, темно-гнедой масти кабардинца с белыми чулками на ногах, вскочила в легкое седло, слегка отпустила поводья, привычно дала коню шенкеля, и тот с места, одним махом перескочив через плетневую ограду, легко и весело помчал по станичной улице.

– Тю на тебя, сатана! Запылил, неначе вихорь, – проворчала возвращающаяся от соседки Антонея, с неодобрительным восхищением покачав головой вслед незнакомому джигиту.

Чора до самого полудня провалялся на нарах, приходя в себя после ночного происшествия. Страшно болела голова. Все тело – словно побили камнями. Поставленную на место дверь припер колом – чтоб оградить себя от родственников покойных, о жизни которых на том свете он еще не успел рассказать. Сегодня было не до них.

«А все–таки как узнал абрек про золотые серьги?» – время от времени возвращался к одной и той же мысли Чора. Снаружи донеслось овечье блеянье. Чора выглянул в окошко – по дороге мимо его сакли мальчишка Габуевых подгонял хворостиной хромого барана. «Ах, чтоб тебя бог покарал, Чора, как мог забыть такое?» – ругнул он себя, вспомнив при виде чужого барана, что до сих пор не воспользовался щедростью Аксана и не привел от него в хлев собственного барашка. Он быстро оделся и поспешил на противоположный край хутора.

К удивлению Чора, новый приятель, с которым так хорошо было пить водку в ресторане Мате Губжокова, встретил его сегодня без всякой радости.

– Что привело тебя в мой дом? спросил он холодно, позабыв усадить приятеля на стул (в доме Аксана даже кровать имелась с блестящими шишками).

«Почему так плохо встретил?» – подумал Чора, однако виду не подал.

– Ты разве забыл, Аксан, что у тебя в хлеву прыгает мой баранчик? – засмеялся гость хоть и неестественно, зато весьма старательно.

– Воллахи! – так же старательно хохотнул в ответ хозяин. – Ты, верно, говоришь про своего таракана? Клянусь Уациллой, который так нелюбезно обошелся с тобой, что в мою саклю он не заползал. Поищи его хорошенько у себя за печкой.

– Ты хороший шутник, Аксан, – удерживая на круглом лице кисловатую улыбку, продолжал «шутливый» разговор Чора. – Но у меня еще так болит голова после вчерашнего, что и от шутки не делается легче. Почему бросил меня в степи?

– Ты сам с брички свалился, когда тебя абрек ударил. А мне поднимать, тебя было некогда – спасибо, самого конь от смерти выручил.

– Ну ладно: некогда, так некогда, – согласился Чора. – Хорошо хоть живой остался.

– Еще бы не хорошо! – воскликнул с ложным воодушевлением Аксан. – Завтра на нихасе предложу старикам, чтобы за общественный счет в церкви молебен заказали – надо же поблагодарить бога за спасение твоей драгоценной жизни.

– Зачем – моей жизни? – заскромничал Чора. – За твое спасение надо бога благодарить. Если б тебя абрек убил, кто бы мне барашка отдал?

– Какого барашка? Ах, того, что ты просил продать вчера? Давай деньги и забирай, пожалуйста.

– Нет, Аксан, я не того барашка хочу, за которого платить надо, а того, что ты подарил мне вчера, да зачтутся тебе твои добрые дела перед всевышним.

– Ох-хай! – горестно взмахнул руками владелец барашка. – Совсем плохая память стала. Прости, дорогой, но я его как раз сегодня принес в жертву всевышнему за наше с тобой спасение – вон на плетне шкурка висит. Ты уж прости, Чора, очень прости, что так получилось.

– Ты тоже не серчай, Аксан, если я нечаянно проговорюсь на нихасе о том, что рассказал мне косоглазый Вано в Стране мертвых.

– Хорошо, не буду. Потешь стариков, они любят послушать занятные басни, – криво усмехнулся Аксан и приложил ладонь к груди, давая тем самым понять, что бараний вопрос исчерпан и обе договаривающиеся стороны могут разойтись в разные стороны.

Чора уже подходил к своему дому, когда к нему подскакал совсем еще юный всадник.

– Эй, кунак! – крикнул верховой таким нежным голосом, что если бы не штаны с сапогами да не черкеска с папахой, подумал бы: сидит на коне девка. – Добрый день! Где здесь живет у вас русский сапожник?

– Здравствуй и ты, да осталось все твое горе за хвостом твоего коня. А зачем он тебе?

– Дело есть, – ответил всадник и облизал пересохшие губы. – Нет ли у тебя водицы попить или квасу?

– Есть квас, очень хороший. Идем в саклю.

Незнакомец соскочил с коня, набросил поводья и а плетневый кол, вошел вслед за стариком в его жилище с отсыревшими глиняными стенами.

– Садись, гость – посланец бога, пусть тебе хорошо показывает дорогу святой Георгий. – Чора налил из кувшина в чашку, поднес случайному гостю, – Пей на здоровье.

Гость сделал глоток, и тотчас его красивое лицо перекосилось в гримасе:

– Чего ты мне налил? Какой же это квас?

Чора добродушно усмехнулся:

– Зачем пить квас, если есть баганы – осетинское пиво? Очень хорошее. Пей, еще нальем.

– Не... спасибо. Мне бы лучше воды.

– Зачем вода, когда пиво есть? – удивился Чора. – Какой ты казак, когда пиво не хотел?

Казак густо покраснел и, дабы не посрамить казачьего звания, одним духом опорожнил вместительную посудину. В голове у него зашумело, по телу разлилось приятное тепло, на душе сделалось легко и весело, и поездка на этот дальний осетинский хутор уже не казалась бессмысленной и опасной.

– Не... будя, – пьяно засмеялся безусый казак, прикрывая ладонью кружку, и Чора вновь отметил про себя, что больно не мужской смех у казака да и рука какая–то узкая, нежная.

– Ради твоих мертвых! – Чора умоляюще растопырил на груди короткие пальцы. – Еще одну чапурку.

– Не... – снова рассмеялся казак, вставая с нар и поправляя на поясе кинжал. – Я не пить сюда приехал, а по делу. Покажи–ка, где живет ваш русский, а то мне дюже неколи.

– Сейчас покажу, только сам немного выпью, – Чора налил в кружку пива, блаженно сощурил глазки. – Чудной этот русский: девок грамоте учит. А зачем им грамота?

– Каких девок? – насторожился казак.

– Сона с Дзерассой. Девкам замуж пора, а он им книжку читает. Женился бы лучше.

– На ком?

– На Сона, на ком же еще. Любит ее очень крепко. Туфли сшил, кольцо золотое привез из города.

Щеки вспыхнули у незнакомца таким ярким румянцем, словно хозяин сакли каждое свое слово сопровождал хлесткой пощечиной. В замешательстве он провел тонкой рукой по лбу, отирая выступивший от волнения пот, и свалил с головы каракулевую папаху. Словно светло-коричневая змея вывалилась из–под нее на грудь парня, а у Чора от удивления отвисла челюсть.

– Девка! Покарал бы меня бог! – воскликнул он, крайне довольный таким перевоплощением. – Уй, хитрая какая: косу под шапку прятала. Ты его тоже любишь, этого русского? К нему ехала?

Кровь отлила от щек оскорбленной в своих чувствах казачки.

– Чума его задави этого твоего русского! – вскричала она со слезами в голосе и, забыв убрать под шапку косу, метнулась к выходу.

– Куда ты, подавиться б мне моим языком? – кинулся за гостьей Чора.

Но Ольга даже не обернулась на голос словоохотливого хозяина. Вскочив в седло, она с места пустила коня в карьер – только коса заколыхалась на ветру за ее спиной.

«Цэ, шайтан-девка!» – с невольным восхищением посмотрел Чора вслед удаляющемуся облаку пыли и, сокрушенно покачав головой, побрел к раскрытой настежь двери. Но не успел скрыться за нею, как сзади послышался нарастающий конский топот.

– Эй, кунак!

Чора обернулся.

– Держи подарок! Это тебе за пиво и за золотое кольцо! – крикнула шайтан-девка, вздыбливая перед калиткой скакуна. С этими словами она выхватила из–за борта черкески тетрадку и швырнула через плетневую ограду.

Красива моздокская степь весной. Ровная, необозримая, словно огромный стоверстный круглый стол покрыт роскошной скатертью, затканной узорами из нежной зелени и ярких цветов. Куда ни посмотришь во все стороны – горят на этой скатерти алые огни – будто кто–то неосторожный тряхнул на нее из самовара искрами. Ветер раздул упавшие искры, и занялась скатерть огнями-тюльпанами. С утра до ночи горит-полыхает ими дивная скатерть и не прогорает насквозь.

Ольга давно уже перевела коня с галопа на рысь, а затем и вовсе на шаг. Отпустив поводья, она покачивалась в седле и задумчиво скользила взглядом затуманенных великой обидой глаз по цветущим тюльпанам, козликам и темно-зеленым кустикам сочного, так любимого в детстве катрана. Ей было мучительно стыдно за эту дурацкую поездку. Зачем, спрашивается, поперлась в такую даль? На что надеялась? Или она и в самом деле всякий стыд потеряла? Ох, дура, дура – бить ее некому. «Что, повидала любушку?» – издевалась сама над собой, прикусывая до боли то верхнюю, то нижнюю губу. В мужика влюбилась, как будто в станице настоящие казаки перевелись. И добро бы порядочный был, а то – голь перекатная, подозрительный какой–то. Недаром с тем чернобородым осетином-учителем какими–то загадками говорил. Неужели эта осетинская дикарка так хороша собой?

Новый приступ жестокой ревности сжал сердце, прошелся по телу противным ознобом. Привстав на стременах, Ольга ожгла плеткой Милора по упитанному крупу. Тот подпрыгнул на месте, словно заяц, оглушенный неожиданным выстрелом, и изумленно, выкатил глаз на капризную наездницу: за что ударила?

* * *

– Микал! Подойди сюда, что я тебе скажу.

Микал оглянулся: между кольями плетня, опоясывающего огромный хестановский двор, весело искрились плутоватые глаза юного проныры Осы.

– Ну, что тебе? – подошел к плетню, уставил из–под изогнутых полей лапуха немигающие глаза на улыбающегося мальчишку. – Какой еще хабар принесла тебе сорока на своем хвосте?

– Ау, Микал... – Оса подмигнул старшему товарищу, весело блеснув белыми, как горный снег, зубами. – Такая сорока залетела в саклю старого Чора... красивая, как Сона Андиева, – и вездесущий подросток, захлебываясь от восторга, рассказал о необычном свидании молодой русской девки со старым осетинским холостяком.

– Наверно, приехала узнать у Чора о своем покойном дедушке, – подытожил он сообщение и рассмеялся собственному остроумию.

Упоминание о покойном дедушке проложило гневную складку на лбу Микала.

– Хватит болтать! – оборвал он смешливого мальчишку. – Зачем она к нему приехала?

Оса пожал плечами. Задрав рубаху, почесал смуглый живот.

– Не знаю, Микал. Я хотел еще подкрасться к окошку и послушать, о чем они говорят, да она вышла из сакли злая, как бабки Бабаевой сучка. Вскочила на коня и поскакала обратно в степь.

– Давно?

– Только что.

– В степи ее никто не ждал?

– Никого не было.

– Лови! – Микал бросил через плетень коричневую монетку стоимостью в две копейки и быстрым шагом направился к конюшне. «Наверно, та, о которой Дзерасса рассказывала», – подумал на ходу.

Он нагнал незнакомку под Графским хутором. Подлетел к ней аллюром на сером жеребце, задорно крикнул:

– Эй, кунак! Смотри косу потеряешь. Домой вернешься – за что батька рукой возьмется, чтобы плеткой побить хорошо?

– Чикиляй своей дорогой, чего привязался, – огрызнулась Ольга, не без удовольствия кося глаз на стройного джигита, гарцующего рядом на горячем скакуне.

– Привяжи меня вот этой веревкой, – осклабился попутчик, показывая пальцем на спустившуюся до самого седла девичью косу, – тогда привязан буду.

Ольга горделиво улыбнулась: комплимент молодого осетина попал в цель.

– Аль у ваших чызгинь ^[45] косы моль поела, и им нечем привязать к себе сердце джигита? – проговорила она, словно куплет из песни пропела.

А джигит подумал с восхищением: «Клянусь небом, она мне нравится!»

– По косе нашей девушки можно спуститься в самый глубокий колодец, ею, как арканом, можно поймать быстроногого сайгака в бурунах, но никаким арканом не поймать человеческое сердце.

«Осетин, а как складно по-русски говорит», – подумала Ольга.

– Ты из Луковской? – спросил Микал, подъезжая к девушке стремя в стремя.

– Ну, пущай из Луковской. Тебе–то что?

– Зачем так далеко ездила? О чем с Чора говорила?

– А ты кто такой, что мне допрос учиняешь? – в свою очередь посерьезнела Ольга. – Куда хочу, туда и ездию. Знаешь пословицу: «Где мило – семь верст не криво»?

– Это тебе Чора милый? – усмехнулся Микал. – Врешь. Я знаю, к кому ты ездила.

– К кому? – полыхнула синим пламенем глаз казачка.

– К сапожнику.

– Тю на него... и на шута он мне сдался? У меня вон какие сапоги, – девушка шлепнула по голенищу рукояткой плети.

– Тебя Ольгой зовут. Ты его любишь, я все знаю, – не обращая внимания на протестующий жест спутницы, продолжал говорить Микал. – Забери этого сапожника с нашего хутора, пока я его не зарезал, как паршивого барана, да надеть мне бабий платок, если не сделаю, что говорю.

– Он отбил у тебя Соню? – тихо спросила Ольга и затаила дыхание, ожидая ответа и втайне надеясь, что ее догадка окажется ложной.

– Чтоб его громом убило, ты правду сказала. С тех пор, как он появился на нашем хуторе, Сона перестала улыбаться мне.

Некоторое время друзья по несчастью ехали молча. Лишь цокот копыт на земле да голосистая трель жаворонка в небе нарушали предвечернюю тишину в степи.

– А ты женись на ней, – предложила Ольга, словно очнувшись от минутного забытья.

Микал скривил тонкие губы:

– Наши родители не любят друг друга. Да и отец мой хочет женить меня на дочери пиевского старшины.

– Все они, отцы, к старости забывают, что когда–то были молодыми, – сочувственно вздохнула Ольга. – Мой тоже понуждает меня выйти за стодеревского придурка. Пять пар быков у них и хата под железной крышей. Ровно мне энтих быков целовать або ту крышу.

– Тогда лучше выходи за меня, красавица, – невесело усмехнулся Микал. – У моего отца восемь пар быков, и овец – целый день считать надо.

– А Соню твою куда денем? Степану отдадим? Не, мне объедков с чужого стола не надо, – презрительно отмахнулась казачка. – У меня своего добра невпроворот, будь оно неладно. В песне вон как поется: «Не с высокими хоромами – с любовью». А отчего ты не украдешь свою Соню? У вас же принято невест умыкать. Жалко, что для нас, девок, такого закона нету, а то б я свово любушку скарапчила в один момент – только б портками сверкнул.

Микал до того живо представил себе картину умыкания девкой своего жениха, что захохотал на всю степь, тем самым вспугнул сидящего в сотне шагов от дороги на небольшом курганчике огромного темно-коричневого орла. Он неохотно взлетел, махая широкими крыльями и держа в когтях не то суслика, не то зайчонка.

– Гляди, гляди! Старый абрек скарапчил кого–то! – крикнул Микал и снова захохотал под впечатлением все той же мысли. – Охо-хо-хо-хо! Заяц только портками сверкнул...

Насмеявшись, сказал Ольге доверительно:

– Я и сам думал увезти Сона, да только с отцом ссориться не хотел. Домой не пустит – куда пойдешь с невестой? Где жить будешь?

– Привози ко мне. У нас хата большая, места хватит. У отца моего офицер в Отделе знакомый имеется, в казачий полк тебя зачислит. Время пройдет, папака твой остынет, снова к себе пустит.

– Ты правду говоришь?

– А чего мне врать. Не без корысти, чай, предлагаю этот сговор. Душу всю вынул абрек проклятый.

– Это ты про кого? Почему – абрек? – удивился Микал.

– А... это я так, со злости. Тебя звать–то как?

– Микал. Николай по-русски. Царю нашему тезка. Похож я на царя?

– Как домовой на лешего. Царь – он рыжий и маленький. А ты вон черный, ровно жук, и ростом вроде ничего.

– Откуда знаешь, что царь рыжий?

– Кто же этого не знает, разве ты один? Папака в охране его величества служил в Петербурге, много про него рассказывал... Ну, ты, царский тезка, беги–ка вобрат, покель солнца не села, а то, не дай бог, какая казачка в потемках скарапчит, останется твоя Соня вековухой. Прощай покудова! – Ольга ударила сапогами в бока Милора и поскакала к показавшемуся в низине хутору.

– А как тебя найти?! – крикнул ей вдогонку Микал.

Ольга обернулась, помахала рукой:

– В станице все знают казака Силантия Брехова!

«Ей-богу, если б не Сона, ни за что б не расстался с этой чертовой казачкой! – с восхищением посмотрел ей вслед молодой осетин. – Воллахи! Какая красавица!

* * *

Чора поднял тетрадку, отряхнул с обложки пыль, покачал головой: «Уй, шайтан-девка!» Зашел в саклю, уселся на нары, развернул «подарок». В тетрадке какие–то закорючки – буквами называются. Вот бы почитать, что в ней написано. Только кто умеет читать у них на хуторе? Разве Микал – он в Моздоке учился – да русский. «Пойду к Степану», – решил Чора и вышел из хаты.

– А мы к тебе пришли, свет наших очей, да будет тебе удача в делах твоих, – встретила его на выходе со двора согбенная временем и нелегким трудом старушка и ткнула корявым, как древесный сучок, пальцем в стоящую рядом девушку. – Погадай, отец наш, Лизе, скоро ли вернется с заработков ее жених Исса?

– С чего ты взяла, нана, что я умею гадать? – изумился Чора.

– А как же? – удивилась в свою очередь старушка. – Ты побывал в Стране мертвых, говорил с Барастыром, видел святого Уастырджи и самого Уацилла-пророка. Теперь ты сам пророк, все можешь предсказать. Погадай, пожалуйста, этой дурочке Лизе. – Может быть, ей лучше не ждать своего непутевого Иссу? Пускай выходит замуж за Латона. Ведь ей скоро семнадцать лет сравняется. Не до старости же сидеть в отцовской сакле?

Хоть и некогда было старому кудеснику, но остановился.

– А где он, ваш Исса? – исподлобья взглянул на скрюченную старуху.

– На рудниках, где–то в Садоне.

– А тебе очень нравится, как его... Исса? – повернулся новоявленный оракул к девушке.

Та, кутая смущенное лицо в дырявый платок, утвердительно кивнула головой.

– Дай сюда руку.

Девушка протянула розовую, вспотевшую от волнения ладошку.

– Ему очень, очень тяжело, – вздохнул чернобородый гадатель, разглядывая девичыо ладонь и ничего на ней не видя, кроме желтоватых бугорков мозолей да пульсирующей голубой жилки на запястье, – но счастье сопутствует ему в делах. Уже на половину ирада деньги собрал. Нет, больше: на три четверти. Скоро домой вернется – свадьбу делать. Уй-юй! Какая нехорошая линия пересекает вот эту линию жизни. Смотри, не вздумай выйти замуж за Латона. Лучше дурману наесться, чем идти за него. – Несчастье обрушится на вашу саклю, если не послушаете меня. Я все сказал.

– Отец небесный! – старуха испуганно перекрестилась. – Неужели у нее так плохо на руке написано? А может быть, ты что–либо перепутал, отец наш? Может, там как–нибудь не так? Охо-хо! Девке скоро семнадцать стукнет, и у Латона собственная просорушка во дворе.

«Вот так и моя жизнь пошла кувырком из–за того, что у меня просорушки не было», – с горечью подумал старый холостяк, а вслух сказал:

– Если не веришь мне, зачем приходить было. Прощай, нана, мне пора идти.

– Пусть отсохнет мой язык, если тебя обидеть хотела, – встрепенулась старуха. – Сделаем так, как ты сказал. На, возьми абаз ^[46] и не сердись, пожалуйста, ради бога.

Но Чора не взял платы за свой труд, чем несказанно удивил и обрадовал старуху.