Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

– За три копейки я сама кого хошь сволоку. Они ить не на дереве растут, копейки эти.

Подняв повыше подол длинной ситцевой юбки, она решительно шагнула в сверкающую на солнце грязь и тотчас провалилась в колдобину.

– Помогите, добрые люди! – закричала жертва самоуверенности, стараясь вырвать ногу из засосавшей ее глины. – Что же ты стоишь, Денис, как тот пень? Помоги мне, недотепа стодеревская!

Денис дернулся от окрика супруги, словно спутанный конь от волчьего рыка, неуверенно переступил ногами и остался на месте.

– Обувка у меня не того... – улыбнулся он жалким образом и посмотрел на свои уродливые поршни. – И чего, Стеша, понесла тебе нелегкая по такой грязе?

Увидя, что женщина попала в беду, Степан вновь протянул собеседнику пять копеек:

– Помоги человеку.

Но армянин отрицательно мотнул старой шляпой.

– Ево мина обижал очень. Пускай сама переходит. Вот мужика ево перенесу, – и гордый пролетарий с презрительной ухмылкой на губах зашагал мимо кричащей на всю улицу казачки. Степан усмехнулся ему в спину: «Ну и амбиция! Самому алтын цена, а глядит рублем.» и, не раздумывая, направился к женщине, терпящей бедствие посреди центральной улицы, названной именем великодержавного наследника.

Подойдя к ней, он обхватил ее правой рукой за часть тела, где у женщин с более выразительной фигурой находится талия, и выдернул ее из грязи.

– Галоши! Галоши остались, холера тебе в бок! – закричала Стешка, болтая худыми в рябых чулках ногами.

Степан нагнулся, с трудом сохраняя равновесие, нащупал в грязи завязшую обувь, подал хозяйке.

– Мать моя родная! Как же я пойду зараз по вулице такая захлюстанная? – запричитала она, когда Степан, отдуваясь, поставил ее мокрыми ногами на кирпичную кладку тротуара. – А все из–за твоих чертовых порошков, – накинулась на мужа, переехавшего вслед за нею на тренированной спине носильщика.

– Кабы знато дело, – сокрушенно вздохнул Денис.

– Дал бы ты ей, дюша любезни, в ухо, – посоветовал носильщик, пряча в карман Степанов пятак и с брезгливым выражением на лице наблюдая, как эта злоязыкая нескладная баба надевает на мокрые чулки свои мокроступы.

– Чего? – повернулась Стешка к советчику. – Ах ты, гнида волосатая! Да я тебе, погань нерусская, все бельмы повыцарапаю.

– Ну, ну, не очень кричи, – попятился от разгневанной женщины носильщик, – Ты на своего мужа кричи, если хочешь.

– Да что на него кричать, когда в нем душа, уже пузыри пущает. А у меня шестеро детей одна другой меньше. Что я с ними делать буду, как он помрет? Ты, случаем, не знаешь, добрый человек, где здесь аптека? – обратилась Стешка к русскому парню.

– Аптека? – Степан перевел взгляд на отошедшего в сторону носильщика. – Скажи, приятель, где тут у вас аптека?

– На тот сторона, – невозмутимо ответил армянин и ткнул палкой в обратном направлении.

– Ой, мамочки! – Стешка испуганно округлила глаза. – А зачем же я на эту сторону перлась?

Носильщик презрительно передернул узкими плечами. В это время на колокольне Стефановского собора пробил колокол. Степан взглянул на солнце – оно уже взобралось на макушку побуревшей акации и готовилось подняться еще выше. Надо спешить на базар. И так сколько времени потерял зря. Он повернулся, чтобы идти дальше, но очередное зрелище, удержало его на месте. Звеня цепями и хлюпая грязью, по проспекту со стороны тюрьмы брела колонна арестантов, сопровождаемая верховыми жандармами. У Степана сами собой дернулись лопатки и заныли запястья рук, словно к ним прикоснулось кандальное железо.

– Охо-хо! – громко вздохнула Стешка. – И куда их, горемычных, ведут?

– На курорт, тетка! – ответили тотчас из толпы заключенных бодрым голосом. – На полный царский пенсион.

По толпе кандальников прокатился невеселый смех.

– Молчать! – крикнул конвойный с лычками на погонах, наезжая на толпу и угрожая плеткой.

– На губы нам еще кандалы повесьте, тогда молчать будем, – предложил все тот же голос из толпы.

– Молчать! – снова крикнул конвойный и повернул коня в Стешкину сторону. – А ты, дура, чего зря языком ляскаешь? Не видишь разве, на какой курорт эту братию гонят? Всыпать бы тебе горячих.

Казалось, только этого и нужно было казачке, не успевшей еще остыть после ссоры с носильщиком.

– Всыпь своей жене, толстомордый дьявол, чтоб она от тебя к другим не бегала! – затараторила она на всю улицу к несказанному удовольствию арестантов и обывателей. – Я тебе не какая–нибудь каторжная, а терская казачка.

Конвойный побагровел от злости. Привстав на стременах, замахнулся плеткой на ядовитую бабу, но чья–то рука ухватилась за повод уздечки.

– Задавишь человека, – укоризненно сказал жандарму Степан, дрожа от возбуждения.

Вот так же пять лет назад в Москве на Красной Пресне во время кровавых событий 1905 года налетел на него верховой казак, взмахнул саблей. И не сносить бы головы Степану Журко, царскому солдату, перешедшему с началом революции на сторону восставших рабочих, если бы не схватился вгорячах за уздечку. Встал на дыбы ошалевший от стрельбы казачий конь и опрокинул Степана навзничь. Тем и спас от смерти. Потом он с боевой дружиной Комарницкого долго еще удерживал баррикаду, пока не подловила его вражеская пуля. Очнулся в больнице. Вместо сестры милосердия увидел возле своей койки солдата с винтовкой.

Жандарм, вырвав повод из Степановой руки, давно уже следовал за удаляющимся этапом, а сам Степан все стоял на одном месте и никак не мог прийти в себя от нахлынувших воспоминаний. Орловский централ, вагон с зарешеченными окнами – давно ли все это было?

– Хоть и убивцы, а тоже люди, – снова вздохнула Стешка, когда полностью иссяк запас проклятий, посылаемых конвоиру.

– Говоришь сама не знаешь что, – дернул щетинистой щекой долго молчавший носильщик. – Это же политические. Видишь, ево жандармы ведут, а не просто солдаты.

– Какая разница, – шмыгнула носом Стешка, – раз в чепях, стал быть, дурные люди.

– Сам ти дурной баба. Они же за правду на каторгу идут. За то, чтобы тебе с твоими детьми легко жить стало.

Стешка на этот раз не обиделась за «дурную бабу». – А ты почем знаешь? – воззрилась с любопытством на сведущего армянина.

– Знаю, – блеснул тот белками глаз. – Мой брат тоже в тюрьма сидит. Он флаг нес, когда во Владикавказе револуция бил. Он никого не убивал. А я убью.

– Кого ты убьешь? – смерила взглядом щуплого армянина Стешка.

– Дулуханова убью, Туескова убью. Всех кровососов убивать буду.

– А я бы Евлампия Ежова кончал, – вступил в разговор Денис, по-прежнему кривя в болезненной гримасе лицо и прижимая к животу руки.

Стешка дико взглянула на мужа.

– Куда крестьяне, туда и обезьяне, – всплеснула она руками. – Куренку голову не отрубит, а тоже пикает, шаболда наурская.

– За что ж невзлюбил Евлампия? – заинтересовался Степан.

Денис пожевал сухими губами, искоса посмотрел на супругу:

– А кто его в станице любит, ну, скажи, Стеша? Нечто поп да атаман с помощником – они с ним вместе пьют. За помол гребет чуть ли не по ведру с мешка. Вся наша стодеревская гольтепа у него в долгах, как в этих самых... Да что говорить, живоглот и есть.

– Это верно, – согласилась с мужем Стешка и с надеждой взглянула на здоровяка-незнакомца. – А ты далече, добрый человек?

– На базар тороплюсь. А что?

– Да мы с Денисом тоже туда идем. Только... – женщина на мгновенье замялась, – нам бы в аптеку забежать.

Степан понимающе рассмеялся.

– На тот сторона нужно? – спросил он на манер стоящего рядом армянина.

Стешка утвердительно кивнула головой, замотанной байковым одеялом.

– По пять копеек с каждого пассажира за один рейс, – выдвинул в шутку условия новоявленный носильщик.

– Да чума с ними, с этими грошами. Не они нас, а мы их, чай, зарабатываем. На тебе гривенник, только перетащи назад через эту проклятую грязь, холера ее задави.

– Ну, держись, терское казачество! – весело крикнул Степан и, подхватив под мышки обоих супругов, словно снопы, понес их через проспект цесаревича Алексея.

– Был казак, да весь вышел, – скривился Денис, болтая тощими ногами.

– А что так? – спросил Степан, с трудом преодолевая грязевый рубеж.

– Дед мой был казак. Отец сын казачий. А я... – тут Денис дал себе столь неожиданное определение, что Степан едва не уронил его в грязь, зайдясь от хохота.

– Я ведь и курице голову не отрублю, правильно Стеша сказала давече, – продолжал Денис, уже стоя на тротуаре. – И больной я дюже. Вот тут под ребром колет, будто гвоздем. Дохтур сказал, рак у меня в животе.

– Камень у тебя в печенке, скорей всего, – высказал предположение Степан.

– Чего? – поразился Денис. – Смеешься ты, парень? Откель он возьмется? Слава богу, – тут Денис перекрестился, – до каменьев пока не дошло, хлеб едим, хотя и аржаной.

– Ну, а если не камень, то катар желудка.

– Катарь, дохтур сказал, бывает только у тех, кто благородное вино пьет, – возразил больной, – а мы больше на чихирь да на раку нажимаем.

– Помолчал бы, Денис, лучше послухай, что умные люди скажут, – вмешалась в разговор Стешка и тепло посмотрела на незнакомца. – Ты, милый человек, видать, знающий и грамоте обучен, погляди, что тут в бумажке написано.

Степан взял в руку протянутый ему рецепт.

– «Олеум рицини», – прочитал вслух латинскую пропись.

– Чудно, – удивилась Стешка. – А как по-нашему, по-казацки?

– Касторка.

У Стешки от неожиданности отвисла губа.

– Матерь божия! – воскликнула она. – Это выходит, я за касторкой по такой грязе перлась? Да у меня ее дома на божничке целая бутылка стоит. Вот же чертов кацап! Рубль схапал, а взамен касторки выписал, чтоб на тебя самого напала эта самая...

Затем снова обратилась к Степану:

– Може, ты посоветуешь чего–либо от хвори?

– В медицине я не силен, – ответил Степан, – а посоветовать могу. Бабка у меня, покойница, больных травой лечебной пользовала. Хорошо помогала. Попей–ка ты, брат Денис, соку от квашеной капусты. Вместо чихиря по стакану два раза в день. Да сделай отвар из шиповника. Попробуй, старина. Если и не поможет, то и не повредит. Терять–то тебе нечего.

– Терять, ты правду сказал, мне нечего, – согласился Денис. – Вот только фамилию жалко. Мой прапрадед Егор Невдашов с самим Пугачевым из моздокской тюрьмы бежал, знатный казак был. Ну, прощай, дай бог тебе здоровья. В Стодеревскую приедешь за чем–либо, забегай в мой курень.

«Так это же тот самый Денис, про которого рассказывал Тихон Евсеевич», – догадался Степан и, пожав худую Денисову руку, зашагал как можно быстрее к базарной площади.

Она по-прежнему гудела на разные голоса и переливалась всеми красками. Арба с Красавцем тоже на прежнем месте. Сам Чора отмеривает жестяной банкой просо очередному покупателю.

– Да ты, отче, посмотри повнимательней на нее. Ведь это не икона, а произведение искусства. Новгородское письмо, рублевский почерк, – донесся сбоку знакомый голос. Степан повернул голову: возле одного из казачьих возов торговался с каким–то благообразным старичком стодеревский богомаз. На возу – целый ворох икон, больших и маленьких.

Глава четвертая

Степь. Серая, угрюмая, с прогорклым запахом побитых морозом трав. Ни цветка на ней, ни яркой бабочки над нею. Замерла жизнь в этом необъятном раздолье. Словно безнадежный больной, лежит степь, неподвижная, тихая, торжественная, безропотно ожидая того неотвратимого часа, когда накроют ее окостеневшее тело белоснежным саваном,

А вообще–то нет. Не похожа степь и в эту безотрадную пору глубокой осени на застывшего мертвеца. Между поникшими бурыми стеблями полыни проглядывают зеленые побеги неизвестной Степану травы. Стайка полевых воробьев серой сетью перебрасывается с места на место, словно кто–то невидимый пытается поймать этой сетью невидимого зверя. Под пышной шапкой перекати-поле мелькнул бурый комочек осторожной мыши.

Степан, свесив ноги с кривой оглобли, смотрел на осеннюю степь, вдыхал ее свежий, чуть горьковатый запах, и невольно вставал перед ним образ синеглазой казачки с ее воркующим голосом и обжигающими губами. А что, если бы не пришел в ту минуту ее муж? Степан распахнул на груди пиджак – стало жарко при этой мысли.

– Чора, ты любил кого–нибудь, кроме своей Настонки? – обратился он к соседу по арбе.

Чора с удивлением взглянул на русского чудака, но тем не менее отозвался ни предложенный разговор:

– Любил, а как же. Кухарку с белой кухни любил, когда у Холода чабаном служил, чтоб его зарезали, как паршивого барана. Хорошая баба была. Оксаной звали. Цэ, цэ! Очень любила меня. Теперь старая стала. Сегодня на базаре увидел, еле-узнал.

– Как же так, Чора: на невесту деньги собирал, а с другой женщиной любовь крутил?

– А разве нельзя? У нее мужа не было, у меня жены не было – вдвоем спать теплее.

Степан невесело рассмеялся: у старого бобыля своя логика.

Впереди показалась арба. Она стояла, скособочившись, без одного колеса. Около нее копошились люди.

– Ногаи с базара домой едут, – определил Чора.

Подъехали ближе. Это действительно оказались ногайцы. Они сидели на корточках вокруг лежащего в пыли колеса и огорченно покачивали широкими шапками.

– Да будет вам попутчиком святой Георгий! – крикнул Чора. – Что случилось?

– Колесо мал-мала ломался, – поднялись с корточек степные жители. – Помогай, пожалуйста, ради ваш бог Исса.

Степан спрыгнул с арбы, подошел к пострадавшим.

– Что ж не купили на базаре новое? – упрекнул он их, наклоняясь над колесом, у которого был треснут обод и сломана спица.

– Никто не хотел продавать колесо, – ответил самый худой и оборванный ногаец. – Денга, говорит, плохой. А где взять хороший денга? Рус купец дал такой денга, когда в степ ехал, наш корова покупал. Вот смотри, – он вынул из кармана красивую бумажку с двуглавым орлом на радужном фоне.

– Да-а... – протянул русский, – за такие деньги трудновато купить.

– С ним осетин приезжал, тоже много коров купил, – продолжал изливать душу незадачливый торговец.

– Тимош Чайгозты? – подошел к разговаривающим Чора.

– Моя не знай, – пожал плечами ногаец. – Его уха вот такой, – он приставил к своим ушам согнутые козырьком ладони.

Чора переглянулся со Степаном: ну, конечно же, это он, Тимош Чайгозты. То–то у него одно время на дворе целое стадо скота стояло.

– Надо было жаловаться начальнику, – сказал Чора наставительным тоном.

Пострадавшие при этих словах заволновались, заговорили все разом кто по-ногайски, кто по-русски.

– Жаловались. Ходили полиция. Яман начальник. Очин злой попался. Сказал: «Сибир вас катать надо». Последний денга забирал – штраф называется, потом спина толкал. Очин злой.

Степан криво усмехнулся: «Нашли где искать защитников» и стал чинить подручными средствами сломанное колесо.

* * *

Сона встретила мужа без обычной восторженности. Не вскочила навстречу, не обвила руками шею, не пролепетала традиционную фразу на русском языке: «Я люблю маму». И даже брошенный ей на голову новый платок с пышными розами не вызвал у нее должного оживления. Смахнув цветастый подарок на нары, она упала рядом с ним и затряслась в беззвучных рыданиях.

– Сона, милая, что с тобой? – в бросился к ней не на шутку встревоженный Степан. Он схватил ее за вздрагивающие плечи, хотел повернуть лицом к себе, но Сона выскользнула из его объятий, уткнулась носом в подушку.

– Да что случилось? – вскричал супруг. – Может быть, ты заболела?

Сона отрицательно покачала волной распущенных по плечам черных волос.

– Или заболел кто из твоих родных?

Снова качнулась черная волна.

– Так в чем же дело? Почему ты мне не хочешь сказать, какая змея заползла в наш дом, пока я ездил в город по делам?

– По делам?! – черная волна взметнулась кверху, словно ударилась о береговой утес, и Степан увидел перед собой сверкающие гневом и презрением женины глаза.

– По делам? – повторила Сона, приподнимаясь на нарах и в кривой усмешке обнажая блестящие зубы, словно намереваясь укусить своего благоверного, – О боже великий! Сделай так, чтобы Залиаг калм ^[65] проглотил эту ненавистную женщину, к которой мой муж ездил «по делам».

Степан вспыхнул горячим румянцем, в замешательстве отпрянул перед бешеными от ревности глазами,

– Что ты говоришь? Какой дурной сон тебе приснился? – пробормотал он, невольно опуская глаза и комкая руками край лоскутного одеяла, приданого жены.

– Сон? – вскричала распаленная жестокой ревностью гордая дочь Кавказа. – Думаешь, старая Мишурат спала, когда ты со своей бессовестной казачкой...

Степан умоляюще сжал на груди кулаки.

– Послушай, моя родная чызгинюшка, я тебе сейчас все объясню...

– Не надо объяснять. Ты ее любишь! Любишь! Любишь! – и Сона, ударив кулаком по подушке снова уткнулась в нее заплаканным лицом.

Степан выпрямился перед нарами, вытащил из кармана кисет с махоркой. На душе скребли черные кошки. Хоть и не все было так, как представлялось Сона в ее пылком воображении, подогретом злоязычной сплетней, но и сказать, что ничего не было, тоже нельзя. До сих пор чувствует он на губах жгучий Ольгин поцелуй. И как про это узнала старая ведьма? Он ее вроде и не видел на базаре.

– Эй, эта женщина! – крикнул Степан на осетинский лад, желая, как прежде, развеселить жену шутливым обращением. – Если ты не перестанешь разводить сырость в сакле, я уйду и поищу место посуше.

Сона судорожно всхлипнула.

– Уходи, наш человек, – ответила она в тон мужу, но без игривости в голосе. – Когда из тучи идет дождь, солнце находится за тучей.

– Я вернусь, как только из–за нее снова выглянет солнце.

Хлопнула дверь, и этот звук отозвался в сердце несчастной женщины болезненным эхом. Ушел! Обиделся и ушел. Сона соскочила с нар, подбежала к окошку – заячья шапка колыхалась между кольями плетня, удаляясь в сторону хуторского холма. «На нихас отправился, – с облегчением вздохнула женщина, надо к его возвращению картошку поджарить». Нет, она его так сразу не простит. Пусть не думает, что раз он мужчина, то ему все позволено. Конечно, она не очень–то верит этой ведьме Мишурат, но дыма без огня не бывает. О, она заставит его признаться во всем, во всем, пусть только вернется домой.

Сона взглянула, на себя в осколок зеркала. Увидев распухший нос, показала сама себе кончик языка и почти успокоенная принялась чистить картошку.

Осенний вечер недолог. Едва солнце скрылось за степной окраиной, поползли на хутор со всех сторон холодные сумерки. Вот засветилась в небе звездочка, рядом с нею вспыхнула другая, третья. Небо из бледно-голубого сделалось темно-синим, потом черным. Почернела и хата соседа Бимболата Бицаева. Наступила ночь.

Что ж так долго не идет Степан с нихаса? Чего сидит с этими, старыми бездельниками? А может, он к отцу зашел? Надо бы сходить туда узнать. Сона накинула на голову платок, вышла на улицу. Тихо. Прохладно. Страшно. Постояла, вернулась в саклю. Нельзя идти, подумает, что гоняется за ним, меньше любить станет. Сняла платок, повесила на гвоздь. Попробовала на сковородке картошку – чуть теплая. Скорей бы уж приходил.

Стукнула калитка. Стукнуло и сердце в груди обрадованной женщины: пришел! С проворностью кошки прыгнула на нары, отвернулась к стенке: пусть не думает, что она его так быстро простила.

– Дочь наша, – раздался с порога голос отца, – всевышний покарал нас за наши грехи: твоего мужа увезли в тюрьму стражники.

А было вот что. Степан сидел на холме, подложив под себя ноги по примеру хуторян и слушал рассказ старого Османа Фидарова о том, как Урызмаг разводился с надоевшей ему женой Шатаной ^[66], не переставая думать о собственной жене – Сона. Надо бы вернуться, успокоить ее. Ведь как бы там ни было, а он все же виноват перед нею. «Вот сейчас дослушаю, как вывернется на этот раз Шатана из трудного положения, и пойду», – решил Степан.

– ...Семь дней и ночей пили нарты араку, ели жирную баранину, – скрипел древний старец колодезным воротом, восседая посреди слушателей на обрывке изъеденной молью кошмы и держа на коленях неразлучную кизиловую палку. – В конце концов наелись и напились так, что тут же возле еды повалились на ковры и уснули...

– Какой живот надо иметь, чтобы съесть столько, – поразился обжорству Урызмаговых гостей Коста Татаров. – Хоть бы раз так нажраться до потери сознания.

– Помолчи, Коста, тебе нельзя много есть: лопнешь, как бурдюк из прелой кожи, – зло рассмеялся Аксан Каргинов. – Дай сказание дослушать. Ну, как там дальше, дада?

Столетний рассказчик огладил белую бороду:

– А дальше вот что... Урызмаг, угощая гостей, тоже_захмелел как следует и уснул вместе со всеми. Тогда Шатана запрягла в арбу, лучших быков, положила на нее пьяного мужа и повезла в саклю своих родителей. Урызмаг проснулся дорогой, удивился очень. «Куда ты меня везешь, богу противное отродье?» – спросил он, зевая. «Наш мужчина, ты прогнал меня от своего очага, вот я и еду к моему отцу», – ответила Шатана. «Это я помню, – сказал Урызмаг, – Ты едешь – это хорошо, но зачем еду я?» «Ах, солнце души моей! – воскликнула хитрая баба, – ты же сказал: «Возьми, уезжая, любое сокровище». А у меня нет сокровища ценнее тебя. Вот я и везу...» Тут Урызмаг не выдержал, захохотал так, что задрожали горы. «Ну и отхватил я себе ведьму в жены!» – крикнул он восхищенно и велел поворачивать обратно.

Степан уже поднаторел в осетинском языке и мог основное схватывать. «Как там моя ревнивая Шатана?» – подумал он и хотел уже откланяться старейшинам хутора, прежде чем отправиться восвояси, но в это время послышался на дороге колокольчик, и спустя минуту перед изумленными взорами хуторян появилась коляска, запряженная парой коней в сопровождении двух верховых казаков в высоких бараньих шапках. Из коляски вывалился краснорожий полицейский в черной шинели с блестящими пуговицами. Заложив толстые руки за спину, проговорил, словно сторожевой пес пролаял:

– Где тута у вас, гражданы, проживает русский сапожник Степан Орлов?

«Неужели пронюхали?» – промелькнуло в голове Степана, и он почувствовал, как холодом обдало сердце, а потом расплавленным свинцом потекло по жилам. Он поднялся с глинистого бугорка, стараясь скрыть волнение, отряхнул приставшие к штанам былинки:

– Я Степан Орлов.

– Вы арестованы, – проворчал полицейский заученную фразу, а верховые казаки выхватили из ножен сверкающие шашки.

– Но в чем дело? По какому такому праву? – начал было арестованный. На что полицейский перекосился, словно проглотил хину, и устало махнул рукой:

– Будя тебе, ей-богу... Вот привезу тебя к ихнему благородию, у него и спросишь про свои права. Давай садись в коляску да поедем, а то вон уже сонца о землю сплющилась, скоро темно будет.

– Разрешите хоть с женой попрощаться, – попросил Степан.

– Успеешь еще попрощаться, не сегодня, чай, тебя вешать будут, – осклабился один из верховых. А Степан невольно провел ладонью по вспотевшей шее.

– Прощайте, люди, – опустил он руку на грудь и пошел к коляске.

– Прощай и ты, да будет тебе покровителем в дороге святой Уастырджи! – прокричали ему вслед растерянные хуторяне.

Коляска тронулась и вскоре исчезла в синей туманной дымке.

– Пригрели змею на своей груди, – первым нарушил тишину над нихасом Аксан Каргинов. – Я так и думал, что этот русский какой–нибудь жулик. Подождите, еще и за нас возьмутся.

По холму прокатился глухой ропот: не дай бог связываться с властями, они и без того дерут по три шкуры с каждого.

– Я давно уже вас предупреждал, что он подозрительный человек. Книжки читает, вредные разговоры ведет, – поддержал Каргинова Тимош Чайгозты.

И тогда в круг нихаса вскочил Коста Татаров.

– В аду нужно было добавить только одну головню, так вот она уже здесь, – уставился Коста злыми глазами в дальнего родственника. – Зачем так плохо говоришь о русском? Ты же еще не знаешь, что сделал этот человек.

– Он, наверно, твой брат? – усмехнулся презрительно хуторской богач.

– Да, он мой брат! – выкрикнул Коста с вызовом и зашагал с нихаса к своей покосившейся лачуге.

К тюрьме подъехали ночью. Приземистое каменное здание мрачно вырисовывалось на фоне усеянного звездами неба. По телу Степана прошелся озноб: тюрьма, вагон с зарешеченными окнами, сибирская тайга с ее громадными кедрами и жгучими морозами.

Где–то рядом в ночной тишине ворчал неугомонный Терек. Из постоялого двора Луценко, что находился на краю города, у самого речного обрыва, доносилась пьяная песня:

«Расколись, чужой дуб,

на четыре грани,

а кто любит чужих жен,

того душа в рае».

Веселятся люди и нет им никакого дела до того, что его, Степана, здорового и сильного парня, сейчас запрут в этом холодном доме. Неужели опять по этапу с тяжелой цепью на ногах?

– Стой, кто идет!

Из полосатой будки шагнул навстречу конвою часовой.

– Свои, – проворчал полицейский. – Вызови–ка, братец, старшего надзирателя, я ему должен арестованного сдать.

Гулко отдаются шаги под сводами тюрьмы. Хищно скрежещут железными зубами ключи в замках. Душераздирающе визжат дверные петли.

– Вот тут твое место, – сказал сонным недовольным голосом надзиратель и, выйдя из камеры, громыхнул дверью.

Над нарами в свете керосиновой коптилки поднялась всклокоченная голова.

– Степан? – проговорила она без тени удивления. – С новосельем вас, господин путешественник.

Степан бросился к нарам. Ему навстречу улыбались блестящие глаза Темболата.

* * *

Василий Картюхов, слесарь, ремонтных мастерских Загребального, пришел домой с работы и первым долгом подхватил на руки сына.

– Не боишься, шельмец? – крикнул он, подбрасывая годовалого Мишку к потолку и ловя его розовое-тельце черными от железа руками.

– Гляди, уронишь, не дай бог, – подошла к нему жена Любаша, тонкая, стройная, довольно приятная лицом женщина. – Да и руки у тебя... Хоть бы умылся сперва.

– Рабочая грязь не заразная, – усмехнулся Василий и ловко бросил хохочущего отпрыска на мягкую перину.

– С ума сошел! – с притворным отчаянием всплеснула руками Любаша, бросаясь к постели, которую каждое утро так тщательно и любовно убирала.

– Темболат не приходил? – крикнул Василий уже из сеней, набирая ковшом воду из ведра и готовясь умываться.

– В тюряге твой Темболат, и ты, должно, скоро отправишься туда вслед за своим дружком, – ворчливо ответила супруга, оправляя смятую постель.

– Что?! – выпучил глаза Василий, возвращаясь в комнату, – Как так в тюрьме? Почему?

Жена выпрямилась, с укором и тревогой посмотрела в светлые мужнины глаза.

– Вася... – произнесла она задрожавшим голосом, – не путался бы ты с этим учителем. Не дай бог, тебя тоже посадят, что я с ним делать буду, – кивнула головой на детскую кроватку и, подойдя к мужу, ткнулась ему в грудь лицом.

– Ну, ну, не надо, – ласково похлопал жену по спине Василии. – Что ты меня каждый раз отправляешь за решетку? От кого ты слыхала?

– Насчет учителя? – подняла покрасневшие глаза Любаша. – Попадья Феофилова в «Эрзеруме» купчихе Неведовой рассказывала. А соседка Сычиха слыхала. «Достукался, говорит, ваш друзьяк до острога». Ой Вася, не связывался бы ты с этими образованными, не доведут они тебя до добра со своей политикой.

– Не стони, дура, – встряхнул жену за плечи Василий, – а то услышит твоя Сычиха, подумает, что я и вправду... Гляди, Мишка тоже реветь собирается, – с этими словами Василий подошел к вешалке, снял картуз.

– Куда ты, Вася? – метнулась к нему жена. Но Василий уже был за порогом.

– Я на минутку к Никифору Грачеву схожу, просил зайти насчет черепицы, – крикнул он со двора и хлопнул калиткой.

Но пошел он не к Никифору-токарю, а к Иннокентию-ктитору. Пробираясь закоулками, которыми разветвляется, словно дерево, Осетинская улица при выходе на Успенскую площадь, Василий неотступно думал об услышанной новости. Какую ошибку допустил Темболат? Не выдал ли его провокатор? Мысленно перебрал всех товарищей по подполью. Нюра Розговая? Исключено. Ее хоть и заносит вправо, но предать она просто не в состоянии, потому что честна и добродетельна до святости. Терентий Клыпа или Петька Самойлов? Непохоже на них. Вместе взрастали, знают друг друга, как облупленных. К тому же у Терентия в революцию казаки отца убили, а Петька сам сидел за политику в моздокской тюрьме. Остается Игнат Дубовских – поборник «культурного капитализма». К нему у Василия не лежит душа. Но это, может быть, оттого, что Игнат больно уж начитан и любит порисоваться при случае. К тому же у него отец местный финансовый воротила. Но ведь он давно уже порвал с родителями и живет на собственное жалование, получаемое в Казначействе, где служит каким–то мелким чиновником. Нет, Дубовских не провокатор, он брезглив к подлости и прямолинеен. Так, кажется, сказал о нем однажды Темболат.

Возле собора сегодня ни души. Только бродит за оградой чья–то коза, да хромой Осип, церковный сторож, дрыхнет, сидя на скамье в пристройке-колокольне. При звуке чужих шагов он привычно проснулся, но увидев, что это подошел не отец Феофил и даже не дьякон, снова закрыл красные с похмелья глаза.

– Иннокентия не видел случаем? – спросил у него Василий.

Сторож вместо ответа махнул рукой в сторону собора и поудобнее притерся плечом к столбу звонницы.

Василий вошел в храм. В нем было пусто и сумеречно. Каждый шаг гулко отдавался под высоким куполом. «Гудит, будто гитара», – подумал Василий, берясь за ручку тяжелой дубовой двери, ведущей в ризницу.

– Дядь Кеша, ты здесь? – заглянул внутрь притвора.

– Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый, ибо слышу злоречье многих, отовсюду ужас, когда они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою, – отозвался из сумрака ктитор. Он сидел на стуле перед глубокой оконной нишей и что–то не то читал, не то писал при отблеске догорающей зари.

– Едва разыскал тебя, – облегченно вздохнул Василий.

– Кто нашел меня, тот нашел жизнь, – поднялся ему навстречу ктитор и погладил лысую голову.

– Ты один, дядь Кеша?

– Яко перст, сын мой.

– Правда, что арестовали Темболата?

Ктитор воздел кверху руки.

– Благословен господь, что явил мне дивную милость свою, послав пред очи мои отрока, пекущегося о чужих бедах наипаще собственных, – снова завел ктитор церковным речитативом.

– Да брось ты, дядь Кеша, дурака валять, – не выдержал Василий, – дело–то серьезное.

Иннокентий подошел к двери, приоткрыл ее, окинул глазами внутренность храма и, снова прикрыв дверь, приблизил к лицу нетерпеливого посетителя плоское, невыразительное лицо с редкой монгольской порослью под носом и на подбородке.

– Ты чего сюда приперся? – спросил он свистящим шепотом без всякого благочестия в голосе. – Кто дал тебе право нарушать конспиративную дисциплину?

– Я думал...

– Индюк тоже думал. В соборе никого нет, а он – нате вам, явился – не запылился, Или котелок совсем варить перестал? В случае чего говори, что приходил в храм поклоны бить, мол, отец Феофил эпитимью наложил за грехи, понял?