Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Наш мужчина, вот пиво, – появилась в дверях Сона и остановилась. – Где гость?

– Ах да, пиво... Спасибо, родная, – покивал Степан. – Гость... уехал.

Сона пожала плечами, поставила кувшин на стол. Степан уткнулся в свою книгу.

– Наш мужчина, зачем нам два икона? – снова подала голос Сона. – Лучше купим хозяину новый шапка.

– Эта икона Чора, – возразил Степан, – посмотри, краска совсем облезла, стыдно... Нет, нам нужно свою! – ему приходилось еще подбирать слова попроще, чтобы Сона понимала его.

– Муж лучше знает, что надо делат... делать, – поправилась Сона, – Но ты не все говоришь мне. Когда отцу что–то нужно купить на базаре, он запрягает Красавец и едет сам. Никто не приезжает с Моздока. Ты обманываешь меня.

Степан подошел к жене, обнял.

– Я не обманываю тебя. Что с того, что ко мне приехал заказчик?

– Из Гашуна тоже приехал заказчик? – прищурилась Сона.

– Ну да. Привез сапоги для починки.

– Отец говорит, что Гашун два дня ехать надо. Зачем так далеко возить сапоги? Зачем, когда починил, сунул в голенище бумажки?

– Послушай, Сона...

– Мне не веришь! – обиделась Сона. – Темболату говоришь, Коста Татарову тоже, а мне нет! Разве я тебе чужая? Зачем тогда женился? Зачем грамоте учил?

– Сона, милая, я тебе все объясню, вот только схожу к твоему отцу насчет лошади, – пообещал смущенный Степан, и, одевшись, вышел на улицу.

Жена! Сона его жена! До сих пор не верится. Давно ли на каторге кандалами звенел. Бог ты мой, сколько прошел невзгод, и вот – счастье, любимая жена. Глаза – в глубине их утонешь, волосы – без конца бы перебирал да целовал у самого ушка, где над хрупкой ключицей маленькая родинка. Такой красавице царевич из сказки позавидует. А ведь я гол, как сокол.

Когда пришел к Данелу с просьбой отдать за него Сона, тот повертел пальцем возле уха.

– Ты, Степан, немножко так? За Сона надо много денег платить. – Где ты возьмешь триста... нет, четыреста рублей?

– Ты же умный человек, добрый.

– Ты мне не чеши пятки – я щекотки боюсь, – прищурился Данел – Конечно, я умный: пятьсот рублей за Сона ирад прошу. Совсем дурак был, если б двести просил.

– Ты говорил вначале триста, – поправил его Степан.

– Послушай, Степан! – Лицо его стало серьезным. – Зачем тебе осетинская девка? Тебе русских девок мало? Ты не из нашего гнездовья птенец. Улетишь опять к своим, куда Сона денешь?

– Я люблю Сона... больше жизни.

– Я тоже так говорил своей Даки, когда молодой был. Шестьсот рублей плати, забирай девку. Ведь сам знаешь, Сона княжеская дочь.

– Тысячу заплачу! – весело тряхнул русым чубом сапожник. – Нам, графьям, это раз плюнуть. Дай только сегодня на ночь твои кинжал.

– Зачем тебе кинжал? – удивился Данел.

– На большую дорогу выйду, – в тон старшему другу заговорил Степан. – Русский или армянский купец встречать буду. Его кинжалом резать буду, мошну с деньгами забирать буду. Тыщу рублей Данелу ирад платить буду.

– Ты совсем с ума сошел, – так же весело сверкнул глазами отец невесты и вдруг набросился на Степана: – А ну иди отсюда, мальчишка! Обычая не знаешь? Жених не сам приходит свататься, а присылает своего товарища.

– Кого ж я пришлю? – Спросил Степан, пятясь перед хозяином к двери.

– Чора пришли или Асланбега Караева...

Дождь сменился снежной крупой. Она сыпалась из прорехи серого небесного мешка и таяла на мокрой земле. С северной стороны потянуло холодным ветром. «Ночью приморозит», – удовлетворенно подумал Степан, подходя к Данелову жилью. На дворе пусто, грязно. Дверь его сапожной мастерской приперта колом (Чора с наступлением ненастной погоды перебрался в теплый уазагдон). С соломенной крыши закутка звонко падают в лужу дождевые капли.

В хадзаре слышен голос Данела. Он ласковый, даже нежный. Вот только не разобрать, что и кому он говорит. Степан толкнул дверь, она бесшумно открылась, и глазам зятя предстал его тесть с... младенцем на руках! Он сидел на нарах, поджав по-турецки ноги, время от времени подбрасывал вверх сына и счастливо заливался смехом,

– Джигит будет! Орел будет! – приговаривал отец, шлепая ладонью по соответствующему месту хохочущего отпрыска. – Клянусь богом, он мне очень нравится, – и на лету поцеловал маленького Казбека в неприкрытое рубашонкой розовое место. В следующее мгновение неописуемый ужас отразился на лице увлекшегося игрой с малышом родителя он увидел в дверях – м у ж ч и н у.

Словно полено, швырнул на нары любимого лаппу ^[61], покраснев при этом так, как краснеет не потерявший совести человек, которого уличили в чем–то постыдном.

Казбеку такое обращение не понравилось, он заорал благим матом и засучил ножками.

– Клянусь копьем святого Георгия, этот визгливый щенок загонит меня в гроб своими воплями! – подкатил глаза к небу отец в притворном возмущении. – Целый час уже кричит, будто его змея ужалила.

В комнату заскочила перепуганная Даки. На ходу поздоровалась с зятем, подхватила ребенка на руки, прижала к груди.

– Что он, отец наш, закричал ни с того ни с сего? – переведя дух, обратилась к мужу.

– Спроси у него, – отвел супруг нахмуренный взгляд в сторону. – Уже давно кричит, а вы там на кухне, видать, пооглохли. Иди, иди! – замахал руками Данел, увидев, что жена собирается возражать. – Дал я вам волю на свою голову.

Степан прошел к нарам, сел, пощупал руками подстилку.

– Жестко, – сделал он заключение, насмешливо взглянув на тестя.

– Что жестко? – отозвался тот, делая вид, что заинтересовался ненастной погодой за окном.

– Постель, говорю, жесткая: шею сломать можно.

– Кому сломать?

– Ребенку. Эх, Данел, Данел... то есть дорогой мой баба. Ну, скажи на милость, почему отец должен стесняться своей любви к детям?

– С испугу не разглядел, что это ты вошел, – ответил Данел виновато. – Тебя не боюсь, соседей боюсь: смеяться станут. Садись!

– Я по делу пришел. Мне нужно завтра поехать в Моздок.

– Нужно так нужно: возьми Витязя и поезжай.

– Мне арба нужна; Дай мне лучше Красавца.

Данел развел руками:

– Арбу я Чора пообещал. Он на базар едет, просо продать хочет. Знаешь что, поезжай с Чора – веселее будет:

«Не помешает ли мне мой болтливый дядюшка?» – подумал Степан и тут же решил, что не помешает.

* * *

В Моздоке что ни базар, то ярмарка. А сегодня и вовсе – народу, как в престольный день Успения пресвятой богородицы. Не беда, если грязновато на площади: горожанки и окрестные казачки понадевали глубокие, с острыми косами, так называемые «кавказские калоши» и бойко месят ими расплывшуюся во все стороны жидким асфальтом грязь.

Разве только птичьего молока нет на моздокском базаре. Самой же птицы – неисчислимое количество. Целые возы индюков, кур, цесарок, гусей. Тут же – поросята, кабаны, бараны, коровы и даже верблюды. Последние стоят в стороне, возвышаясь уродливыми кордами над всей этой разноголосой толкучкой и, флегматично перетирая зубами жвачку, с королевским презрением смотрят на все и вся.

– Эй, берегись, пожалуйста! – покрикивает Чора, направляя пузатого Красавца в случайные проходы между рядами торгующих.

– Куды тебе, сатана, несеть, черт голомызый? – кричит краснощекая, укутанная в цветастый полушалок казачка, держа под мышкой только что купленного розовомордого поросенка. – А ежли б колесом наехал?

– Из одной толстый баба два худой получился, – скалит в ответ зубы старый шутник, нисколько не обидясь за «голомызого черта».

Степан идет следом, приглядываясь, где разместился богомаз со своим божественным товаром.

– Господин хороший! Купите «Бову-королевича» – всего за гривенник получите несусветное удовольствие, – дергает его за полу пиджака круглолицый с нахальными голубыми глазами офеня ^[62]. – А то возьмите царя нашего Миколая Второго. Великолепные патреты! Вот царь сам по себе, вот с царицей, а энто с царевнами... Эх, господин, господин! Не понимаете, вы свово счастья.

Степан снова огляделся, где же среди этих торговцев «счастьем» стодеревский богомаз.

– Становись сюда, – сказал он Чора, заметив свободный проход между возами, – и торгуй своим просом, а я пройдусь по базару.

Вскоре его внимание привлекла преклонных лет старушка, торгующая у купца-ниточника похоронное покрывало.

– Маловато вроде, да и плесенью, кубыть, припахивает, – говорила она, перебирая скрюченными пальцами хлопчатобумажное полотно, расписанное зловещими символами смерти: черным распятием и такого же цвета черепом с перекрещенными костями.

– Да что ты, мать! – всплеснул пухлыми руками кругленький галантерейщик – Как на вас шито. И пахнет вовсе не плесенью, а ладаном. Ведь не к венцу идти тебе в ем, а на суд божий. Бери, родненькая, пока не поздно. Сказано: «Не знаем ни дня, ни часа кончины нашей», сегодня живал, а завтра – курлык... и в райскую кущу!

– А чего там написано? – ткнула старушка пальцем в черную надпись, протянувшуюся славянской вязью под оскаленным черепом между плачущей богородицей и Иоанном Крестителем.

– «Помяни мя, господи, во царствии твоем», – прочитал услужливый продавец, и даже слеза заблестела у него в глазу от избытка чувств. – Бери, матушка, не раздумывай. Последнее осталось. Специально для тебя берег – не продавал, сколько уже просили.

Старушка долго перебирает руками жуткое полотнище, смотрит его на свет, пробует на крепость.

– Скольки же оно стоит?

– Дешевше грибов: полтора целковых. С других по три брал. Тебе уж так, по доброте душевной. Прикажете завернуть?

– Погоди чуток... дорого, сдается мне.

– Гм, «дорого», – повторяет в раздумье продавец. – Тебе бы совсем задарма, да? Дорого, мать, да мило, дешево, да гнило. Этому же материалу и сносу не будет. Ты только представь себе: заявишься на Страшный Суд в полном парате. «Дорого»... – снова повторил обиженно купец. – Зато не придется хлопать глазами от стыда перед господом-богом, когда придешь к нему в таком ангельском одеянии. Ну, уж так и быть, еще полтинничек уважу.

Старушка шевелит провалившимися губами, еще раз смотрит ткань на свет, примеривает ее по своему росту, прижав верхний край к груди подбородком.

Степан почувствовал, как у него при виде этого зрелища побежали по спине мурашки.

– Ой, мамочки! Страсти какие! – раздался сбоку женский возглас. Степан повернулся и увидел расширенные, от испуга Ольгины синие, как предзакатное весеннее небо, глаза. Сразу вспомнилась пасхальная ночь и дырявая беседка из нераспустившегося винограда, и короткий жгучий поцелуй юной казачки. Похудела с тех пор, под глазами тени появились, но по-прежнему хороша.

– Здравствуй, Оля, – улыбнулся Степан. – Чего ты так испугалась?

Ольга вспыхнула горячим румянцем, зачем–то провела ладонью по губам и стала развязывать и завязывать бахромчатые концы платка.

– Поневоле спужаешься, – проговорила она хриплым от волнения голосом. – Чертова Горбачиха: нашла чего примеривать – неначе смерть. А ты чего здесь делаешь? – спросила сдавленно.

– Да так, по хозяйственным делам.

– А жена твоя тоже здесь?

– Дома осталась.

Ольга начала успокаиваться. Румянец на щеках сменился бледностью. Вспыхнувшие было радостью глаза потухли, словно синим дедком затянуло оттаявшие на солнце озера. Шагнула к чужому мужу, горько изломив тонкую бровь, спросила задрожавшим голосом:

– Дюже любишь свою чызгинюшку?

Степан опустил глаза.

– Люблю, Оля.

Оба помолчали. Затем Степан снова заговорил:

– Я слышал, ты вышла замуж. Поздравляю, так сказать, – чувствуя, что говорит вовсе не так, как хотел бы, смутился и умолк.

– Загубил ты мою жизню, сам, должно, того не ведая, – одними губами произнесла Ольга, пропустив мимо ушей неуклюжее поздравление. – Эх, Степа, Степа, боль моя... И откуда нанесло тогда тебя в нашу хату?

Степан хотел что–нибудь ответить, но Ольга предупреждающе подняла ладонь на уровень его губ.

– Ладно уж, молчи лучше. Ежли рассудить по-здравому, то и не виновен ты вовсе. Кто я тебе? Встречная девка. Да и не было ничего промеж нас.. А вот все равно злюсь на тебя. Злюсь за то, что не могу больше никого полюбить. Степушка! – Ольга перешла на свистящий шепот. Губы ее дрожали, щеки снова начали розоветь от прихлынувшей к ним крови, – исполни мою последнюю просьбу. Исполнишь?

– О чем ты, Оля? – нахмурился Степан, досадуя, что повстречался с казачкой.

– Пойдем на Коску. Погутарить хочу с тобой напоследе, чтоб не мешал никто. Я как чувствовала... И сон видела чудной, будто монах плясал в церкви... Я расскажу апосля.

– Неудобно вроде бы... еще увидит кто.

– Ну и пущай видит. Боишься, что ль?

Степан взглянул в Ольгины глаза. Они одновременно смеялись и плакали. Такому взгляду отказать нельзя.

– А где эта Коска?

– Недалеко, отсюда. Пойдешь вон к той церкви, что сразу за базаром, Духосошественская называется, и по Графской улице, мимо Алдатовского сквера все прямо и прямо. Выйдешь к Малому Тереку. За ним остров лежит большой, это и есть Коска.

– А как я на него переберусь? – спросил Степан и и тут же понял, что поставил себя в глупое положение.

– Аль плавать не умеешь? Неужели из–за меня нельзя один раз искупаться в теречной воде? Там мост есть, не боись, – сказала Ольга с грустной насмешкой и пошла прочь.

Степан вернулся к своей арбе. Где же Чора с его просом? Ага, вон сидит на кошме за арбой, подложив под себя ноги, и листает какую–то потрепанную книгу. Степан тотчас же узнал в ней Евангелие, при помощи которого отпевал «покойника» Чора. Он что–то говорит сидящей перед ним на корточках казачке, и обступившие их женщины всех возрастов многозначительно переглядываются между собой.

Степан облокотился на арбочную грядку, прислушался к ломаной скороговорке своего дядюшки.

– Святой книга говорит: «Два светила стоят рядом с молодым звездом. Один стоит с одна сторона, другой – с другая сторона. Один – сонца, другой – месяц», – тараторил Чора, водя коротким пальцем по засаленной странице.

– Сонца – энто, должно, ейный квантирант, – подмигнула подругам одна из казачек, – Гляди, Сюрка, обожгешься ты об энту длинноносую сонцу. Сбежить твой богомаз знов в свой Грозный, тольки его и видели. У него там, поди, жена и семеро по лавкам.

– Отцепись, пустомеля, – отмахнулась Сюрка, розовощекая, нарядно одетая молодица.

– А кто ж тогда месяц? – поддержала «пустомелю» ее не менее языкатая подруга.

– Звестно кто: писарь-осетин. Давно к Сюрке прилабунивается, а она, дура бузулуцкая, за женатого мужика ухватилась.

– Он, говорят, теперя больше на атаманский двор заглядывает, – вставила в разговор кумушек еще одна казачка. – А ты чего ж, Сюр, седни с Загиловыми на базар, а не со своим квантирантом?

– Ну чего пристали? – отмахнулась снова Сюрка от насмешниц-подруг. – Богомаз сам по себе, а я сама по себе. Покель он со своими иконами на волах доберется сюды, я уже набазаруюсь. Ты бы, Фрося, лучше в плетне дыру заделала, через которую к тебе сын псаломщика по ночам лазиит.

Над толпой женщин взвихрился хохот: «Ай да Сюрка! Ловко отбрила!» Степан тоже засмеялся, но по другому поводу: «Не теряет даром времени старый мошенник», – подумал он и незаметно отошел от арбы. На волах, значит, едет его связной. Ну что ж, тем лучше: он успеет встретиться с Ольгой. Хотя ему этого совсем не хочется.

Глава третья

Кузьма сидел на возу и скучал в ожидании жены, ушедшей купить кое–что по своей бабьей надобности. Какой день потерял из–за ее прихоти! Дед Хархаль, небось, уже самоловки проверил и мурзачей казачкам успел продать, а он, Кузьма, сиди тут без толку посреди базарного гомона и млей от скуки.

– Сидишь? – донесся к его взбаламученному сознанию знакомый голос. Кузьма оглянулся, рядом с повозкой стоял Микал, бледный от сдерживаемой ярости.

– Ну, сиди, сиди, может, цыпленка высидишь.

– А чего мне делать? – равнодушно отозвался Кузьма. – Садись и ты, если хочешь.

– Не для того я сюда послан..

– А кто тебя послал?

– Тебе–то что? Ты сиди, пока твоя жена с другим прохлаждаться будет.

– Ты энто об чем? – не понял Кузьма.

– Слушай, ошибка богова, – наклонился над повозкой Микал и зашептал ее хозяину в самое ухо.

Кузьма выслушал, не меняя выражения на лице, и совсем уже спокойно для мужчины, получившего сообщение об измене жены, ответил:

– Пущай ее.

У Микала брови на лбу подпрыгнули к папахе.

– Жена пошла с другим на Коску, а тебе все равно? Тебя, наверно, когда поп крестил, уронил вместо купели на пол? Оттого ты такой пришибленный.

– Не, – ухмыльнулся Кузьма. – Мамака говорила, что меня в дитячестве цыган напугал дюже.

– И ты не пойдешь за ними, чтобы всадить сопернику кинжал в горло? – продолжал допытываться Микал, глядя на равнодушного детину сверкающими от гнева и презрения глазами. – Какой же ты казак после этого? На тебя нужно надеть бабью юбку и водить по станице. И пусть все кричат: «У атаманова сына иногородний мужик увел марушку. Кузьма теперь сам марушка!»

– Ну, ну, ты не больно... не замай, – недовольно проворчал Кузьма.

– И пусть все бросают в тебя тухлыми яйцами, камнями и коровьими лепешками...

– Ну чего привязался?

– Прав был тот, кто сказал: «Умному закон – дураку палка». Не пойдешь – атаману доложу, он с тебя за посрамление казачьей чести шкуру спустит, – пригрозил Микал.

Последнее средство подействовало. Кузьма нервно передернул лопатками, словно почувствовав на них жгучее прикосновение отцовского кнута, нехотя слез с повозки:

– А куда идти?

– К Малому Тереку возле городской рощи. Там на острове увидишь.

– А коней с кем оставлю?

– Я посмотрю. Да иди же, а то опоздаешь!

Оставшись один, Микал некоторое время ходил вдоль повозки, разжигая свою ревность мыслями об удачливом сопернике. Проклятый русский! Мало ему Сона, он еще и Ольгу хочет сделать своей любовницей. Да неужели не сойдутся когда–нибудь их тропинки? Ох, и сладка будет минута утоленного мщения! Пойти бы взглянуть, как развернутся события на острове, но с кем оставить атаманских лошадей? Глазом не успеешь моргнуть, как цыгане уведут гнедых. Кого бы оставить вместо себя? Постой–ка, вон, кажется, мальчишка-осетин на арбе сидит, арбуз лопает. Подошел к нему, сказал по-осетински:

– Смотри, ломоть уронишь, ногу отшибешь.

Мальчик поднял кверху черные глазенки, с удивлением уставился на шутника-взрослого.

– Не отшибу, – ответил он после некоторого раздумья и вновь принялся за сочное лакомство.

– Ты с Джикаева хутора? – не отставал от мальчика Микал.

– Ага. Наших тут много: дед Чора с русским сапожником, бабка Бабаева с Асланбегом Караевым, старый Михел...

– Тебя Аксаном зовут?

– Не, – мотнул стриженой головой мальчик. – Я Сослан. А ты Микал, да?

– Хочешь, Сослан, заработать десять копеек? Еще арбуз купишь, больше этого, – не отвечая на вопрос мальчишки, предложил Микал.

– Очень хочу. А что я должен сделать?

– Ничего. Садись на мою повозку и жди, когда я вернусь. Хорошо?

– Хорошо! – весело согласился мальчуган и пошел следом за новым приятелем.

Теперь Микал свободен. Первой мыслью его было – поспешить на остров и, если возникнет необходимость, помочь Кузьме разделаться с их общим врагом. Однако, подумав, он изменил намерение: вначале нужно поговорить с бабкой Бабаевой, пока она не уехала с базара домой.

Он ее недолго искал. Старая колдунья торговала куриными яйцами, заработанными у хуторян ворожбой и знахарством, и ее басовитый, с хрипотцой голос хорошо выделялся из хаоса базарных звуков:

– Яйцо! Бери яйцо! Большой, свежий совсем, только вчера снесла.

Микал подошел к торговке, приложил руку к сердцу:

– Да будет твоя торговля удачливой, нана, – пожелал он ей и уважительно наклонил голову.

– Микал! Лопни мои глаза, это он – сын Тимоша Чайгоз... – старуха вовремя куснула себя за язык, – Тимоша Хестанова, – поправилась она. – Какой стал молодец! Нарядный, красивый. Где ты живешь сейчас? Почему домой не приходил? У твоей матери глаза не высыхают от слез.

– Матери скажи, хорошо живет Микал. Скоро к ней повидаться приеду.

Старуха уважительно покачала массивной головой, закутанной в черную шаль.

– Сона вышла замуж, ты знаешь? – пытливо посмотрела старая сплетница выпуклыми, как у жабы, глазами в самые зрачки молодого собеседника.

– Пошли ей бог удачу, – стараясь казаться равнодушным, ответил Микал, – а ее мужу он удачу уже послал.

– Что послал? – дегтярно-черные зрачки хуторской ведьмы так и впились в тонкие губы Микала.

– Удачу! – не выдержал спокойного тона Микал и, снова понизив голос, рассказал благодарной слушательнице про встречу сапожника с казачкой.

– Ох-хай! Бедная Сона, чтоб ее недостойному мужу попасть поскорее туда, где живут его предки. Как же ей будет тяжело услышать о такой коварной измене.

Теперь можно отправиться на Коску. – Так подумал Микал, но не так распорядилась изменчивая, как мартовская погода, судьба.

Едва молодой осетин отошел от землячки, как его внимание привлек разговор между продавцом-казаком и покупателем-ногайцем. Последний склонил огромную, как котел, шапку над мешком о солью и спросил у ее владельца:

– Неч малат пут?

Казак взглянул на покупателя с явным состраданием, что тому, дескать, приходится говорить на таком некрасивом языке, спросил беззлобно:

– Что ты там бормочешь?

– Он спрашивает, – сколько стоит пуд соли – вмешался Микал, довольно свободно владевший языком степных жителей.

– Скажи ему, по двадцать пять копеек продаю.

– Игирма беш копек, – перевел ногайцу Микал.

Ногаец неодобрительно покачал котлообразной шапкой. Затем, зачерпнув горстью соль, бросил ее в рот и стал грызть наподобие монпансье.

– Яман туз ^[63], – сказал он, проглотив соль и, огорченно вздохнув, предложил по-русски: – Давай по двасать.

Казак возмутился:

– Ты ее, милок, допрежь привези с самого Каспию, а потом продавай по двадцать. Не хочешь брать, не бери, без тебя возьмут, а товар нечего хаять. Ишь князь какой: целую жменю сыпанул в хайло и бай-дюже. Да ежли все так будут пробовать, я проторгуюсь к ядреной матери.

Ногаец, словно устыдясь прочитанной, морали, вынул из–за пояса широких и рваных ситцевых штанов мешок, решительно развернул перед казаком: насыпай, мол.

– Вот так–то и ладно, – повеселел казак и стал насыпать соль широкой, как совок, ладонью в стоящую на чашке деревянных весов меру.

Все шло хорошо до тех пор, пока не наступило время расчета.

– Сдача мал-мала давай, – протянул покупатель продавцу радужную хрустящую бумажку.

Тот взял ее, поднес к глазам.

– Ты чего энто мене суешь, ногайская твоя морда? – зловеще прошипел он, выкатывая глаза и наливаясь багровой синью ярости, – Да я тебе за такие шутки...

– Сдача мал-мала нада, – повторил с меньшей уверенностью ногаец, крайне удивленный внезапной сменой настроения у бородатого казака.

– Я тте! – замахнулся пудовым кулаком дюжий казачина, и плохо бы пришлось щуплому ногайцу, не вмешайся в их торговый разговор Микал.

– А ну покажи, что там такое? – протянул он руку, и голос хорошо одетого молодого казака звучал так властно, что пожилой казаки не посмел ослушаться.

– Картинку какую-сь хотел всучить заместо денег, сволочь, – прорычал оскорбленный наглым обманом владелец соли, протягивая добровольному переводчику радужную бумажку.

«Так это же те самые ярлыки, что лежали в сумке купца, когда он приезжал в гости к отцу!» – вспомнил Микал, разглядывая золотистого двуглавого орла на голубовато-зеленом с оранжевым отливом фоне мануфактурной этикетки.

Люди, подобные Микалу, никогда не задумываются надолго, как поступить при тех или иных обстоятельствах. Еще не зная, как он воспользуется этим благодатным случаем, а уже то самое чувство, которое в народе называется шестым, успело шепнуть ему, что дичь близка и что охотник на горячем следу.

– Кто дал тебе эту фальшивку? – грозно насупил он брови и протянул к приплюснутому носу незадачливого покупателя раззолоченный ярлык с царскими вензелями и гербом.

– Рус купец дала, когда в степ приезжал, корова покупал, – ответив растерявшийся вконец ногаец. Он переводил испуганный взгляд узких глаз с одного казака на другого и нервно переступал с ноги на ногу.

– Он худой и длинный, как чабанская ярлыга? – стал уточнять приметы мошенника-купца Микал.

– Не... сапсем наоборот. Вот такой брюха у него, – ногаец сделал руками вращательное движение перед своим провалившимся до самого позвоночника животом. – Богатый купец: у него этот денга – целий сумка.

– За такие деньги тебя посадят в тюрьму, понял? – припугнул Микал темного бурунского жителя.

– Зачем моя в тюрьму? – встревожился ногаец, беспомощно озираясь вокруг. – Наши все такой денга. Купец очин карашо плати за корова. И осетин много плати. С ним приезжал, тоже пузатый и уши вот так, – ногаец приставил к своим ушам ладони.

– Не отпускай его, пока я не вернусь, – приказал Микал торговцу солью. – Это государственный преступник, фальшивомонетчик.

– Пущай спробует тольки двинуться, я с него в один момент дух вышибу, – пообещал казак и вынул из–под соломы своей телеги кавалерийский карабин.

* * *

Григорий Варламович уже надел пиджак, готовясь отправиться на базар, куда должна была прибыть из Владикавказа партия кожевенного товара, когда кто–то бесцеремонно и властно постучал в дверь.

– Чего тебе? – недовольно прохрипел хозяин дома, появляясь на пороге. – Ты бы лучше головой: разогнался, как тот баран, – и лбом...

– Мне голова для другой надобности дана, – улыбнулся Микал. – Приглашай в саклю, хозяин.

Григорий Варламович удивился. Серые глазки его насторожились: неспроста так нахально ведет себя этот молодой казак. Интересно, где он его видел, в какой станице? Ну–ка, дай бог память.

– Не велик, поди, гусь, и здесь побеседуем.

– Можно, и здесь, только это не в ваших интересах, еще услышит кто, – подмигнул молодой нахал и блеснул зубами. – Вот так оно будет лучше, – добавил, проходя вслед за хозяином в его покои.

– Садись. – Григорий Варламович указал гостю на стул и сам сел, положив на стол тяжелые руки. – Я тебя слушаю.

– Хочу у вас дом купить, – сказал незнакомец и внимательным взглядом обвел внутреннее убранство комнаты. – Сколько запросите?

Григорий Варламович рассмеялся.

– Ну, скажем, пять тыщ, – ответил он, с готовностью отзываясь на шутку.

Микал вынул из нагрудного кармана бешмета радужную бумажку.

– Пожалуйста, получите пять тысяч и напишите расписку,

В глазах купца так и метнулись два серых черта. Первым его движением было схватить протянутую бумагу, но он поборол это естественное желание.

– Сходи с ней знаешь куда, – проворчал он, хрустя пальцами.

– Знаю куда, – тотчас отозвался Микал, пряча мануфактурный ярлык в боковой карман, – к ихнему благородию господину приставу. Я как раз шел к нему, да по пути решил: в полиции подождут, надо сперва хорошего человека из беды...

– Что ты хочешь? – перебил купец «доброжелателя».

– Поменять деньги на деньги: я вам пять тысяч, а вы мне сто рублей.

– Четвертного хватит.

– Клянусь внутренностями попа, который меня крестил, даже я сам хорошо не знаю, хватит, или не хватит, мне ста рублей. Пойду спрошу у господина пристава.

– Ну что ты заладил: пристав да пристав. Возьми полсотни, черт с тобой.

– Нет, – покачал головой Микал. – Мне коня нужно покупать строевого. Разве за полсотни купишь? Это же не корова.

– Бери, бери, пока я добрый, – вынул из бумажника зеленую ассигнацию Неведов, – а то ничего не получишь.

– А господин пристав?

– Эх, несмышленыш! – скривил лицо Григорий Варламович, словно собираясь заплакать от жалости к гостю. – Да ведь приставу тоже сотни за глаза хватит. Дам ему «катю» – он и доволен. А ты с чем останешься? Вот с чем, – купец с грустной улыбкой вывернул перед носом молодого человека дулю. – Бери зелененькую и катись отсюдова к едрени-фени.

Микал взял деньги, взамен положил на стол этикетку и, по кавказскому обычаю приложив ладонь к груди, направился к двери.

– Постой–ка! – окликнул его хозяин дома. – Будь другом, скажи, каким это ты манером пронюхал? Ей-богу, я таких шустрых хлопцев очень даже уважаю. Давай–ка знакомства ради зверобойной настоечки дерболызнем.

Григорий Варламович вынул из шкафчика пузатую бутылку, налил в стаканы желтоватой жидкости:

– Будь здоров, казак.

– Будьте здоровы, господин купец.

Выпили. Крякнули. Закусили балычком.

– Ну, теперь объясни, как тебе удалось разузнать об этом деле? – прищурился купец.

– Не надо оставлять сумки с деньгами в фургонах на чужих дворах, – осклабился предприимчивый гость, промолчав о разыгравшейся на базаре драме, и пошел к выходу.

Закрыв за ним дверь, Григорий Варламович походил по комнате, потом вернулся к столу, выпил еще один стаканчик настойки, покрутил круглой головой и, обращаясь к висящему в углу образу Спасителя, с чувством воскликнул:

– Ну и мошенники же все, сукины дети!

А Микал вернулся к оставленному под стражей ногайцу, тот уже был не один. Вокруг арестованного толпились такие же худые и нищенски одетые его собратья, отчаянно жестикулируя и что–то доказывая вооруженному карабином казаку.

– Отпусти Абдуллу, ради аллаха! – кинулись они навстречу Микалу. – У него большая семья, ему нельзя сидеть в тюрьме: все дети без него с голоду сдохнут. Русского купца нада сажать, он таких плохих денег дал.

– Господин пристав приказал доставить преступника в полицию. Айда за мной, – как можно строже приказал по-ногайски Микал и сделал повелительный жест рукой в сторону полицейского участка, расположенного между Духосошественской церковью и тюрьмой. Ногайцы, как стадо баранов, зашлепали по грязи в указанном направлении.

Выбравшись из людской гущи, конвоир остановил арестованных, тяжело вздохнул.

– Жалко, мне Абдуллу, ребята, – сказал он, кивнув папахой на угрюмое тюремное здание. – Пропадет, как бараньи кишки на солнце.

– Очин жалко! Отпусти ради ваш бог Исса.

– У вас деньги есть?

– Много есть. Бери, пожалуйста, господин начальник, все равно никто не хочет их брать, – и ногайцы наперебой стали совать в руки Микала злополучные ярлыки.

Микал поморщился:

– Таких не надо. Другие есть?

Ногайцы поежились, заскребли затылки худыми грязными пальцами:

– Очин мало...

– Ну, давайте у кого сколько есть.

* * *

Стешка вошла в комнату доктора первая. Осенила себя троеперстием, поклонилась в угол. После уж разобрала, что поклонилась не иконе, а намалеванной на фанерке голой бабе.

– Здравствуйте в вашей хате, – поздоровалась с красавцем-офицером и шмыгнула длинным носом. – Вот, господин, будьте ласковы, поглядите моего Дениса, что в ем за хвороба такая. Совсем измучилась.

– Кто ж измучился? – усмехнулся доктор и ткнул пальцем в Дениса, сгорбившегося от боли и страха перед такой важной персоной. – Ты или он?

– Извелась, батюшка, совсем: ни тебе дров нарубить, ни скотине корму задать—все сама. С его какая работа – маята одна.

– Гм, – поручик взял со стола стетоскоп, повертел в холеных, но крепких пальцах с крупными розовыми ногтями, презрительно посмотрел на пациента.