Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."
Автор книги: Анатолий Баранов
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Annotation
Действие первой книги начинается в мрачные годы реакции, наступившей после поражения революции 1905-07 гг. в затерянном в Моздокских степях осетинском хуторе, куда волею судьбы попадает бежавший с каторги большевик Степан Журко, белорус по национальности. На его революционной деятельности и взаимоотношениях с местными жителями и построен сюжет первой книги романа.
Терская коловерть. Книга первая.
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Часть вторая
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
Терская коловерть. Книга первая.
Часть первая
Глава первая
Второй день идет веселье в доме Якова Хабалонова. Если придвинуться поближе к заткнутому тряпьем окошку уазагдона – кунацкой комнаты, – то можно будет услышать, как сосед Якова, старый, всеми уважаемый Михел Габуев, назначает меру наказания «провинившимся» за год хуторянам:
– У Фили Караева родилась дочь. Почтенный суд приговаривает его к штрафу: одному графину араки и куску вяленой рыбы.
– Го-о!
От одобрительного возгласа гостей старческим смешком дребезжат в окне уцелевшие стекла.
– ...Латон Фарниев купил тачанку, он должен принести целую бутыль пива и закуску.
– Правильно! Справедливо! – снова взрывается криками уазагдон, и окошко угодливо подхихикивает, подмигивая стоящему подле него незнакомцу отсыревшей тряпочной затычкой.
Но даже в такой веселый, богатый шутками и проказами день, как праздник святого Уацилла [1], не очень–то скромно стоять под чужим окном и подслушивать разговоры. Лучше войти в дом сразу и пожелать хозяевам доброго здоровья и изобилия в новом году.
– Добрый день! – произнес по-осетински мужчина, переступая порог и снимая заячью шапку.
– Здравствуй, путник. Пусть святой Уастырджи [2] будет всегда твоим товарищем! – отвечая на приветствие, поднялся навстречу незваному гостю Михел, одергивая полу черкески и поправляя висящий на серебряном поясе кинжал.
Неизвестный смущенно улыбнулся и развел руками:
– Видите ли... по-осетински всего несколько слов знаю. Русский я, сапожник... Ищу работы по своему ремеслу.
Старый Михел понимающе кивнул головой и, повторив приветствие на русском языке, – протянул гостю наполненный самогоном рог:
– Выпей, мое солнце, твой встречный!
Незнакомец взял рог, еще. раз извинился за свое вторжение на чужой пир и предложил тост:
– Пусть у вас всегда закрома полны будут пшеницей! Пусть ваши дети каждый день, едят вкусные лепешки!
– Оммен! – дружно крикнули пирующие, что означало – аминь.
– Молодец, русский! Хорошо сказал – похвалил Михел.
Русский одним духом осушил столь необычную для него посуду и шумно втянул ноздрями запах пирога, протянутого ему худощавым, горбоносым, с яркими голубыми глазами мужчиной.
– Спасибо, – кивнул он голубоглазому осетину коротко стриженной головой и снова улыбнулся, не зная, каким образом поставить на стол опорожненный «кубок».
Однако сосед придержал его руку.
– Не торопись, друг. Этот рог ты должен вернуть старшему, – шепнул он.
Откуда–то сбоку вывернулся подросток с огромной бутылью в руках, ловко наполнил рог аракой. Черные глаза его лукаво искрились – не иначе, ухитрился, чертенок, попробовать напитка для взрослых. Незнакомец, подбадриваемый веселыми взглядами пирующих, протянул рог старшему стола. Тот взял, передал соседу и обратился к случайному гостю с такими словами:
– Сними свой мешок и положи в угол. О делах поговорим потом. Дело не волк – в лес не убежит, так, кажется, говорят, у вас, русских. Садись за стол, гость – дар божий, и да будет тебе рай на земле.
Тотчас мужчины, которые помоложе, вскочили из–за стола и наперебой стали предлагать гостю свои места. Незнакомец снял мешок и хотел отнести в угол, но к нему снова подбежал подросток с искрящимися глазами и решительно взялся за мешочные лямки.
– Он отнесет, не беспокойся, – улыбнулся голубоглазый осетин, и подвинул соседу по скамье миску с кусками копченого леща.
Между тем вниманием пирующих вновь овладел седой Михел.
– У Данела Андиева шесть дочерей и ни одного сына. Если все мужчины будут поступать так, как он, то на нашем хуторе переведутся джигиты. – Суд приговаривает виновного...
– Братья! – взмолился хуторянин с голубыми глазами. – Из года в год вы меня штрафуете, как будто я и в самом деле виноват. Ведь все от бога.
– На бога надейся, а сам не плошай, – подмигнул незадачливому отцу Габуев.
Кунацкая разразилась хохотом.
– Будет и у меня сын, – продолжал защищаться Данел. – Может, даже завтра.
– Дай бог, – сочувственно вздохнул «судья». – Если родится сын, принесешь тогда бутыль. А пока неси графин. Я все сказал. Можешь идти, и да хранит тебя в пути святой Георгий.
Голубоглазый поднялся, притворно вздохнул, поглубже натянул на курчавую голову косматую папаху и направился к выходу. Следом за ним вышли и остальные «штрафники».
А пир продолжался. Снова и снова наполнялись рогатые кубки, и тосты, один другого витиеватее, не смолкали за праздничным столом.
– Песню! Давайте, братья, споем песню!
– Запевай, Чора!
Чора, пожилой, кругленький, с плутоватыми татарскими глазками выпил положенный ему как запевале рог, с достоинством отер редкую, завитую в колечки бороду и затянул необычайно высоким голосом унылый мотив.
– Го-ой! – хором подхватили в нужном месте остальные. И пока они варьировали на все лады этот довольно сложный припев, Чора снова поднял голос до самой верхней октавы.
Если бы незнакомец понимал осетинский язык, он узнал бы из песни, какой смелый и сильный человек был Чермен. Как боролся он против алдаров [3] и как любил его за это простой народ. Но гость не знал, о чем пели эти люди, и потому все его внимание было сосредоточено на внешности исполнителей. Только теперь, когда, увлекшись пением, радушные хозяева оставили гостя без опеки, он смог как следует рассмотреть сотрапезников. Не очень–то богаты они. Взять хотя бы хозяина дома. У него гордая, поистине княжеская осанка. Черкеска подпоясана украшенным серебряными бляхами поясом, на котором висит дорогой, с рукояткой из слоновой кости кинжал, но сама черкеска повытерта на швах и кое-где заштопана. Перед ним на столе лежит инкрустированный серебром турий рог, а окно в доме заткнуто рваным бешметом.
Не отличаются дорогими одеждами и его гости. Лишь один, толстый и ушастый, как горшок с двумя большими ручками, одет в новую черкеску с позолоченными газырями.
Стукнула дверь. На пороге появился один из оштрафованных – Латон Фарниев. – Приложив правую руку к груди, левой протянул старшему стола бутыль с мутной жидкостью.
– Да пойдет вам впрок, как молоко матери, – сказал он и поклонился.
– Оммен! – закричали все.
– Молочко–то от бешеной коровки, – шепнул Чора русскому гостю, и черные глаза его заискрились от смеха.
Не успел рог обойти вокруг стола, как дверь снова распахнулась, и в комнату ввалился запыхавшийся Данел. Папаха сползла на одно ухо, голубые глаза бессмысленно вращались, счастливая, глуповатая улыбка растянула губы. Видно было, что он всеми силами старается сохранить мужское достоинство, но избыток чувств выпирал из него, как бродящее вино из бочки.
– Да будет к вам... – начал он звенящим голосом трафаретную фразу, но не докончил, махнул рукой и звякнул о стол четвертной бутылью.
Судья строго сдвинул седые брови, наблюдая такое недостойное мужчины поведение, но обыкновенное человеческое чувство взяло верх над чопорностью, предписанной адатом – он улыбнулся краем рта и наклонился к уху белобородого старца Османа Фидарова. Тот согласно кивнул широкой, как решето, бараньей шапкой и взял в руки рог.
– Да будет счастливым новорожденный, – поднял он обесцвеченные долгой жизнью глаза на стоящего в почтительной позе Данела. – Пусть он будет храбрым и честным перед своим народом.
– Оммен! – поддержали тост пожилые мужчины. – Что старший сказал, пусть бог примет.
– А что произошло? – тихонько спросил русский гость у Чора.
– У Данела сын родился, – так же шепотом ответил тот.
* * *
Уже в небе перемигивались звезды, когда, выпив в последний раз у порога за святого Уастырджи, новый знакомый вышел из уазагдона Якова Хабалонова в обнимку со своим голубоглазым соседом по столу. Легкий морозец затянул мартовские лужи хрупким стеклом.
– Куда мы идем? – стараясь шагать в ногу с раскачивающимся из стороны в сторону спутником, спросил русский.
– В саклю Данела Андиева, – не очень твердо выговаривая слова, ответил спутник. – Мы должны с тобой, ма хур [4], да быть мне жертвой за тебя, выпить за здоровье новорожденного. Ты понимаешь, – что такое сын для осетина?
– Я думаю, – с легкой насмешкой в голосе возразил пришлый, – что и для русского, и для турка сын есть сын, так же, как и для осетина.
– Э, не говори так, – покачал головой Данел. – У турка сын и будет турком – больше ничем. У русского... ему тоже все равно: сын или девка. А у осетина сын – это джигит! Ведь не посадишь девку на коня?
– Так ведь и казак тоже не посадит на коня девку.
– Так то – казак! – с уважением протянул Данел. – Казак – это тебе не турок, клянусь прахом отца моего. Казак и есть казак, как говорил мой вахмистр Кузьма Жилин, – и он поцокал языком.
Сапожник промолчал, только усмехнулся в темноту.
– Послушай, – вновь нарушил молчание Данел, – а ты казак или русский?
– Белорус. Из Витебской губернии. Слыхал про такую?
Данел отрицательно мотнул косматой шапкой.
– У нас тоже, – продолжал белорус, – если у мужика родятся одни девки – беда: по миру пойдешь.
– Зачем – «по миру»? За девку ирад можно хороший взять.
– Какой ирад?
– Ну... этот, калым. Вот я за Сона триста рублей... нет, пятьсот получу, за Веру получу, за Лизу получу, за Гати получу – во какой богатый буду!
– Ну? – удивился белорус. – Это за девку–то пятьсот рублей? А у нас хорошо, как лицом да статью выдастся, а то и даром никто не возьмет. Калы-ым...
– А у тебя что ли тоже одни девки?
– С чего ты взял?
– А на заработки пошел.
– Не, я еще неженатый. А на заработки – верно: не от хорошей жизни подался. Погорели мы этой зимой. Все дочиста сгорело, одна печка посреди сугробов торчит.
В это время они, миновав общественный колодезь в центре хутора, подошли к низенькой хатенке под взлохмаченной, словно голова у старого бродяги, камышовой крышей. Ее турлучные стены с обвалившейся местами глиной напоминали ребра отощавшей за зиму собаки, а маленькие, обмазанные глиной окна словно были ее глазами, голодными, просящими.
– Послушай, гость, – остановился у двери своего жалкого жилища не слишком твердо стоящий на ногах хозяин. – Я тебя успел полюбить, а мы до сих пор еще не знакомы. Вот скажи, как зовут меня? – он ткнул себя пальцем между газырями черкески.
– Данилой.
– Правильно, – удовлетворенно подтвердил Данел, – меня зовут Данелом Андиевым. Дед моего деда был беком, понял? А как твое имя?
Незнакомец еле сдержался, чтобы не рассмеяться и не обидеть нового друга – так мало походил он на княжеского отпрыска.
– Меня зовут Степаном. А фамилия – Орлов, Слыхал про графа Орлова, любимца государыни Екатерины Второй? Так вот, я с этим графом родства не имею.
Данел понял шутку гостя. С трудом держась на ногах, приложил руку к груди, а другой сделал широкий жест в сторону покривившейся двери:
– Будь гостем, граф Орлов, у князя Данела Андиева.
Затем взял за плечо белоруса, дружески подтолкнул к перекошенному дверному проему.
– Заходи, друг, не бойся, сегодня этот дворец еще не упадет и не придавит нас. Эй, наша дочь! – крикнул он в темноту с нарочитой строгостью в голосе. – Есть ли в этом доме пиво, чтобы утолить жажду двух мужчин?
* * *
Первое, что-увидел гость, когда проснулся, была косматая бурка, которой кто–то укрыл его сонного. «А ведь накуначился я вчера», – скривился Степан, поворачиваясь на бок. Рядом, закинув курчавую голову, похрапывал Данел. У него высокий лоб, изогнутые тонкие брови, с горбинкой нос, аккуратно подстриженная, тронутая серебром бородка. Степану он напомнил друга Темболата, с которым познакомился летом 1906 в томской тюрьме.
Темболат неподвижно лежал на нарах, когда Степан вошел в камеру.
– Что с ним? – спросил он у сидящего рядом рыжего парня в арестантском халате.
– Отдыхает после побега, – ответил тот хмуро. – Видишь, морда вся в синяках? Насчет бегунов тут строго.
– До-он... – простонал лежащий на нарах узник.
– О чем это он? – спросил Степан.
Рыжий пожал плечами:
– Кто ж его знает? Может, он казак с Дону. Только мурлом больше на черкеса смахивает: черный весь и нос с горбатиной, как у Шамиля.
– Да разве Шамиль – черкес? Я слыхал, он из Дагестана, – возразил Степан.
Лежащий на нарах зашевелился, открыл рот, облизал запекшиеся губы.
– Да он же пить хочет! – Степан нагнулся над бледным, заросшим черной щетиной лицом. – Воды тебе?.. Дай–ка кружку, – протянул руку к сидящему на полу рабочему в замасленной одежде, спросил с иронией: – Почему не по форме одет?
– На всех царь не напасся, – угрюмо отозвался рабочий, подавая кружку. – Видишь, напихали сколько – ноги протянуть некуда.
– Ничего, дядя, вот отправят нас с, тобой на Сахалин, там, говорят, в два счета можно протянуть ноги, – усмехнулся Степан.
Поддерживая ладонью горячий стриженый затылок больного, Степан поднес к его губам кружку. Тот приоткрыл глаза, лихорадочно стал глотать воду.
– С Дона, товарищ? – участливо спросил Степан.
Тот отрицательно мотнул головой, прохрипел:
– С Терека.
– А почему о Доне бредил?
– Осетин я... По-нашему, дон – вода... пить хотел. А вы кто?
– Да этот... как его. Путешествую, одним словом. Правда, не по своей охоте.
– Значит, попутчики... – усмехнулся осетин и закрыл глаза.
Так они подружились. Воспоминания потащили Степана но арестантским дорогам...
Голос проснувшегося Данела вернул его в осетинский хадзар [5].
– Ты уже не спишь, ваше сиятельство?
– Беки, конечно, знают, как величать графов! – хитро прищурил глаз Степан.
– Ау, – Данел оттопырил губу: – Что я, вчера родился, да? – тут он страдальчески сморщил лицо и сплюнул на пол. – Тьфу! Какая гадость во рту: будто ишак всю ночь стоял. Вставай, афсымар [6]: похмеляться будем. Эй, наша дочь! – крикнул он в соседнюю комнату.
Тотчас на пороге появилась старшая дочь Данела – Сона. Взмахнув черными ресницами, наклонила голову в ожидании отцовского слова.
– Принеси гостю умыться.
Девушка еще ниже склонила голову и так же молча вышла из комнаты.
– Видал? – подмигнул хозяин, – С утра нарядилась, будто в церковь собралась. Вот уж эти чертовы бабы. У вас они тоже так?
– Тоже, – усмехнулся гость, а про себя подумал: «Если ситцевое платье – праздничная одежда, так в чем же она ходит в будни?»
Снова вошла Сона с тазиком водной руке и кувшином в другой. Поставив таз на пол, приготовилась поливать мужчинам на руки.
– Да я сам... – молодой человек зарделся от смущения. Но Данел ободряюще похлопал его по плечу:
– «В чьей арбе едешь, того и песню пой», – так говорят у нас на Кавказе. Или ты, джигит, – девок боишься?
Вода была теплая и припахивала котлом. «Джигит» подставлял под струю ладони, пригоршнями плескал себе в лицо воду, но видел девичьи руки, что держали кувшин, они были смуглы, тонки и нежны. На безымянном пальце самодельное, с неровными краями медное колечко.
– Ну а теперь, наша дочь, полей мне, – сказал отец, закатывая рукава нательной рубахи.
Утираясь холщовым полотенцем, Степан украдкой взглянул на Сона, и каким неведомым дотоле восторгом наполнилась его грудь. У нее были, как у отца, тонкие, круто изломленные, брови, под которыми светились такие большие карие искрящиеся глаза, что пришли сами собой на ум строки: «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит».
Мужчины умылись. Сона вынесла таз на улицу, и слышно было, как плеснула воду на землю. Вернулась она, неся небольшой, с короткими ножками столик. Вскоре на столике появился кардзын – маленький круглый хлебец из просяной муки. К нему присоседилась, распространяя по всему помещению сладковатый запах, миска с бламыком – похлебкой из ячменной муки. Затем появилась еще одна миска – с вареной фасолью, и рядом с нею улеглись две деревянные цветастые ложки.
Сона стала поодаль в молчаливом ожидании очередных распоряжений.
– Дочь наша, – Данел с шутливой укоризной покачал головой, – клянусь богом, ты нам приготовила княжеский завтрак, но в последний момент, память, наверно, отказала тебе. Ты забыла принести к этой замечательной закуске то, для чего она предназначена. Пошарь–ка, зерно души моей, в кладовке...
Всю эту напыщенную тираду Данел произнес на родном языке, но по интонации голоса и по тому, как лукаво сверкнули в ответ глаза его дочери, гость понял, что сейчас снова придется пить самогон под сопровождение красивых и бесконечных тостов. Ну, конечно, он не ошибся: вон Данел уже потянулся к висящему на стене рогу, а вот на пороге и Сона с кувшином в руке и улыбкой на красных, как созревающие вишни, губах.
– О святой боже! Дай нашей семье, гостям нашим и всему нашему народу любовь, здоровье и счастье! – обратился Данел к образу Спасителя. И в этот момент в комнату вошел Тимош Чайгозты, тот самый толстяк, что сидел вчера за столом напротив Степана.
– Да будет счастливо ваше утро, – сказал он так, словно его собственное утро принесло ему одни лишь огорчения. – Рановато вы сегодня начали, еще и лошади не пили у колодца.
– Э, сосед, пусть проглочу я недуги твои, – прищурился Данел, вставая. – Лошадь – тварь неразумная, она ждет, пока ей поднесут, а мы сами себе наливаем. Садись к столу, и да будет тебе удача в – делах твоих.
Тимош чуть заметно поморщился.
– Сейчас только поел, спасибо....
– Мы тебя не видели во время еды. Или ты нами брезгуешь?
Тимош не ответил. Но по выражению его лица было видно, что он тяготится разговором и, хотя обычай не позволяет торопиться в подобных случаях, он не будет терять времени на пустое состязание в острословии.
– У меня к нему дело, – сказал он, останавливая хмурый взгляд на Данеловом госте. – Забирай свой хапыр-чапыр и айда со мной: будешь шить сапоги и чувяки для моей семьи.
– Ты разговариваешь с моим гостем так, словно он у тебя в батраках, – у Данела сошлись на переносице брови. – Если есть для него работа, приноси сюда – он здесь живет.
Степан растерянно посмотрел на сотрапезника.
– Да, да, – тот положил руку ему на плечо, – мой дом, Степан, – это твой дом. Места хватит, фасоли тоже хватит. Я все сказал.
– У тебя мыши подохли с голоду, – презрительно процедил сквозь зубы Тимош, – и сакля вот-вот завалится.
– Нехорошо, находясь в чужом доме, оскорблять его хозяина. Теперь я понял, да сбудутся твои молитвы, почему твоя фамилия – Чайгозты [7].
Тимош даже зубами скрипнул.
– Чтоб тебя небо ударило! – прохрипел он, наливаясь фиолетовой синью, словно рассерженный индюк. – Моя фамилия Хестанов и, клянусь Уациллой, это нисколько не хуже, чем Андиев.
– Э, сравнил, – фальшиво хохотнул Данел. – Мой прадед был князем.
– Воробей хвастался перепелу, что от орла произошел, – скривил в ухмылке губы Тимош. – А я так думаю: зачем воробью орлом называться, если приходится навоз клевать?
Теперь настала очередь Данела потемнеть от еле сдерживаемого гнева.
– У перепела только и достоинства, что жирное гузно, которое он нагулял в чужом просе. Но придет охотник и нашпигует ему гузно дробью.
– Уж не из этого ли ружья? – кивнул Тимош головой в сторону висящей на стене кремневки.
– Ты напрасно улыбаешься: из него мой предок убил своего кровника.
– Ого! Хозяин, кажется, угрожает гостю в собственном доме?
– Не я первый поднял грязь со дна колодца. Но ты не бойся: Данел не нарушит обычая.
– Хестановых никто еще не обвинял в трусости, – с этими словами Тимош пошел к выходу. У порога обернулся, добавил с ненавистью: – Запомни, Данел, этот день и час...
Едва за Тимошем хлопнула входная дверь, как в комнату вошла грузная старая женщина в черном сатиновом платье и с таким же черным платком на голове. Если на пивную бочку поставить бочонок и напялить на это несложное сооружение платье, получится довольно точное подобие этой расплывшейся во все стороны старухи. Степану бросились в глаза выглядывающие из–под платка тяжелые серьги-кольца, оттянувшие мочки ушей едва не до шеи, складчатой и темной не то от рождения, не то от долговременного пренебрежения баней.
– Зачем, хозяин дома, ты обидел соседа? – проговорила низким мужским голосом вошедшая и оперлась тяжелой рукой о покосившуюся притолоку. – Тимош не даст вам теперь муки в долг. Чем накормит Даки твоих детей, когда станет пусто в кабице [8]?
– Если курица во дворе начинает клевать петуха, последнего следует положить в лапшу, – сдвинул снова брови Данел. – Передай нашей жене: пусть вспомнит, как вела себя ее мать, когда у ее мужа были гости. Ты хороший фандыр [9] в ее руках, но мы за нашим столом пока не нуждаемся в музыке. Можешь идти, я все сказал.
– Жаль, что гость не понимает нашего языка, а то ему пришлось бы услышать, что я тебе сейчас скажу...
– Это ты скажешь своему мужу, когда встретишься с ним в Стране мертвых, – перебил старуху Данел и вскочил на ноги. – Не испытывай моего терпения, женщина. Иди и передай нашей хозяйке, чтоб ей снова стать здоровой, как и при рождении, что забота о семье не ее ума дело.
Данел любил свою черноокую, когда–то стройную и веселую Даки. Он украл ее семнадцатилетней девушкой в соседнем хуторе, ибо бедному юноше нечем было заплатить ирад. И чего греха таить, Данел частенько позволял любимой женщине, что называется, «вить из мужа веревки», чем сильно вредил себе в глазах окружающих.
– Думал, завернул в бурку ангела, а развернул дома – оказалось, украл черта, – ворчал он, выпроводив старуху на женскую половину дома и принимаясь за ячменную похлебку. – Характер у нее знаешь какой! Не баба – джигит, – Данел поцокал языком. – Вот только сына долго не могла мне подарить...
Вспомнив о сыне, он так и засиял гордой улыбкой:
– Пойдем, дорогой, посмотришь моего джигита..
Но едва мужчины шагнули на женскую половину, где по соседству с печью, за ситцевой занавеской лежал на нарах завернутый в пеленки младенец, как перед ними рассерженной квочкой встала авгадгас – повивальная бабка – старая Мишурат Бабаева, та самая, что заходила только что в уазагдон и про которую говорили на хуторе, что черт ей не такой уж дальний родственник, ибо их не раз видели вместе катающимися по ночному небу на метле. Она всего лишь полчаса назад продела новорожденного через отверстие в чесалке для шерсти, вживила ему в мочку правого уха медную сережку – амулет долголетия, сунула под его подушку ножницы, чтобы обезопасить малыша от проделок чертей и других представителей нечистой силы, и теперь в ее планы вовсе не входило подвергать своего подопечного воздействию «дурного глаза», каковой мог оказаться у этого русоголового пришельца.
– Еще не прошло три дня, хозяин дома, – проговорила она ворчливо. – Ребенок мал и слаб, на него нельзя смотреть.
– Э... – поморщился отец и, взяв гостя за плечо, повел его на улицу.
От яркого весеннего солнца Степан на мгновенье зажмурился. В нос остро ударил запах прогретой земли и оттаявших на солнце навозных куч.
– Смотри, Степан, – хозяин показал рукой на юг, – сегодня видны наши горы. Хорошая примета.
Действительно, в прозрачной голубой дали отчетливо вырисовывалась белая зубчатая гряда Главного Кавказского хребта, на котором особенно рельефно выделялась одна белоснежная вершина.
– Это Казбек! – с гордостью произнес Данел. Он резко повернулся к гостю, протянул руку: – Будешь крестным отцом моему сыну?
– Буду, – не задумываясь, ответил Степан и с размаху ударил ладонью но ладони будущего кума.
* * *
Верно люди говорят, что ремесло за плечами не висит, а ко времени пригодится. Поставил Степан к окошечку в уазагдоне пустой ящик, разложил на нем инструмент: «шилья-мылья» (по собственному выражению), молоток, нож да клещи, высыпал из мешка колодки, пододвинул к ящику обрубок дерева, и сапожная мастерская – вот она.
Застучал дятлом молоток в умелых руках: тук-тук, тук-тук. Как «тук» – так рублевок пук, как «два» – в карман упрячешь едва. Шутки шутками, а только стало чаще в сакле Андиевых пахнуть пшеничными пирогами, и если бы не Великий пост, можно бы и дзыкка из сыра и сметаны сварить, потому как хуторяне, хоть и жмутся, а все же оплачивают работу сапожника исправно: несут кто сыру кружок, кто сметаны горшок, кто фасоли миску, а кто и двугривенный выложит из заветного кошелька.
Афсин – хозяйка дома, – вначале хмурившаяся при виде квартиранта (чужой мужчина в доме, а у нее дочь на выданье), постепенно разгладила недовольные морщинки на переносице и теперь уже при встрече благожелательно, хотя и осторожно (бог знает, что у него на уме), улыбалась и подкладывала ему за обедом куски побольше.
– Этот русский принес в наш дом счастье, – торжественно сказал однажды Данел супруге, пряча за пазуху кусок чурека, прежде чем отправиться на вислопузом, отощавшем за зиму Красавце пахать землю под кукурузу и просо.
– Да продлит господь его жизнь – хороший человек, – согласилась Даки, придерживая рукой повод уздечки. – Одно меня только тревожит, солнце души моей: Сона уже невеста. Что скажут добрые люди? Лучше бы ему уйти в саклю Чора.
– Э... – поморщился Данел и, вскочив на спину пошатнувшейся лошади, нетерпеливо вырвал поводья из рук супруги. – Я должен нарушить слово и выгнать гостя, да? Пусть свернет себе шею тот, кто бросит худое слово в окно моей сакли.
И ускакал охлюпкой в поле.
А Степан стучал молотком, вбивая гвозди в изношенные сапоги хуторян и одновременно вбивая в свою память осетинские слова, произносимые заказчиками. Он уже знал, что чувяки, которые чаще всего приходится шить сельским жителям, называются ДЗАБЫРТА, что хворостяной амбар, обмазанный коровьим пометом и глиной, в который он перебрался с наступлением теплых дней из уазагдона – комнаты, называется КЪУТУ. Почти по-русски – ЗАКУТОК. Он узнал также, что у Сона, старшей дочери Данела, нет ни туфель, ни ботинок, а у Дзерассы, ее подруги, есть и те, и другие, И конечно же, он догадывался, как страстно должна мечтать девушка о подобной обуви.
А вот и она – легка на помине. Идет с ведром в руке, прямая, гордая – не шевельнет корпусом. Поставь ей на голову чашу с водой – не прольет ни капли. Она немного щурится от бьющего в лицо весеннего солнца и хмурит тонкие вразлет брови – княжна да и только! Если бы не выцветшее от долгой носки платье да не чувяки с торчащей из дыр соломой.
– Да райсом хорз, Сона [10], —сапожник показал в проеме закутка ершик светлых волос, приветливо улыбнулся.
– Да салам бира [11], – ответила девушка, лишь на миг повернув закутанное платком лицо в его сторону.
У Степана перехватило дыхание при звуке нежного, мелодичного голоса. Он хотел еще что–нибудь сказать девушке на ее родном языке, но почувствовал, что запас осетинских слов иссяк.
– Подожди, Сона! – крикнул он по-русски.
Сона приостановилась, быстрым взглядом окинула пространство за околицей – не видит ли кто, как она разговаривает с мужчиной.
– Мне нужно у тебя с ноги мерку снять. Зайди ко мне.
У Сона гневно сверкнули глаза.
– Бессовестный!
И она быстро пошла к колодцу.
Мастер вздохнул, пожал плечами, воткнул в каблук сапога гвоздь, ударил по нему молотком, но промахнулся и попал по пальцу: «Ах, черт!».
В это время на ящик с инструментом упала тень. Степан повернул голову – в дверях стоял Чора, маленький, круглый, как головка сыра, на которую зачем–то напялили лохматую папаху. Он был не в духе: брови нахмурены, губы поджаты.
– День твой да будет добрым.
Хозяин мастерской поднялся навстречу гостю. Пожав руку, предложил обрубок-стул. Но Чора замахал короткими ручками:
– Не надо, не надо. Сам сиди, дорогой. Я вот тут буду сидеть немножко, – и Чора, подвернув полу затасканной до дыр черкески, уселся на горбатый порожек.
– Почему такой сердитый? – поинтересовался хозяин закутка!
– Э... – отрешенно махнул гость рукавом черкески. – Друг обижал очень, чтоб ему зарезали собаку на его поминки.
– Это кто ж такой, Тимош Чайгозты, что ли? – высказал предположение сапожник, наблюдая краем глаза за выражением лица у собеседника.
– Воллахи! – удивился Чора. – Ты, Степан, наверно, молотком не сапог бил, свою голову. Тимош мне такой друг, как тебе атаман Отдела. Старый ишак Мате обижал Чора, вот кто.
– Что же он такое сделал?
– Он сказал: земля круглая и она асе время кружится, как колесо в арбе. Дурак, совсем дурак, – и Чора сплюнул через порожек.
– Почему же дурак? – возразил Степан. – Земля и вправду круглая и она крутится вокруг солнца.
Чора не ожидал такого поворота. Он изумленно похлопал ресницами, вглядываясь в лицо шутника русского и отыскивая на нем следы затаенной насмешки.
– У тебя тоже в голове кружил, да? – повертел он пальцем возле своего уха, затем ткнул им в сторону колодца. – Если земля кружится, почему колодец не кружится – всегда в той стороне стоит?
– Видишь ли, Чора...
– Э... видишь – не видишь, – поморщился Чора. – Рассказывать сказки будешь детям, а мне – лучше расскажи, что такое Государственная Дума.
Степан даже молоток отложил в сторону – так его удивил вопрос старика.
– А ты где слыхал про эту штуку? – спросил он в свою очередь.
– Мате говорил. К нему сын его сестры приезжал из Владикавказа, золотая цепь на груди. Такой же дурак.
Пробежав пальцами по частоколу разнокалиберных газырей, Чора выдернул один из них – не то ружейный патрон, не то кусок медной трубки, запаянный с одного конца, вынул из него газетный лоскуток, оторвал на закрутку, из другого газыря отсыпал щепотку махорки. Свернув цигарку, достал из третьего газыря кусочек трута и осколок кремня. Наложил трут на кремень, прижал большим пальцем, вытащил из обшарпанных ножен ржавый, обломанный на целую треть кинжал и привычным ударом высек из кремня искру.
– Да у тебя, я гляжу, не черкеска, а целый склад, – заметил Степан, прикурив вслед за ее владельцем от задымившегося трута.
Чора самодовольно выпятил грудь.
– В кармане носить – дырка будет, потерять можно. А газырь – хорошо: каждая вещь на своем месте. Вот посмотри, – Чора вынул еще один газырь, опрокинул на ладонь. Из него высыпались рыболовные крючки. – А вот смотри: иголка, нитка – берем, шьем, пожалуйста.
– Карандаш надо писать хапыр-чапыр бумагу? Бери карандаш. А вот здесь чего есть – совсем забыл, – Чора высвободил из матерчатого гнезда охотничий патрон восьмого калибра, отколупнул пробочный пыж, тряхнул на ладонь и зацокал языком от удивления: – Цэ, цэ! Какой старый, плохой кудыр [12], – он постучал себя кулаком с зажатым в нем патроном по лбу. – Лучше б моя мать родила ишака, чем меня, такую пустую голову.
