Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Купи лучше новый платок внучке, – сказал он с ласковой усмешкой, – а то как она в дырявом платке будет встречать своего Иссу?

Он повернулся и, сопровождаемый благодарными взглядами обеих женщин, побрел к Данелову жилью. Эх, судьба-злодейка! Почему не послала тридцать лет назад такого же гадателя красавице Настонке?

У Данела во дворе народу – как на нихасе в свободный от работы день. Тут и Дзабо Хабалов, и Терентий Хасиков, и Лыксан Джикаев, и Коста Татаров. Даже Бехо, этот нелюдимый, угрюмый домосед, приплелся сегодня к Данелу выкурить трубку и послушать свежие новости. Очень уж интересно рассказывает его русский постоялец про луну и про звезды, и про дальние страны. Такой молодой и так много знает! Что значит грамотный.

Гости сидят – кто на порожке Степановой мастерской, кто на опрокинутой вверх дном плетушке, а кто на задниках чувяков. Они дружно дымят цигарками, словно задались целью хорошенько прокоптить подвешенный в небе окорок солнца, и с вниманием слушают, о чем говорят хозяин дома со своим квартирантом.

Чора подошел к мужчинам, поздоровался, сел в сторонке на полу собственной черкески.

– ...Как бог захочет, так и будет, – доказывал Данел Степану, азартно жестикулируя руками.

– Бог–то бог, да не будь сам плох, – отвечал тот с улыбкой. – Бог тоже охотнее помогает тем, у кого денег больше.

– Чтоб свихнулся твой язык, ты плохо сказал. Нехорошо так говорить про бога, – нахмурился Данел, снова усаживаясь на обрубок дерева, с которого вскочил, чтобы легче было доказывать правоту.

– А ты хорошо говорил возле собора, – когда за кинжал хватался и хотел из отца Феофила сердце доставать? – съехидничал Степан, подмигивая хуторянам. Все засмеялись, зная, как вспыльчив бывает Данел Андиев.

– Поп-батька не бог. Он хитрый и жадный, его немножко пугать можно, – вильнул глазами в сторону Данел. – А бог – честный, добрый. Ему молиться надо, тогда хорошо будет.

– Разве ты молишься меньше других?

– Конечно, нет, а что?

– Почему же тебе бог не дал за твой молитвы таких овец, как у Аксана Каргинова, и такого дома, как у Тимоша? Почему ты ходишь в рваной черкеске, и дети твои едят просяной чурек, а не пшеничный уалибах ^[47]?

– Э, заладил: «Почему, почему?» Звенишь, как пустой кувшин, – поморщился Данел. – Так бог хочет, ему сверху видней.

– А почему он так хочет? Разве Тимош больше тебя работает?

– Зачем ему работать? У него батраков много. Я если б богатый был, тоже не работал.

Теперь уже засмеялись словам Данела: припер–таки молодого к стенке. Чора сочувственно посмотрел на своего русского приятеля: что ответит он Данелу?

Но русский лишь махнул рукой и полез в карман за махоркой. «На воде пальцем пишу», – пробурчал он сам себе под нос.

– Почему перестал говорить? Обиделся, да? – толкнул его локтем Данел. – Думаешь, Данел – во? – он постучал трубкой по пеньку, на котором сидел. – Думаешь, Данел не понимает ничего? Один ты умный? Они тоже понимают, – Данел описал трубкой полукруг в воздухе. – Тимошу надо башку резать – овец брать, вот ему отдавать, – ткнул трубкой в Коста Татарова, на черкеске которого бросались в глаза прежде всего бесчисленные заплаты. Даже трудно определить, то ли заплаты на черкеске, то ли черкеска на заплатах.

Степан усмехнулся:

– Эк у тебя все: резать да резать. Тоже мне палач нашелся. Зачем резать? Можно и так отобрать, если народ захочет.

– Народ, э... – махнул безнадежно рукой Данел. – Один думает так, другой не так. Одни плясать хочет, другой – плакать. Как сделаешь, чтоб все одинаково захотели?

– Вождь нужен, умный, смелый, чтобы другим указывал, чтобы пошли за ним.

– Думаешь, Чермен не смелый был?

– Кто он такой?

– Что? Чермена не знаешь? – удивился Данел.

– Расскажи про него.

Данел набил табаком трубку, не спеша затянулся дымом и стал рассказывать.

...Давно это было, еще до прихода русских на Кавказ. Жил в одном ауле сильный и смелый, человек. Звали его Чермен. Не было во всей Осетии джигита ловчее и благороднее его. И никого так не боялись алдары, как этого безродного кавдасарда ^[48]. Боялись и ненавидели. Зато бедняки в нем души не чаяли и готовы были идти за ним хоть в огонь, хоть в воду.

Однажды, вернувшись из далекого и славного похода, Чермен узнал, что богатые родственники разделили между собой фамильное добро, не оставив ему даже клочка земли под кукурузу и просо. – Как теперь жить будешь, сын мой? – заплакала бедная мать.

– Не плачь, нана, – обнял мать Чермен. – Мой плуг будет пахать ту землю, какую захочет.

В тот же день он выехал в поле и стал пахать самый плодородный участок непринадлежащей ему земли. Алдары плевались от злости, но не смели помешать ему, знали, как страшен в гневе богатырь Чермен, глядя на своего вожака, бедняки тоже запрягли быков в сохи и отправились пахать помещичью землю. «Проклятье! – заметались в бессильной ярости алдары, – этот оборванец разорит нас. Надо от него избавиться», и избавились. Заманили предательски на чужую сторону и убили...

– А ты говоришь: «Вождь нужен», – закончил рассказ Данел. – Сильный был Чермен и отважный, как лев, а шакалы-богачи все же загрызли его. И народ так и остался бедный, несчастный.

– Одной отваги мало для того, чтобы сделать народ счастливым, – возразил Степан. – Прежде нем отбирать землю у богачей, нужно разъяснить людям, почему они так бедны и кто в этом виноват. Поэтому не только один Чермен, а сотни его помощников-нукеров должны разъезжать по городам и аулам и учить бедных людей, как им бороться против алдаров. – Степан поднялся, собираясь пройти в свою каморку. – У меня есть книга, которую написал очень мудрый человек. Если хотите, я вам почитаю.

– Почему не хотим? Читай, пожалуйста, – откликнулся первым Коста Татаров. А все остальные одобрительно загудели.

И тогда к Степану подошел Чора.

– У меня тоже есть книга, вот посмотри какая, – вынул он из–за пазухи тетрадь в коленкоровом переплете.

У Степана подпрыгнули на лбу брови.

– Как она к тебе попала? – выпучил глаза от крайнего удивления.

Чора рассказал про встречу с юной казачкой и что из этого получилось:

– Очень красивая девка и злая очень. Книгу через плетень бросила. «Это тебе за пиво и кольцо подарок!» – крикнула и в степь бегом поскакала.

– Какое кольцо?

Чора потупился.

– Наговорил на меня? – прищурился Степан.

– Бери палку, бей старого дурака, – нагнул повинную голову Чора.

– Ладно уж... – вздохнул Степан, вспоминая разговор с Ольгой на дороге у кладбища и чувствуя, как сильнее застучало в груди от мысли о красивой и гордой терчанке.

– Уй, Чора! – вскочил с места Данел и крутнул кулаком перед носом неудачника-родственника. – Тебе, наверно, совсем отшиб мозги абрек своей палкой. Черт тебя дернул за язык говорить с Ольгой. Цэ, цэ! Какая хорошая девка. Когда, из станицы провожала, в арбу сало положила, яйца положила... Мм...

– Да ладно, Данел, успокойся. Зачем нам чужие девки? У нас своих, что ли, мало? – засмеялся Степан и раскрыл тетрадь. – Послушайте–ка лучше, о чем написал поэт:

Дети Осетии,

Будьте, как братья!

Встретим друг друга мы

Рукопожатьем.

С нами великое

Знамя народа.

К свету с победною

Песней похода!

К правде сверкающей

Смело шагайте!

Трусы, бездельники,

Прочь, не мешайте!

Слушатели переглянулись.

– Это кто же так хорошо сочинил? – изумился Коста Татаров. – И неужели в этих крючочках спрятаны такие красивые слова?

– Коста Хетагуров написал эти прекрасные стихи, твой тезка, – ответил Степан.

– Он нукер Чермена? – лукаво прищурился Данел.

– Ты угадал: он нукер вождя, имя которого – правда.

– А ты чей нукер? – поднялся с плетушки Бехо Алкацев.

– Я? – белорус рассмеялся, пригладил ладонью короткие волосы. – Я, братцы мои, сапожник.

Глава восьмая

Хороший дом у Тимоша Чайгозты. Не дом, а полная чаша. Все есть в этом доме, даже городская мебель. И хоть сам Тимош, когда нет в доме посторонних, предпочитает сидеть на нарах, как сиживали испокон веков его деды и прадеды, тем не менее он может усесться при случае и в мягкое кресло, подаренное в прошлую ярмарку моздокским купцом Неведовым.

Сегодня в этом кресле сидит его бывший владелец Григорий Варламович. Широко расставив обутые в шевровые сапоги ноги и откинув на мягкую спинку корпус пусть неладно скроенного, зато крепко сшитого тела, он удобно сложил на объемистом чреве тяжелые руки и сытно щурит на хозяина дома серые глазки.

– Мастер ты шашлыки готовить, – говорит Григорий Варламович и утробно икает, подтверждая тем самым, что похвала, изреченная в адрес съеденного шашлыка, чистейшей воды бриллиант, а не какая–нибудь банальная подделка.

– Очень рад, дорогой гость, что шашлык понравился тебе. О! Хасан – большой мастер. Этот чертов ногаец очень хорошо знает свое дело, – ухмыляется в ответ Тимош.

– Скажи–ка, Тимофей Александрыч, а он, этот твой Хасан, так же хорошо знает ногайские степи, как и поварское дело?

«Тимофей Александрыч»! Так Тимоша еще никто не называл. Даже пиевский старшина, человек с образованием, и тот зовет его просто Тимошем. Хозяин дома еще шире улыбается, его бритая голова покрывается испариной от огромного уважения к гостю и самому себе.

– Хасан знает буруны лучше, чем я – собственный двор. Хоть до Элисты, хоть до Каспия – все дороги знает, шайтан.

– А ты сам буруны знаешь? – усмехнулся купец.

– Немножко знаю. К Рудометкину разве не я тебя возил?

– Еще раз повезешь? – Григорий Варламович пытливо посмотрел Тимошу в самые зрачки.

– К Рудометкину?

– Там видно будет, – уклонился от прямого ответа Неведов.

– Может, сына лучше возьмешь? – предложил Тимош. Сам он не любил дальних поездок. – Микал – молодой, сильный. Хорошо буруны знает, и чутье у него, как у волка.

– Нет, Тимофей Александрыч, я предпочитаю матерых волков, а не прибылых. Дело ведь серьезное, коммерческое. Ты слущай сюда... – и гость подвинулся с креслом к самым усам хозяина, редким и жестким, как поросячьи брови.

В кунацкую вошла хозяйка дома Срафин. Она поклонилась гостю и, не поднимая глаз, обратилась к мужу:

– Наш человек, у меня сломалась машинка, совсем не хочет шить.

Тимош метнул в жену презрительный взгляд.

– Воллахи! – воскликнул он в ложном удивлении, – у нашей хозяйки всегда чадят дрова, когда в ее доме находятся гости. Могла бы подождать со своей машинкой.

– Ты забыл, наверно, отец наш, что Микал уезжает в казачий полк на смотр, ему нужны новые рубашки, – упрямо возразила Срафин.

– Я, что ли, буду чинить твою машинку?

– Прикажи позвать Данелова жильца, он, говорят, хорошо в машинах разбирается. Мырзагу Хабалову лобогрейку починил, стала как новая.

Тимош насупился: не нравится ему этот русский пришелец, нехорошие разговоры ведет он среди хуторян. Давно бы уже надо съездить в Пиев, к старшине доложить о подозрительном сапожнике, да все некогда за весенними работами.

– Скажи Гозыму, пусть позовет, – выдавил он из себя и отвернулся от супруги.

Вскоре пришел Степан. Увидев Неведова, сдержанно поздоровался и поспешил пройти за хозяйкой на женскую половину дома. Но не тут–то было.

– Гляди-кось! – вытаращил глаза Григорий Варламович, вставая из–за стола и устремляясь к знакомому парню. – Аль не узнал меня, Гордыня Бродягович?

– Меня зовут Степан Андреевич, – поправил купца вошедший.

– Те-те-те, – ударил ладонями себя по ляжкам Григорий Варламович и дружелюбно рассмеялся. – Ершист ты, Степан Андреевич, люблю таких. Значит, не соврал тогда, что на хуторе живешь. Ну, ну... Иди–ка сюда, садись рядком – поговорим ладком.

– Некогда мне рассиживаться, господин купец второй гильдии, – усмехнулся Степан.

– Язвишь? – снова засмеялся Неведов. – Ну, давай, давай. Я и сам язва порядочная. Говорил, что сапожничаешь, а сам машины чинишь.

– Это я между делом.

– А паровую машину можешь починить?

– Могу и паровую.

Купец гмыкнул, взял со стола чашку с чаем, отхлебнул и скривился.

– Тимофей Александрыч, – повернулся он к хозяину, – замени, ради бога, чем–нибудь поблагоприятственней. – Затем снова устремил на Степана умные серые глазки: А откуда ты ее знаешь, эту машину?

– Я на паровозе кочегаром три года работал,

– Чего ж ушел с паровоза?

– Нужда заставила. На фронте пулю получил в плечо, шуровать лопатой невмоготу стало. Ну, я пошел...

– Постой. Экой ты, братец мой, непоседливый. Что я тебе предложить хочу... Я за границей локомобиль выписал, так, может, пойдешь ко мне на просорушку машинистом, а? Тридцать рублей жалованья и все такое прочее. Шуровать лопатой не будешь, у меня для этого другие имеются.

– Это надо обдумать, – замялся Степан.

– Да чего там думать, – возвысил голос купец. – С твоим–то ремеслом в эдакой глуши жить. Ну как, по рукам?

– Подумать надо, – повторил Степан, уклоняясь от рукопожатия и намереваясь идти за хозяйкой.

– Ну, думай, думай, только недолго, а то другого найду! – крикнул ему вслед купец, беря со стола стакан с золотистым прасковейским вином. Выпил, провел ладонью по губам, подмигнул Тимошу: – Уважаю гордых людей, потому как сам гордый.

Голоса в уазагдоне стали стихать и вскоре сделались настолько неразборчивыми, что Микал счел дальнейшее подслушивание неразумным и отошел от раскрытого окна. Собственно, с него достаточно и того, что он успел услышать. Отец не сегодня-завтра уедет с русским купцом. Ясное дело: поедут в степь одурачивать ногайцев. Поездка продлится самое меньшее дней десять, а то и больше. Ну, что ж, судьба, кажется, сама идет навстречу Микалу. Он подошел к повозке приезжего. Сразу видно, подготовлена в дальнюю дорогу: кош над повозкой натянут из плотного брезента и закреплен основательно к стану на случай сильного ветра. Колеса на стане новые, добротные: ступицы в них дубовые, спицы ясеневые, обода вязовые, шины на ободах из толстого железа.

Заглянул внутрь фургона. Там – ящики, мешки, бочонок не то с вином, не то с водой. Поверх бочонка вылинявшая от солнца и дождей венцерада – брезентовый плащ. Интересно, что на этот раз затеял русский купец? В ящиках, по всей видимости, дешевая водка, а в мешках табак – самый ходовой товар у степных жителей! А что это вон там, между бочонком и мешками, сумка какая–то? Что в ней?

Люди, подобные Микалу, никогда не задумываются над вопросом: нравственно или безнравственно заглядывать в чужие кошельки. Косой взгляд на открытое окошко уазагдона, затем легкий, пружинистый толчок ногами о землю – и вот Микал уже кошачьим шагом приближается к брезентовой сумке с медными, позеленевшими от времени застежками. Кррак! Застежки разомкнулись, и перед глазами юноши радужно запестрели пачки... нет, не денег, а каких–то красивых бумажек с золочеными царскими гербами и вензелями на голубовато зеленом фоне. «Мануфактурная фабрика братьев Штымер и К°», – прочитал Микал затейливую буквенную вязь под раззолоченным двуглавым орлом на одной из них. Фу, дьявол! Думал, деньги, до того красивые бумажки. Значит, в мешках не табак, а мануфактура. «Наверно, гнилья какого–нибудь набрал старый мошенник – вот и хочет глаза дикарям-ногайцам ярлыками залепить», – догадался Микал, запуская руку в карман венцерады и выуживая серебряный полтинник. «Пригодится», – решил, пряча монету в собственный карман и спрыгивая на землю. Он хотел было пойти на кухню обрадовать Хасана предстоящей поездкой, но в это время в окно высунулась папашина голова.

– Зайди–ка в саклю, наш сын, – проговорила она на редкость доброжелательным тоном.

Микал вошел в дом, почтительно склонил голову.

– Завтра я уезжаю с русским в буруны. Вернусь не скоро. Смотри здесь хорошо за батраками, чтоб не ели даром хозяйский хлеб. Вернусь, пошлю сватов в Пиев. Дочь старшины хочу взять тебе в жены. В полк служить уйдешь – невестка в доме останется, может, внуком порадует.

У Микала при этом сообщении вытянулось и без того продолговатое лицо.

– Зачем так далеко ехать, баба? – глядя мимо морщинистого уха родителя, забормотал он. – Разве на нашем хуторе девушки стали горбатыми?

– Конечно, нет, – изогнул тонкие губы отец, что должно означать улыбку. – Девушки у нас красивы и стройны, дай им бог хороших женихов. Но для сына Тимофея Александровича Хестанова на нашем хуторе нет достойной пары.

– В сакле Данела Андиева старшая дочь уже невеста, – сын перевел взгляд с уха родителя на его ноги.

– В сакле Данела?! Этого нищего нахала? – выпучил глаза отец, рискуя уронить их на пол, и тотчас поубавил голос. – Гостя разбудим, если так будем свататься. Брось и думать об этой нищенке, у которой только и нарядов что одно платье ее покойной бабки. Я тебе возьму богатую и знатную жену.

– Но ведь у Сона предки тоже были из беков, – ухватился Микал за самый нижний сук генеалогического древа Андиевых.

– Это было так давно, что от княжеской фамилии остались одни лохмотья. Твоя Сона такая же княжна, как я наместник царя на Кавказе, да будет он жив еще много лет.

– Зачем мне богатая жена? Разве мой отец так беден, что не может купить платье для своей невестки?

– Чтоб тебя водой унесло! – начал сердиться Тимош. – Ты мне сын или, может быть, ты мой старший брат? Да ведь за старшинскую дочь я в три раза больше заплачу ирад, чем заплатил бы за твою нищую княжну, понял или нет? Мне уважение нужно. А какое уважение принесет мне родство с Данелом?

– Сона очень хорошая девушка...

– Воллахи! Видит бог, я терпелив. Неужели ты думаешь, я сделаю глупость только потому, что нашему сыну нравится какая–то босоногая девка? Пошел прочь, упрямый мальчишка, пока я не обломал о твои ребра новую палку, – и Тимош потянулся к лежащей на ковре увесистой трости с искусно вырезанной бараньей головой вместо рукоятки.

Микал по опыту знал, что у родителя в подобных случаях слова не расходятся с делом, и потому не стал задерживаться в его покоях, – «Ну, погоди, упрямый ишак! – совсем не по-сыновнему подумал он об отце, выходя из комнаты. – Моя тоже фамилия – Хестанов».

* * *

Недаром сказано: «На ловца и зверь бежит»; Микал не успел еще проделать и полпути к сакле своего юного приятеля Осы, как тот сам вынырнул навстречу из боковой улочки.

– Здравствуй, Микал! – крикнул он весело. – Почему злой такой?

– Здравствуй и ты, – ответил Микал. – А ты почему веселый?

– Не знаю. Мне всегда весело. Вчера было весело – мать хотела – шлепнуть мокрой тряпкой меня, а попала в сестру. Сегодня весело – у сестры утром заболел живот, и мне пришлось съесть за нее лишний кусок фыдчина. Вкусно – страсть! А завтра будет еще веселее.

– Почему ж завтра будет веселее? – заинтересовался Микал, и гневная складка разгладилась между его бровями.

– Ау, Микал. Ты совсем, забыл, что завтра Цоппай. Утром моя мать с сестрами снова носила молоко на то место, где ударила молния. Ты бы посмотрел, какая там молочная лужа ^[49]. Я хотел напиться, да старая ведьма Мишурат за ухо оттащила. Вон, погляди, красное до сих пор.

– А где сейчас ваши женщины?

– Чучело делают в сакле Андиевых. Вот бы бросить им в печную трубу ужа или хотя бы тыкву...

Микал представил себе, какое воздействие может оказать на обитателей сакли вид выползающей из печки змеи или расколовшейся на куски тыквы, и даже засмеялся от удовольствия. Любил он подобные проделки, когда был поменьше возрастом. Хуторяне доныне помнят случай, когда он ночью бросил в трубу новобрачным Кесаевым курицу с перерезанным горлом. Бедная тварь так остервенело хлопала крыльями, кувыркаясь и летая по сакле, что обезумевшая от страха невеста выскочила на улицу в одной нижней юбке.

– Тыква не пролезет в трубу, – засомневался Микал, – особенно, если эта тыква с моего огорода.

– Что? Тыква не пролезет? – выкатил глаза изумленный невежеством старшего собрата по печным проделкам Оса. – Да в нее даже я пролезу.

– Где тебе... – поджал губы Микал. – Хазби Каргинов, пожалуй, пролез бы.

– Твой Хазби в лисью нору побоялся лезть, помнишь? – обиделся Оса и презрительно плюнул сквозь зубы, – Давай на спор – пролезу в трубу.

Микал пошарил рукой в кармане, побренчал мелочью.

– Вот абаз ставлю, – показал он блестящий двугривенный.

В это время они подошли к сакле Осы. Мальчик с вожделением посмотрел на серебряную монетку, потом на трубу, торчащую из бурого камыша провалившейся местами крыши, и вздохнул:

– Мараться только не хочется, в ней сажи, знаешь, сколько...

Микал вынул из кармана полтинник, крутнул в воздухе. От удара ногтем он нежно звенькнул.

– Боишься, так и скажи, – ухмыльнулся взрослый обольститель и спрятал монету в карман. – Я бы на твоем месте рубаху снял, а потом помылся, только и всего.

– Давай деньги, – протянул руку Оса, а другой рукой стал расстегивать ворот своей рубашки.

– Держи, – Микал сунул ему в ладонь полтинник. – Только сначала проводи меня в саклю, не хочу, чтобы люди видели.

Операция по исследованию дымохода не заняла и пяти минут. Микал так и покатился со смеху, когда увидел юного приятеля вылезающим из печного зева.

– Клянусь Барастыром! – воскликнул он, утирая на глазах слезы, – ты похож на черта, который, если верить этому придурковатому Чора, возит солому, на моем покойном дедушке в Стране мертвых.

– Хорошо тебе смеяться, Микал, – обиделся измазанный сажей подросток. – Как теперь отмоюсь?

– Э... сажа не родимое пятно. Набери–ка в котле горячей воды.

Поливая из ковша на спину выигравшего пари мальчишки и натирая его вместо мочалки пучком ржаной соломы, Микал ворчал ему на ухо:

– Хотел бы я, чтобы мне каждый день давали по полтиннику да еще мыли теплой водой, как какого–нибудь алдара. Слышишь, Оса? Я говорю: может быть, еще раз спустишься по трубе?

– А чего... рубль дашь – полезу, – стрельнул из–под мокрых волос черными картечинами зрачков в своего благодетеля Оса.

– Три рубля дам.

Оса так и встрепенулся весь:

– Зачем тогда моюсь? Давай полезу сейчас, пока грязный.

– Нет, Оса, не сейчас и не в эту трубу, – помрачнел Микал и, продолжая поливать из ковша на спину новоиспеченного трубочиста, стал ему что–то нашептывать в черное от сажи ухо.

* * *

С каждым днем все выше горячее солнце. Под его животворными лучами как на дрожжах поднимается озимь. Хороша пшеничка! Зеленая, густая, сочная. Вот только дождя нет. Как прошла месяц тому назад гроза над степью, так с тех пор хотя бы тебе росинка упала на сухую землю. Ох, как надо дождя! Еще постоит неделю-другую такая сушь и, считай пропал урожай.

Все чаще и чаще собираются на нихас старики. Поглаживая седые бороды или постругивая ножами палочки, с надеждой поглядывают в безоблачное сизое небо и глубокомысленно покачивают папахами. «Воллахи! Плохо дело. Рассердился на нас Уацилла, надо что–то предпринимать».

Пока мужчины со свойственной им нерасторопностью бездеятельно вздыхают на своем кургане, женщины не теряют времени даром. На мужчин понадеешься – без хлеба останешься. Поэтому они уже третью неделю подряд поливают молоком священное место, куда грозный Уацилла попал в прошлую грозу огненной стрелой. Это очень хорошая жертва – по бутылке молока от каждого двора в день. И нужно быть просто неблагодарным обжорой и несусветным скрягой, чтобы за такое жирное молоко не заплатить обыкновенной дождевой водой. О, женщины – тонкие психологи! Они знают, что даже у святого должна заговорить в конце концов совесть при виде такого щедрого приношения. Нет, не отвертеться старику Уацилле от ответного дара. То, что и сегодня небо по-прежнему безоблачно, еще ни о чем не говорит. Имеющие силу и власть любят поломаться перед теми, кто у них в зависимости это все знают. Да и праздничный ритуал не соблюден до конца. Ну, зачем бы женщины обливали друг друга водой, если бы шел дождь?

А так, вы посмотрите, какие веселые улыбки расцвели в это прекрасное весеннее утро на лицах обычно серьезных, занятых ежечасно нелегким трудом хуторянок. Как преобразились эти лица: помолодели, похорошели, зарумянились. Словно кто–то невидимый, очень добрый, умыл их в свою очередь жертвенным молоком и разгладил ласковыми пальцами преждевременные скорбные морщинки – следствие постоянной заботы о насущном куске хлеба. Даже у старух сегодня какой–то неземной радостью светятся их давно уже подернутые дымкой равнодушия глаза.

– Цоппай! О, Цоппай! – выкрикивают хором женщины, следуя за крестообразным чучелом, сооруженным из палок и старого платья, которое несут «за руки» Даки Андиева и ее подруга Фатима.

Вот толпа приближается к очередному двору. Из сакли выходит хозяйка с двумя ведрами воды, одета она чисто, но более чем просто. Эта несвойственная женскому полу скромность в праздничных нарядах станет понятной тотчас, как только участницы процессии схватят ведра и бесцеремонно окатят водой самое хозяйку и всех остальных, кто подвернется под руку. Визг, хохот, крики. Сопровождающие взрослых ребятишки прямо–таки стонут от восторга. Сверкают на солнце радужные брызги. Сверкают белозубые улыбки. Сверкают опьяненные безудержным весельем глаза молодых и пожилых проказниц. Сегодня – Цоппай! В этот день не только разрешено, но и положено смеяться, петь, кричать и как можно усерднее обливать водой друг друга. На счастье. В сторонке под плетнем сидит Дудар Плиев с подростками. О чем–то им оживленно рассказывает. Он исподтишка оглядывает приближающуюся толпу. Еще есть время спрятаться, но парень делает вид, что зазевался: пусть обольют его водой. Тем более, что готовится совершить этот освежающий акт его кареглазая Надеж вместе с красавицей Сона Андиевой.

А девчата и рады стараться: с хохотом, с криками опрокидывают полные ведра на молодецкую голову. До чего же приятно хоть раз в году выплеснуть вместе с водой накопленную веками обиду, на это деспотичное, самодовольное существо – мужчину.

Тем временем удостоенная внимания карнавальной процессии хозяйка дома в ответ на прохладительный душ выносит из кабица и высыпает в общий мешок чашку муки, ячменя или проса. Ведь надо же из чего–то сварить пиво и брагу, а также приготовить пищу для праздничного пира.

* * *

Прошло несколько дней. В пятницу собрались женщины на лужайке, буйно поросшей спорышем и ромашкой. Каждая хозяйка принесла и положила на разостланные по траве скатерти – три уалибаха, три пышки, вареного петуха, бутылку или графин пива.

Чинно расселись вокруг импровизированного стола. Малыши, словно пронырливые воробьи, уставились жгучими глазенками на вкусные вещи и ждут удобного момента, чтобы незаметно от взрослых стянуть кусок пышного пирога.

Старшая стола, наполнив стакан, предложила тост:.

– О боже, золотой Илья! Тебе мы молимся. Дай нам дождей, чтобы хлебом и скотом были богаты мы. Кто горд своим хлебом и скотом и кто, будучи здоровым, ел их на свадьбах и кувдах, того сделай нашим товарищем.

– Оммен!

Выпили. Закусили. Сунули малолетним участникам торжества по куску пирога и курятины. Теперь можно обратить внимание и на мужей. Сидят, бедняги, в сторонке, строгают палочки – до того заняты важным делом, что даже не замечают пирующих жен.

Послали на мужской курган представительниц, с графинами араки и двумя вареными петухами в руках. Поклонились представительницы, попросили суровых супругов:

– Скажите «оммен» нашей жертве.

Мужчины приняли дар, словно одолжение сделали: на что не пойдешь ради всеобщего блага? Пропустили рог по кругу – повеселели лица, окрепли голоса. Пропустили по второму – послышались шутки, смех, двусмысленные реплики в женскую сторону. Хорошее, конечно, дело затеяли бабы. Но разве сравниться им в принесении жертвы с мужчинами? Подумаешь, покапали молоком на святое место да по стаканчику пива выпили. Хе! Разве ж это жертва? Вот когда мужчины станут жертвовать, так небу, станет жарко, и у святого Уацилла со лба ручьем польется пот на землю. Пожалуй, пора уже резать жертвенного быка для пира. Вот он стоит около людей, весь обвешанный пестрыми лентами. Не боится, шельмец, никого – привык. Еще бы! Никому не разрешается обижать священную, купленную на общественные деньги скотину.

Пора, пора делать каукувд. Нельзя надеяться на одних женщин. Да и арака выдохнуться может. Попробует такой араки Уацилла, плюнет и скажет: «Черта вам лысого, а не дождя».

Тем временем женщины кончили пировать и, отослав с детьми домой посуду, направились к колодцу.

Там хорошенько облили друг дружку водой, а кое-кого искупали прямо в колоде, из которой пьет домашний скот. Легкая тень пробежала по земле – это солнце спряталось за облачко. «Бог принял нашу молитву, будет дождь», – облегченно вздохнули женщины и, мокрые, разошлись по домам.

Давненько уже не было у Даки такого хорошего настроения. От выпитого пива хотелось смеяться и шалить, словно она не мать семерых детей, а шестнадцатилетняя проказница-ласточка, как ласково ее называл в те благословенные времена Данел.

– Знаешь что, Фатима, – шепнула она подруге, с которой вместе возвращалась с праздничного гулянья, – зайдем в мою саклю, У меня в бочонке осталось немного пива – очень вкусное. Посидим, поговорим. Наши мужчины губы аракой помазали – теперь будут горло драть на кургане до утра. А мне не хочется в такой день одной оставаться. Пойдем, а?

Фатима согласилась: всех дел не переделаешь, надо дать отдохнуть рукам хоть на праздник.

В сакле Андиевых – ни души. Даже маленького Казбека нет в люльке. Видно, утащила с собой на улицу оставленная дома за няньку двенадцатилетняя Вера. Ну что ж, тем лучше: никто не будет мешать задушевным разговорам подруг.

Женщины поставили на нары фынг, водрузили на него корчажку с пивом, уселись поудобнее и... не заметили, как высохли на них, облитые у колодца платья, как спряталось за горизонтом солнце и как пришла с пастбища корова.

Когда, наплясавшись на игрище, Сона вечером вернулась домой, то увидела мать крепко спящей на нарах. Она убрала фынг и пустую корчажку, накрыла подгулявшую родительницу лоскутным одеялом. «Спи, нана, – с нежностью подумала при этом, – когда вернется отец, я разбужу тебя» ^[50]. Затем, подоив корову и накормив прибежавших с улицы малышей, уложила их спать и сама, не раздеваясь, прилегла рядом с матерью – не проспать бы возвращение отца.

Грустно турчал сверчок под нарами. С окраины хутора доносился пьяный гомон мужчин. На сердце почему–то было тревожно. Неужели оттого, что Микал весь вечер не спускал с нее пронзительного взгляда, а рядом с ним вертелся этот одноглазый страшный Гапо с сабельным шрамом через все лицо и с нахальной ухмылкой на толстых губах. Удивительные истории рассказывают про него. Будто он абрек, но ни разу еще не попался стражникам – такой ловкий и удачливый. Никто не знает, чей он родом, где живут его близкие. Похоже, что близкие у него везде: в Осетии и Кабарде, на Ставропольщине и в Чечне. Если у вас пропал бычок, лучше всего узнать о его судьбе через вездесущего Гапо. Если Гапо не знает – никто не знает, и тогда лучше всего утешиться мыслью, что злосчастное животное провалилось, по всей видимости, под землю. Однажды у Афанасия Габуева пропало двенадцать голов скота. Целое стадо! Три дня искал пропажу хозяин, на четвертый обратился к Гапо: «Поищи ты, пожалуйста».