Терская коловерть. Книга первая.

Текст добавлен: 31 августа 2026, 16:30

Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

Жанр:

Историческая проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

– Полно, голубушка. Нельзя же весь век убиваться. Бог дал, бог и взял. Все мы ходим под его властью. Недаром сказано: «Без его воли и волос не упадет с головы». А ну, Ксюша, забегите в келью нашей затворницы, вытащите ее на свет божий, – улыбнулась она своей молодой цветущей подруге и, когда та скрылась в калитке, шепнула с гримасой отвращения на блеклом худом лице жене помощника пристава: – И чего он нашел в этой осетинской девке? Черна, глазаста, говорить не умеет...

– Разве поймешь этих мужчин, – шепнула в ответ Гликерия Фортунатовна. – Я думаю, это простое любопытство. Иногда ведь хочется кисленького...

* * *

Оса сидел в бричке н ждал хозяина. Сегодня ученик машиниста исполнял обязанности заболевшего кучера Тимошки и должен был отвезти Григория Варламовича на именины пристава. Вдруг его словно ветром сдуло с мягкого сидения: в открытые ворота въехал на коне Микал, его прежний приятель, которому он клялся с одноглазым Гапо в вечной дружбе и верности. Оса спрятался за колесо брички, наблюдая сквозь спицы, куда направится земляк. Теперь, когда друг стал кровником, лучше не попадаться ему на глаза.

Но Микал даже не взглянул в его сторону. Соскочил с коня, направился прямо к дому. На нем косматая горская шапка и серая черкеска с длинным кинжалом.

Что ему нужно у хозяина? Острое любопытство побороло страх. Оса перебежал двор, вскочил в сенцы и прижался ухом к двери, ведущей в комнаты.

Разговор шел о Степане. Из отрывков фраз, долетавших через обитую дерматином дверь. Оса понял, что машинист отправился во Владикавказ не за подшипником для локомобиля, а на «тайное собрание врагов престола».

– Мой приятель видел вашего машиниста в Осетинской слободке, а потом на Лысой горе, – говорил Микал, и в голосе его звучало раздражение.

– Ну и что с того? – отвечал ему насмешливо купец. – Я тоже вчера ходил на Осетинскую улицу, а сегодня поеду на Коску именины праздновать. Ну, ладно, ладно, не хмурься. Я и сам чую, что машинист мой с душком. Вот только почему ты с этим разговором ко мне, а не к приставу?

– Хотел сказать хорошему человеку, что пригрел он змею на своей груди. Помните, в прошлом году я тоже не к приставу, а к вам пришел вначале?

За дверью раздался хохот.

– Помню, будь ты неладен! – простонал сквозь смех Неведов, – Разорили вы меня тогда с приставом, чоп вам обоим в дыхало. У-ух, чисто разбойники, креста на вас нет. А вообще–то я люблю шустрых ребят. Давай–ка ради приятной встречи настоечки дерябнем, все равно сегодня пить придется. Вот только мастера терять жалко – золотые руки...

Голоса за дверью стихли. Оса плотнее прижал ухо к прохладному дерматину, надеясь еще что–нибудь услышать, но дверь вдруг так стремительно распахнулась, что он едва успел отскочить в сторону. Из нее так же стремительно вышел Микал. За ним, переваливаясь с боку на бок, как старый гусак, просеменил купец.

– Оська! – крикнул он, подбегая к бричке. – Куда ты подевался, сукин сын?

Оса выскочил из сеней:

– Я здесь, хозяин.

– За каким чертом тебя туда носило?

– За вами, хозяин.

Григорий Варламович очумело взглянул на подростка, плюнул и повалился на кожаную подушку экипажа:

– Давай, балабон, гони к дому начальника полиции.

«Арестуют Степана», – с тоской подумал юный кучер, беря в руки ременные вожжи.

* * *

Именины пристава справляли на Коске, под дикой раскидистой грушей, что росла на лесной поляне у самого Терека.

Пир был в разгаре. Граммофон с воодушевлением гнусавил разухабистую песенку:

«Нас никто не видит,

милая, вдвоем»

Подвыпившие чиновники и офицеры тянулись к румяным щекам своих партнерш масляными губами, что–то шептали им на ушко, отчего те стыдливо посмеивались, закрываясь веерами и ладонями. Шум, гам, пьяные выкрики, звон хрусталя.

– За здоровье нашего дорогого именинника Дмитрия Елизаровича – ура! Ура! Ура!

Именинник довольно улыбался. Он с царским величием принимал хвалебные тосты и с отеческой снисходительностью ухаживал за сидящей рядом Сона, которая в ответ на его заботу смущенно кивала закутанной в черную шаль головой: спасибо, мол. Ей было очень и очень неуютно в этой чуждой, непонятной компании. И зачем она разрешила уговорить себя поехать сюда? Как противны ей пьяные рожи, разглядывающие ее, словно диковинную вещь. И даже хохотунья Ксения ей сейчас неприятна за то, что так открыто, не стесняясь своего маленького, невзрачного мужа, кокетничает с городским головой и офицером-доктором.

Что–то кольнуло ее между лопатками. Сона обернулась и увидела за кустом Осу. В руках у него длинный ореховый прут. «Иди сюда», – поманил он пальцем. В это время кто–то предложил поднять бокалы за государя-императора, и Сона, воспользовавшись всплеском верноподданических чувств, незаметно выскользнула из круга пирующих.

– Ты что? – спросила по-осетински.

– Плохие новости, – шепнул Оса также на родном языке и рассказал Сона о том, что услышал за купеческой дверью.

– Ох-хай! – всплеснула руками Сона. – Надо скорей идти домой, может быть, он уже приехал.

Она тихонько зашла за другой куст, потом за третий. Слева шумит Терек, грызя макушки упавших в него деревьев. По его берегу вьется тропинка. Надо держаться ее: рано или поздно она выведет на дорогу, по которой ездят к мельницам. Ох, дура! Как могла согласиться ехать в лес с чужими людьми? Что скажет Степан, когда вернется домой? А может быть, его уже посадили в тюрьму? «Лагты дзуар! – взмолилась Сона мысленно. – Покажи, пожалуйста, дорогу домой».

Справа хрустнула ветка. Сона вздрогнула: что, если это дикий зверь?

– Не бойтесь, красавица, – раздался голос пристава, и из–за корневища поваленного дуба показался он сам с пьяной улыбкой на бледном лице. – Я не волк и не собираюсь съесть мою Красную Шапочку. Мы, наверно, идем к нашей бабушке?

– Я иду домой, – ответила Сона, опуская голову и закрывая лицо концом шали.

– Вас кто–нибудь обидел? – посерьезнел пристав, подходя к женщине и беря ее за плечо.

– Нет, – Сона сделала попытку высвободить плечо, – я хочу домой.

– Но вы ведь могли сказать мне о своем желании, и я бы распорядился отвезти вас на фаэтоне. Зачем же уходить тайком? Вы можете заблудиться в лесу или упасть в речку, – пристав взялся за другое плечо. – Где мы тогда будем искать наш степной цветок?

– Пустите меня, – сверкнула из–под платка глазами Сона. Но разогретый вином начальственный именинник оставил ее просьбу без внимания. Он еще крепче сдавил пальцами нежные плечи, приблизил к лицу Сона свое выхоленное лицо:

– Ты будешь первая дама во всем Моздоке. Я заставлю всех целовать край твоего платья. Я так люблю тебя, очаровательная женщина, – зашептал пристав.

– Пусти меня, грязный ишак! – вскрикнула Сона, что есть силы толкнув в грудь любвеобильного пристава, и побежала в лесную чащу. Пристав молча бросился за нею. Но не сделал и десятка шагов: кто–то лохматый и быстрый подскочил к нему сбоку и опустил на разгоряченную, вином голову тяжелую дубину. Пристав взмахнул руками и ткнулся лицом в разрытую дикими свиньями землю.

* * *

Степан спешил домой. Целую неделю пробыл в разлуке с женой. Бедная Сона! Все глаза, наверное, проглядела, его ожидаючи. Славная! «Анатомию» изучает, а сама букварь только что одолела. Темболат говорит, что у нее большие способности к учебе. Обещал после соответствующей подготовки устроить ее в Ростове на курсы сестер милосердия. То–то будет удивлен его друг, когда он расскажет ему о встрече с Сергеем. Этот Миронов – мужик с головой. Тогда дома у Сергея они долго говорили о грядущей революции. Сергей спрашивал о настроении казачества, интересовался его личной жизнью, подпольной работой.

– Смотрите только, чтобы ваша типография не провалилась, – предупредил на прощанье, – а то у меня однажды такое случилось.

– Кто–нибудь выдал?

– Да нет, провалилась в прямом смысле этого слова: рухнул пол в квартире прямо в подвал.

– У нас не провалится, – рассмеялся Степан. – В Успенском соборе пол крепкий.

– Значит, вам сам господь-бог помогает, – улыбнулся Миронов, провожая гостя за порог своей квартиры.

Из–за поворота показалась «родная хата». Вытянулась в зарослях бурьяна, прогнувшись тяжелой крышей словно животное с перебитым позвоночником.

Из калитки выскочил младший Завалихин, босой, в рваных штанах и с неизменным казачьим башлыком за голыми плечами. Степан пошарил в карманах, вытащил похожую на свечку конфету.

– На, джигит, гостинец, – протянул мальчугану. – А где тетя Соня?

Сенька благодарно шмыгнул носом.

– Ее нет дома, – сообщил он, нетерпеливо разворачивая дешевое лакомство.

– А где же она?

– Давече к ней богатые тетки приехали, те самые, что у вас были надысь, и увезли с собой на хваэтоне. Одна вот такая! – мальчик скривил губы, сморщил нос, вытаращил глаза и пропищал тонким голосом: «Нельзя, милочка, отказать господину приставу, он так хочет вас видеть на своем торжестве».

Степан досадливо потер ладонью подбородок и прошел в калитку. Старший Завалихин в тени сарая стругал рубанком доску. Увидев квартиранта, положил рубанок на верстак, обтер руки фартуком.

– Ну, брат, и загулял ты на стороне. Что значит на свободу вырвамшись. Я, бывалоча, когда помоложе был...

– С кем уехала Сона? – перебил хозяина Степан, пожимая его широкую ладонь.

– Да с этими... мадамами из господ. Сусмановича жинка одна, а другая – Драчиха, нашего околоточного баба, красивая, стерва... Да ты не переживай, вернется к вечеру. Дело молодое. И так цельную неделю со двора ни ногой. Ну как там в Капкае?

– Хорошо, горы кругом, – угрюмо ответил Степан и пошел к порогу.

– Слышь ты! – крикнул ему вслед Завалихин. – Тут еще какой–то джигит приходил давеча, тебя спрашивал и жинку твою.

– Какой еще джигит? – обернулся Степан.

– А шут его знает, – пожал плечами хозяин. – Молодой такой осетин в лохматой шапке и во-от с таким кинжалищем, – отмерил он руками в воздухе.

«Кто бы это мог быть?» – подумал Степан, проходя в свою комнату. На душе было досадно и тревожно; «Веселья ей захотелось», – упрекнул мысленно жену и тут же рассердился на самого себя: сам же просил, чтобы не избегала встреч с женами городских заправил. Эх, трудно совмещать любовь с политикой!

Он покурил, помял в руках брошенное на спинку кровати национальное праздничное платье и вышел на улицу. Солнце уже находилось по правую сторону рощи. Скоро вечер, а Сона все нет. Делать нечего, надо идти искать свою благоверную.

* * *

Пристав сидел у себя дома в кресле с мокрым полотенцем на голове и, по всей видимости, не был сколько–нибудь рад визиту молодого машиниста.

– А... Это вы, Степан э... Егорович, – поморщился он, что по его мнению, должно означать покровительственную улыбку. – Vae soti ^[82], как говорили древние римляне. А мы тут без вас славно повеселились. Даже, как видите, перехватил лишку, трещит окаянная...

Пристав вспомнил, как она трещала там, в лесу когда он очнулся под дубом и вместе с появлением на макушке огромной шишки заметил отсутствие в кобуре револьвера и золотых часов в боковом кармане. Он поднял тревогу. Мужчины бросились в лес, чтобы схватить нахального грабителя, но того и след простыл. Встреченный на берегу мельник рассказал, что видел, как переправлялся, стоя в каюке, на ту сторону Терека какой–то горец.

– Андреевич, – произнес вместо приветствия непрошеный гость.

– Что – «Андреевич»? – не понял пристав.

– Отчество мое Андреевич, – повторил Степан – Я пришел узнать, где моя жена?

Пристав удивился:

– Разве ее нет дома?

– Нет, ваше благородие.

– Странно. Неужели она заблудилась? – пристав схватил лежащий на столе колокольчик, нетерпеливо потряс им. В комнату вбежала прислуга:

– Что изволите-с?

– Сейчас же позови ко мне Драка и моего помощника!

Горничная, подхватив юбки, выскочила за дверь. А у Степана так и омертвело все внутри.

– Что случилось? – шагнул он к приставу. Еще не зная, за что именно, но он был готов задушить этого человека.

– Да вы не волнуйтесь, – поднялся с кресла пристав, отшвырнув в сторону полотенце, – Сона наскучил наш пикник и она тайком покинула общество. Я думал, она уже дома...

– Где это было? – еле сдерживая себя от гнева, спросил Степан.

–Да вы не волнуйтесь, – вторично попросил своего напористого гостя хозяин кабинета. – Совсем недалеко, на острове Коска. Я сейчас подниму на ноги всю полицию. Хотя, мне думается, что она просто засиделась у подруги. Знаете, женщины...

– У нее нет подруг, – бросил сквозь зубы Степан и направился к выходу.

– Куда же вы, Степан... Авдеевич? – Сейчас поедем вместе искать наш степной цветок. Не торопитесь, мой друг, Festina lente, как говорили древние римляне.

– А что это означает? – обернулся Степан.

– «Спеши медленно», – перевел знаток латыни, презрительно кривя тонкие губы.

– А я думаю, что сейчас больше подходит Periculum in mora, – зло усмехнулся малообразованный машинист.

– Что вы сказали? – удивился пристав.

– «Опасность в промедлении», ваше благородие. Так говорили древние римляне, – ответил Степан и хлопнул дверью.

«Каков мерзавец! – подумал пристав и нервно заходил по комнате. – Прикидывается простачком, а сам латынь знает и на тайные собрания ездит».

В дверях между портьерами показался острый нос прапорщика Драка.

– Господин капитан, по вашему приказанию...

Пристав нетерпеливо махнул рукой,

– Вы видели, кто сейчас вышел отсюда? – спросил он.

– Так точно. Это машинист Неведова господин Орлов.

– Это мошенник, а не машинист, большевистский агент.

Драк похлопал круглыми глазами.

– Прикажете арестовать, господин капитан? – выгнул он дугою узкую грудь.

Пристав поморщился, взялся за голову.

– Боже! Как мало у вас фантазии, Драк. Вы хоть знаете, что это такое? – вынул он из стола листок бумаги и протянул околоточному.

– Так точно, знаю, это прокламация.

– А кто ее отпечатал, вы знаете?

– Никак нет.

– «Никак нет, – передразнил начальник полиции своего подчиненного. – За что вам только жалованье платят? Вначале нужно найти вместо, где эти штучки делают, а потом уж арестовывать, понятно? Удвойте наблюдение за машинистом и учителем. Кстати, зачем приезжал к последнему казак из Стодеревской?

– Яйца привозил, господин капитан.

– Какие яйца?

– Куриные. За лекарство какое–то привез господину Орлову.

* * *

Третий день идут поиски пропавшей Сона – и никаких следов, словно в воду канула. Где ее еще искать? Как жить без нее? Степан совсем пал духом. Почернел лицом, сгорбился, словно придавленный непосильной ношей.

– Не надо так убиваться, лаппу, будь мужчиной, – успокаивал зятя Данел, прискакавший из хутора вместе с Чора сразу же по получении известия. У него самого провалились глаза от усталости и горя. – Оса говорит, что в лесу на начальника полиции напал абрек. Мельник тоже говорит, видел горца в лодке. Клянусь солнцем, это Микал, хестановский щенок, увидеть бы старой Срафин его с кинжалом в груди. Я завтра поеду в горы и зарежу его, как паршивого барана, не будь я Данелом Андиевым.

Степан покивал головой, с тоской взглянул на тестя.

– Клянусь стрелой Уацилла, ты, Данел, говоришь совсем как маленький ребенок, – проворчал Чора. – Разве можно тебе идти в горы? Все равно что к тигру в логово. Старый Чора пойдет искать Сона.

– Воллахи! – вывернул глаза на своего родича Данел. – Мой брат, наверно, думает, что он сильнее тигра или заговорен от пули. Ведь Микал не только мой, но и твой кровник. И ты можешь так же не вернуться оттуда живым.

– Я даже из Страны мертвых вернулся, – выпятил грудь Чора. – Ты только дай мне, ма хур, вот эту книжку, – обратился он к Степану, беря со стола учебник по анатомии.

* * *

Ольга вышла из сакли. Положив на плечо кумган, направилась к роднику, что пробивался тонкой струйкой из горы сразу же за аулом. Возле него сегодня оживленнее, чем когда–либо. Казалось, у всех женщин кончилась разом вода в саклях и они пришли сюда одновременно, чтобы пополнить ее запасы. Они сгрудились вокруг какого–то оборванного дервиша и, позабыв про свои кувшины и домашние дела, внимательно его слушают. У дервиша на голове грязная чалма, а в руках у него раскрытая книга.

– Святой коран так говорит: «Два светила стоят рядом с молодым звездом. Один стоит с одна сторона, другой – с другая сторона. Один – сонца, другой – месяц, – частил искаженными русскими словами дервиш, перемежая их не менее искаженными чеченскими, и его голос показался Ольге знакомым. Она подошла поближе. Окружавшие старика чеченки встретили ее презрительными гримасами: гяурка рыжая!

– Погадай мне, – сказала Ольга оборванцу-оракулу, нисколько не смущаясь косыми взглядами закутанных в платки недоброжелательниц. В это время на дороге показался всадник, и они, похватав свои кувшины, бросились врассыпную, словно горлинки при появлении ястреба.

Старик поднял глаза на говорящую по-русски женщину, и крайнее удивление отразилось на его круглом с редкой курчавой бороденкой лице. В следующее мгновенье он поспешно нахлобучил на лоб грязную чалму и зашевелил губами, делая вид, что читает книгу. Но Ольга уже вспомнила, где она слышала этот веселый голос и видела эти узкие, как у калмыка, глаза.

– Да бон хорз, Чора, – усмехнулась она, присаживаясь Перед стариком на корточки. – Как ты оказался здесь? И почему в чалме? Разве ты мусульманин?

Старик еще ниже склонился над книгой. Скосив глаза на подъезжающего джигита, проговорил вполголоса:

– Я не знаю тебя, женщина. Я бедный странник, добывающий свой хлеб гаданием и милостыней. Давай погадаю, если хочешь.

– Врешь, кунак, – засмеялась женщина, стараясь заглянуть в лицо собеседнику. – Разве не ты гадал Сюрке Левшиновой на моздокском базаре и разве не ты угощал меня пивом на Джикаевом хуторе?

– Ради бога, ради твоих покойников! – разоблаченный Чора умоляюще поднял руки. – Замолчи, пожалуйста. Вон едет сюда мой кровник. Если он узнает меня, я пропал.

Ольга оглянулась: к роднику приближался на коне Микал.

– Эй, наша женщина! – крикнул он, соскочив с коня и отпуская повод, чтобы конь мог напиться. – Ты очень долго ходишь за водой, а у меня еще не положены в хурджин лепешки. Оставь этого старого бродягу, он уже не годится в любовники.

– Я сейчас приду, – ответила Ольга равнодушным голосом. – Вот только кончит гадать мне этот почтенный человек. Подожди меня здесь, – шепнула она «гадателю» и, распрямившись, направилась к роднику.

– Ангелы святые да оберегут тебя от несчастий, красавица, – пробормотал ей вслед Чора и, поспешно вытащив из мешка молитвенный коврик, воздел к солнцу сложенные ковшиком ладони. – Бисмилля, аррахман, аррахим, – завел он гнусавым речитативом мусульманскую молитву.

* * *

Сона сидела на медвежьей шкуре и непросыхающими от слез глазами смотрела на горящие в очаге сучья. Жестоко посмеялся над нею святой Уастырджи, приведя ее из лесу не в дом на Фортштадтской улице, а в чеченскую саклю. Проклятый Микал! Схватил ее тогда в терских зарослях, бросил в каюк – не успела и ойкнуть, как очутилась на другом берегу Терека. А вот он и сам. Вошел в саклю, расставил ноги, небрежно кивнул хозяйке сакли: мол, выйди пока. Старая чеченка послушно поднялась с полу, пошла к выходу. Она привыкла подчиняться. С самого детства.

– Послушай, Сона, не будь глупой, – заговорил Микал как можно мягче. – Не надо упрямиться, все равно ты будешь моей, клянусь бородавкой всемогущего аллаха.

– Не смейся над чужой верой, Микал, бог не простит тебе, – взглянула сквозь слезы на своего похитителя несчастная женщина. – Лучше отпусти меня домой.

– Ха! Домой. Теперь твой дом здесь, а ты – моя жена.

– Побойся бога, Микал, у меня есть муж.

– Твоего мужа давно уже сожрали в лесу шакалы. Теперь я твой муж. Не упрямься, Сона. Я буду тебя очень любить. У меня много золота, денег. А какие наряды ты получишь, когда наконец образумишься. Таких браслетов, колец, бус из жемчуга не видела во сне даже жена наместника царя на Кавказе. Ну что тебе мог дать твой нищий сапожник? Пару самодельных чувяков. А я дам все, что только пожелаешь. Я наряжу тебя княжной. Ведь, недаром говорят, что дедушка твоего деда был беком. Ну, будь же умницей.

С этими словами молодой абрек опустился на медвежью шкуру, обхватил плечи княжеской праправнучки горячими ладонями. Сона брезгливо передернула плечами, вскочила на ноги:

– Не прикасайся ко мне, прошу тебя.

Микал тоже встал, скрипнул зубами:

– Воллахи! Правду говорят: «Если сердце не смотрит, то и глаза не видят». Ты посмотри хорошо на меня. Разве у меня кривой глаз или на спине торчит безобразный горб? Я молод, красив. Любая девушка с радостью назвала бы меня своим мужем.

– У меня есть муж, – упрямо возразила Сона, пятясь от надвигающегося Микала.

– Нет! Нет! Нет у тебя мужа! – заорал тот, больше уже не сдерживаясь, и снова схватил женщину за плечи. – Я убил его, слышишь? Убил, как бешеного пса, как ядовитую гадину! Теперь ты моя жена. Моя, понимаешь? – и он с силой бросил ее на нары.

– Пусти! Ради твоих мертвых, ради твоей любви! – вскричала Сона, извиваясь зажатым в кулаке вьюном.

– Я долго ждал твоей любви, клянусь богом, – прохрипел Микал, заламывая своей жертве руки за спину и ловя жадным ртом ускользающие в сторону губы. – Больше ждать не хочу.

Сзади послышался шорох. «Старая карга! Неужели приперлась?» – подумал Микал и скосил глаза в сторону двери. О, проклятье! В саклю входила не чеченка, в саклю входила бледная от ярости и презрения Ольга. И как она только узнала?

– Ступай вон, – процедила она сквозь зубы.

Микал вскочил с нар, поправил сползший на бок кинжал.

– Ну что ты, Ольга, – сконфузился он, по-ребячьи переминаясь с ноги на ногу.

– Блудливый пес! Давно ли сулил мне золотые горы? Теперь другой сулишь? Как чечен, две жены иметь хочешь? Думаешь, спрятал в другом ауле, так я не найду?

– Эй, женщина! – вспыхнул гневом оскорбленный мужчина, – Клянусь, попом, который...

– Зря он не утопил тебя, как кутенка, – перебила его Ольга, – одной бы сволочью на свете было меньше.

– Я убью тебя!

– Попробуй, – Ольга вынула из–под шали руку с зажатым в нем револьвером и направила в лоб своему непостоянному любовнику. – Ступай вон. Там тебя твой одноглазый Гапо ждет, с Зелимханом надо куда–то ехать.

Микал, бормоча проклятия, словно ошпаренный, выскочил из сакли.

– Так вот ты какая, разлучница моя, – подошла к тяжело дышащей осетинке смелая казачка. – И чего он нашел в тебе?

Сона с невольной благодарностью и тревогой смотрела на свою избавительницу.

– Микал давно уже не дает мне покоя, – пожаловалась она, переходя на русский язык и краснея от стыда перед свидетельницей своего бесчестья.

– Да я не про него, – досадливо дернула бровью Ольга. – Степан, спрашиваю, чего нашел в тебе?

– Ты знаешь моего мужа? – удивилась Сона.

Ольга зло усмехнулась. Играя револьвером, продолжала пристально всматриваться в лицо соперницы.

– Убить бы тебя, змею подколодную, – прошептала она, словно размышляя вслух, – да только радости мало мне с этого. Погорюет да и позабудет, на другой женится, только и всего. А я хочу, чтоб он мучился, как мучаюсь я. И чтоб ты мучилась. И чтоб не было вам обоим счастья, как нету его у меня.

Сона с нарастающим изумлением и трепетом смотрела на вооруженную женщину, на ее искаженное ненавистью синеглазое лицо.

– Знаешь что, – продолжала между тем красивая незнакомка, – я отпущу тебя. И пусть твой муж иссохнет от ревности, глядя на тебя. Тебе повезло сегодня: не войди я сюда, ты была бы уже обесчещена. А кто поверит, что этого не случилось с тобой? Клянусь богом, я бы не стала мешать другому, но Микал – мой муж, и я не хочу, не хочу, чтобы ты дважды обворовала меня. Хоть и не люблю его, а все равно не хочу, слышишь? Сейчас Зелимхан собирается в дорогу. С ним уедет и Микал. Никто не помешает тебе уйти отсюда. Тебя проводит мой верный Бейбулат. Он придет за тобой вечером. Прощай. Да не забудь поставить в Успенском соборе свечку и помолиться за грешницу рабу божию Ольгу Брехову, казацкую дочь. Еще дядьке своему Чора спасибо скажи, ему пообещала отпустить тебя.

– Ты – Ольга? – вытаращила глаза Сона, делая шаг к казачке, о которой ей когда–то рассказывала подружка Дзерасса, терзая ревностью влюбленное сердце. Но та повернулась к ней спиной и, спрятав под шалью оружие, вышла из сакли.

* * *

Утомленный многодневными поисками пропавшей жены Степан спал у себя в комнатушке, когда его разбудил хозяин дома.

– Да проснись же, – гудел он ему в ухо, тормоша за плечо. – Там к тебе какой–то джигит приехал.

Степан уселся на кровати, плохо соображая спросонья, уставился в серое оконное пятно.

– Какой джигит? – спросил хрипло.

– А бог его знает. Обличьем на чечена смахивает. Сказал, очень важное дело.

Степан натянул сапоги, ссутулясь, побрел на улицу. Там, возле калитки, гарцевал на коне всадник.

– Зыдырастуй, – осклабился ранний гость. – Немножко разговор иест. Иди сюда близко.

Степан подошел, вглядываясь при неясном свете нарождающегося дня в смуглое лицо горца: может быть, связной от Неворуева?

– У тебя марушка пропал? – прищурился гость. – Я знаю, где он иест.

У Степана перехватило дыхание. Крупный озноб прошелся по его плечам: значит, жива его Сона, не утонула.

– Где?! – подался вперед.

– Здес, совсем близко, – снова улыбнулся чернобородый вестник радости. – Давай сто рублей.

Степан обалдело хлопал веками, с трудом вникая в суть сказанного.

– Сто рублей... – повторил он и побежал к калитке.

Горец на всякий случай привстал на стременах, готовый в любой момент дать тягу из этого страшного, наполненного казаками и солдатами города. «От радости с ума сошел», – решил он, не ослабляя поводьев.

Не прошло и минуты, как Степан снова выскочил на улицу.

– Вот держи, кунак, – протянул денежный комок всаднику. – Больше нету...

Всадник пересчитал деньги, скорбно вздохнул:

– За такой красивый марушка тридцать три рубля? Я его лучше себе возьму, у мина жена нету.

– Послушай, друг! – взмолился несчастный супруг, – Остальные я тебе после отдам, честное слово.

– Чесный слова, хе! – усмехнулся джигит. – Урус нету чесный слова. Полковник Вербицкий Зелимхана один на один драться звал, чесный слова говорил, а сам солдат прислал, ево стрелят хотел, – он немного помолчал, потом добавил на русский лад: – Э, где наша не пропадал. Аллах с тобой. Бейбулат никогда не был жадный человек. Иди на мост, забери свой марушка.

С этими словами всадник, дав коню шенкеля, поднял его на дыбы и с места пустил в карьер – только пыль заклубилась из–под быстрых копыт.

* * *

До чего же длинна Осетинская улица: идешь-идешь, а ей все нет конца. Степан прибавил шагу. Он бы припустил бегом, но мешают выгоняющие со дворов скотину горожанки. Наконец, улица уперлась в заросший кустами берег Малого Терека. Теперь некого стесняться. Степан, взмокший от быстрой ходьбы и волнения, выскочил на тропинку и дал по-настоящему волю ногам. Он бежал, не замечая, как хлещут его по лицу ветки тальника. «Господи, только бы не обманул!» – взмолился неверующий, выбегая на дамбу, круто уходящую от начала Алексеевского проспекта влево к терскому мосту.

– Ослабь подпругу, а то надорвешься! – крикнул ему в спину стоящий с лошадью у ворот постоялого двора какой–то озорной дед. Его поддержал лаем черный кобель с обрывком цепи на взъерошенной шее. Он погнался за бегущим человеком и едва не цапнул его зубами за сапог.

Справа шумел Терек. Он тоже бежал к мосту. «Давай, кто быстрее», – казалось, подмигивал он Степану водоворотом-глазом.

Степан вбежал на мост – никого. Неужели обманул лукавый чеченец? Прошелся по избитому колесами деревянному настилу, посмотрел из–под руки – никого. Только ворчит внизу, протискиваясь между сваями, богатырская река. Обманул чертов абрек! Сердце сжалось от тоски и обиды. Облокотился на перила, устремил взгляд на разгорающуюся за лесом зарю, задумался. Так простоял неподвижно полчаса, а может быть, больше.

– Наш мужчина!

Родной, самый нежный в мире голос! Степан обернулся, раскрыл объятия, прижал к груди любимое существо.

– Я люблю маму, – простонала Сона, и крупные слезы катились по ее впалым щекам.

– Живая! Ласточка моя, – Степан целовал мокрое от слез лицо жены и не стеснялся собственных слез.

– Я люблю тебя, наш мужчина!

Рядом протарахтела крестьянская телега.

– Эге ж, чертова худоба! – раздался с нее стариковский насмешливый голос. – До чего же любопытна тварюга. Хиба ж ты щасливых людей не бачила? Вот вмила б ты бигать, як бигае цей хлопец, и ты б догнала свое щастя. Но! Щоб тоби вытягнуться!

Свежий ветерок пронесся над Тереком и запутался в древесной листве. Из нее, словно разбуженная ветром птица, выпорхнула звездочка. Переливаясь голубым, искрящимся светом, она поднималась все выше и выше в оранжево-зеленое небо, возвещая всему миру о том, что скоро взойдет над землею солнце.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

notes

Сноски

то же, что святой Илья, дающий хлеб (осет.)

покровитель путников (осет.)

князей (осет)

мое солнышко (осет.)

дом (осет.)

брат (осет.)

ногайское прозвище скупого человека.

кладовая (осет.)

музыкальный инструмент (осет.)

Доброе утро, Сона (осет.)

спасибо за приветствие (осет.)

болванка, на которую натягивают шляпу (осет.)

мама, бабушка (осет.)

деревянная кружка (каз.)

повелитель ветров (осет.)

бог охоты (осет,)

хорошо (тур.)

массовый осетинский танец.

праздничный или воскресный день (белорус.)

деревянная затычка в винной бочке (каз.)

селение в Чечено-Ингушетии.

так на Украине и Кавказе звали русских из центральной России.

казачонок-допризывник (каз.)

добрый день (осет.)

Уча, учимся (лат.)

Желающего судьба ведет, нежелающего тащит (лат.)

хорош конь (осет.)

оружейный мастер из осетинского села Даргавс, славившийся изделиями подобного рода.

мягкая войлочная шляпа.

коллективная помощь (осет.)

осетинская знать, помещик (осет.)

непереводимое траурное восклицание.

Свое кольцо Ольге отдай (осет.)

жилая часть дома (осет.)

охотничья порода собак

пир (осет.)

папа (осет.)

слух, новость (осет.)

пирог с мясом (осет.)

плетеная корзинка (осет.)

ноговицы (осет.)

жертвенный пир (осет.)

густой суп из мяса и картофеля.

ремешок или шнурок в шароварах (каз.)

чызг – девушка (осет.)

двугривенный (перс.)

пирог с сыром (осет.)

дословно: рожденный в хлеву; отверженный (осет.)

у осетин моздокских хуторов было в обычае приносить жертву молоком Уацилле, чтобы тот расщедрился дождем в засушливое время года.

у осетин жена не смела ложиться спать, не дождавшись мужа.

канал, прорытый в степи, якобы по сумасбродному распоряжению наместника царя на Кавказе от реки Малки до места, где остановились без воды везущие его лошади.

Назад к карточке книги "Терская коловерть. Книга первая."