Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

– Так пусть идут эти почтенные люди и да хранит их в пути святой Георгий, мой тезка.

Полицейские почувствовали себя неуютно, оказавшись посреди враждебно настроенной толпы да еще лицом к лицу с такими подозрительно вежливыми молодцами с кинжалами, на поясах. Они растерянно затоптались возле того, которого собирались задержать.

– Что здесь происходит? – это к толпе подошел сам пристав, начальник полиции.

Околоточный щелкнул каблуками, весь так и замер при виде начальства.

– Господин капитан, вот они-с докладывают, – он ткнул оттопыренным локтем в сторону Неведова, – что этот... призывал народ к беспорядку.

Пристав подошел к Темболату.

– Фамилия?

– Битаров.

– Где служите?

– Учителем в церковно-приходской школе при новом, Успенском соборе.

– Docendo Discitur ^[25], – дернул щекой пристав, что должно было означать снисходительную улыбку. – И что вы здесь проповедуете, господин учитель?

– Я сказал вот этому пьяному типу в картузе, что он готов драть кожу со всякого, только и всего.

– Гм... резонно, но, я бы сказал, чересчур гротескно. Господа! – начальник полиции окинул глазами гудящую толпу, – прошу разойтись. Здесь не цирковое представление и, кроме того, вы можете опоздать на зрелище, более достойное вашего внимания. Атаман отдела полковник Александров уже подал сигнал к началу скачек.

Настроение толпы резко изменилось. «Да ну их к лешему! Что, отродясь пьяных торгашей не видали? Айда джигитов глядеть».

Толпа повалила к месту развития более интересных событий.

К приставу, угодливо улыбаясь, подошел Неведов:

– Христос воскрес, Дмитрий Елизарович.

– Воистину, – поморщился офицер. – Что это вы здесь затеяли, сударь?

– Развлекаемся во славу господа нашего, прости мя, грешного, – перекрестился купец в сторону собора. – А этот господин все испортил. Крамольные речи завел при народе. Я так думаю, что он анархист какой–нибудь.

– Ты тоже хорош гусь, знаю тебя, – погрозил пальцем пристав. – С Дремовым да с Дубовских о политике толкуете. Вот уж я доберусь до вас, до политиканов.

– Дмитрий Елизарыч! Как на духу, никакой крамолы. За царя-батюшку готов хоть сейчас.

– Ладно, ладно, – отмахнулся от купца пристав, поворачиваясь к осетинам-казакам. – Господа, вы опаздываете на состязания.

– Ничего, мы успеем, – улыбнулся тот, у которого при разговоре кривились губы.

Пристав нахмурился:

– Не играйте с огнем, господин Бичерахов.

Криворотый джигит приложил ладонь к сердцу: – Олимпийские игры не проводятся без огня, ваше благородие. Мы ждем нашего друга, только и всего.

– Идите, идите, – махнул пристав перчаткой. – Мы с господином учителем тоже идем на вашу олимпиаду. Вы любите скачки, э... как вас по батюшке? – повернулся он к Темболату.

– Темболат Тохович, – наклонил голову учитель. – Я предпочитаю горячие шашлыки, господин капитан.

– Смотрите не обожгитесь, – дернул щекой пристав.

* * *

Эх, как славно! Деревянный, с выщипанным хвостом и облезлой гривой конь стремительно несется по кругу под гнусавое нытье шарманки. На коне – Ольга. Глаза у нее азартно блестят, щеки полыхают румянцем. Рядом с нею на таком же рысаке-обрубке мчится Дзерасса.

– Гони шибче! – кричит Ольга хозяину карусели, исполняющему старым рассохшимся голосом фривольную песенку:

Что боишься ласки,

милая моя?

Подними–ка глазки,

обними меня.

Сам певец давно уже вышел из того возраста, когда на мужчину «поднимают глазки» представительницы противоположного пола. Он сутул и угрюм и на выкрик Ольги не обращает никакого внимания. Зато из толпы зевак кто–то подает ядовитую реплику:

– Гля, братцы, казак в юбке! Зараз она джигитовать начнеть! Зажмуряйтесь, православные, а то ослепнете!

Ольга не обижается на озорника, лишь хочет запомнить его лицо, чтобы не остаться в долгу и отбрить его как следует на очередном кругу, но все лица в толпе сливаются от скорости в одну полосу.

Отчего ей так весело? От яркого солнца и свежего ветра? Или от колокольного перезвона? А может быть, оттого, что где–то здесь прогуливается с дядей Кондратом этот сероглазый парень в заячьей шапке? При мысли о нем в Ольгиной груди необъяснимо сладко ворохнулось сердце: колдун проклятый! Взглянул вчера на нее своими буркалами и перевернул душу. А ведь совсем недавно она была уверена, что любит Пашку Шпигунова, младшего сына казачьего писаря, Интересно, сможет Шпигун выбить шашку из рук папаки? Где ему! За косы девок хватать – это он мастер. Хотя, чего душой кривить, джигитует Пашка на коне ловко и лозу шашкой рубит – на загляденье. Надо бы пойти поглядеть на скачки. Может и Степан там...

Но тут перед ее глазами мелькнула между деревьями знакомая заячья шапка, «В рощу за каким–то лядом подался», – подумала девушка, с нетерпением ожидая, когда деревянный конь, описав круг, снова вынесет ее к южной стороне карусели. Ну так и есть! Идет Степан по аллее, а впереди него с палкой в руке – учитель приходской школы Темболат Тохович, тот самый, что говорил на новогоднем вечере, будто казаки образовались из беглых мужиков.

Конь описал еще один круг, и Ольга на этот раз увидела невероятное: их гость-мужик держал в объятиях учителя-осетина. Жгучее любопытство овладело ею, потеснив даже на время вспыхнувшее чувством этому таинственному чужаку. Она сегодня же, нет, сейчас выяснит, в чем дело. Откуда он учителя знает, если приехал в хутор из какой–то Белоруссии и в Моздоке никогда прежде не был?

Ольга едва дождалась, когда остановится карусель. Схватив Дзерассу за руку, бросилась к роще, но тех двоих и след простыл. Мимо по аллеям шли гуляющие парочки, прячась в кусты сирени, гонялись друг за другом мальчишки, куда–то брел, пошатываясь, пожилой казак в широкой, как грачиное гнездо, папахе. Заячьей шапки нигде не было видно.

* * *

Вечером хозяева и гости сидели за столом, ужинали. Данел то и дело поглядывал на дверь: не покажется ли на пороге загулявший кум.

– Никуда он не денется, – успокаивал его Кондрат, обсасывая куриную косточку. – Небось, подцепила какая–нибудь краля, ну и того... дело молодое. Придет. Не теперь, так утром.

– И вовсе он ни с какой не с кралей, – не выдержала сидящая напротив Ольга и покраснела до корней волос, словно «кралей» была она сама.

– Ты его что, видела? – встрепенулся Данел.

– Видела, – нахмурилась Ольга. – Он с учителем-осетинцем куда–то подался.

– Ты, наверно, спутала его с кем–нибудь, дочка, да быть мне жертвой за тебя, – криво усмехнулся Данел. – Степан никого не знает в Моздоке, никогда здесь не был.

– Не спутала. Вот она тоже видела, – упрямо возразила Ольга и показала локтем на Дзерассу.

Тогда из–под икон «святого угла» раздался угрюмый бас хозяина хаты:

– Недаром сказано: «Своя родня по сапогам видна». Для энтова учителя давно уже веревка свита – языкаст больно и строптив. Про него отец Феофил говорил, что он безбожник и вольнодумец. Сдается мне, что ваш мужик из тех же квасов.

От этих слов всем стало неловко.

Кондрат было затянул песню о казаке, который «скакал зеленым всадником через кавказские края», но его недружно поддержали, и песня оборвалась на первом куплете,

«Не надо мне было говорить», – подумала с запоздалым раскаянием Ольга, выходя из–за стола и кланяясь отцу-матери за хлеб-соль. Не к добру повстречался ей этот кацап. Сердце-вещун подсказывало, что не сольются их жизненные тропки в одну дорожку. Недаром папаша невзлюбил его с первого взгляда. Да и девка у него на хуторе. «Ну и черт с ним!» – озлилась вдруг на исчезнувшего гостя. Что в нем такого? Из вечернего сумрака выплыло лицо Степана с открытым взглядом больших серых глаз и улыбкой на четко очерченных губах. «Колдун проклятый», – повторила про себя казачка и тяжело вздохнула.

Не пелось ей в тот пасхальный вечер с подружками на лавочке под акациями у соседки Матрены, не игралось в горелки на станичной площади возле церкви. В самый разгар веселья ушла и увела с собой Дзерассу.

– Ложись спать, меня не дожидайся, – сказала хозяйская дочь гостье и вышла из летней хаты.

В небе сияют звезды. Со стороны казачьего правления доносятся переливы гармошки. На базу вздыхает во сне старый бык Угус. Распустившаяся над плетнем верба кажется в темноте лохматой головой ведьмы.

«Во имя отца и сына», – перекрестилась Ольга и, осторожно пройдя по базу между лежащими коровами, вышла в огород. Там еще темнее, чем на дворе, но Ольгу уже ничто не могло остановить. Будь что будет, решила она, миновав огород и спускаясь по косогору к выгону, отделявшему большим полукругом станицу Луковскую от города Моздока.

Вскоре она вышла на дорогу, по которой луковчане возят зерно на байдачные мельницы, что стоят одна за другой на Тереке недалеко от городской рощи. Последняя чернеет впереди справа гигантским косматым зверем, который подмигивает отчаянной девке воспаленным глазом, – то полыхает факелом на Терском хребте газ из нефтяной скважины.

Будет ли конец этому выгону? Идешь, спешишь, спотыкаешься, а городские огоньки словно застыли на месте. Дорога давно уползла вправо, к роще. Ольга напрямик бежит к крайним домикам. Здесь уже не так страшно. Брешут собаки, слышны людские голоса. Кривыми переулками Ольга выбралась наконец на Фортштадтскую улицу, охватывающую город огромной дугою с юго-западной стороны, и только теперь облегченно вздохнула: нет, назад она выгоном не пойдет, лучше сделает крюк по основной дороге.

Ольга умерила шаг, боясь проскочить нужный ей переулок: кажется, там растет большая белолистка. Вскоре она подошла к кирпичному дому Дударихи, известной на весь Моздок торговки брагой, на квартире у которой жил учитель. Ольга тихонько подкралась к окну и заглянула в щель между занавеской и перекрестием рамы. Она не ошиблась – Степан находился здесь. Он сидел у стола боком к окну и что–то читал вслух. Ольга прислушалась:

У людей на горных кручах

раздается свадьбы гром,

а у нас лишь кот мяучит —

плачет, как над мертвецом, —

донесся к ней Степанов голос. «Стихи читает», – поняла Ольга. Она еще плотнее припала к стеклу.

– Чувствует поэт горе народа, – проговорил гость, повернув голову к хозяину, который, заложив руки за спину, прохаживался взад-вперед по комнате.

– Коста Хетагуров кровью пишет, – словно из–под земли прямо–таки дьяконским басом прогудел учитель над самым ухом Ольги. – Стихи запрещены цензурой и ходят в народе в рукописном виде. Возьми с собой эту тетрадку, почитаешь, а может и пригодятся, вернешь при случае. А сейчас послушай, о чем пишет «Казачья неделя». Ты–то у себя на хуторе газеты хоть видишь?!

Учитель подошел к столу, вытащил из–под книг газету, развернул ее.

– Любопытная статья. Вот, например, это место... – голос его зазвучал отчетливей. – «Теперь наступило время, когда армия должна доказать, что понимает порученное ей государем и отечеством дело – быть стражем порядка. Если армия сама пойдет не по тому пути, которому она обязалась присягой, то пропала наша родина, пропала могучая Русь...»

– Не надеются, значит, на армию, – вставил Степан.

– Вот-вот, – обрадовался учитель. – Но слушай дальше... «В среде России много инородцев, присоединенных в разное время силой оружия к России. Конечно, эти инородцы только и могут радоваться падению русского царизма и вместе с ними и отщепенцы – русские по рождению, но не по духу...» Понимаешь? Враги революции открыто признают, что «инородцы могут радоваться падению русского царизма». Следовательно, они могут не только радоваться, но и принять в свержении царизма самое деятельное участие плечом к плечу с русскими.

– Я–то понимаю, – усмехнулся Степан. – Надеюсь, для тебя это тоже не открытие, но Volentem ducun vata, nolentem rahunt ^[26], – перешел вдруг Степан на какой–то непонятный язык.

– Ну и произношение у тебя, – чуть ли не Цицерон, – поморщился учитель. – И, пожалуйста, не «vata», «fata». А вообще–то молодец, способности у тебя, знаешь, недюжинные, – не забыл уроков... Так куда меня тащит судьба?

– Ты только не обижайся, Булат, но, по-моему, ты устроился не хуже купчика в этой провинциальной глуши... Мягкие стулья, диван, халат турецкий. Не хватает только супруги, какой–нибудь купеческой дочери, и лакея в дверях.

– Какое отношение имеет диван к деятельности своего хозяина? – недоуменно спросил. Темболат.

– Располагает к успокоенности и благодати.

Учитель воздел к потолку руки.

– Клянусь аллахом, я поколотил бы этого человека, если бы не закон гостеприимства, – произнес он с шутливым пафосом, стремясь шуткой замаскировать обиду. – Ты учитываешь окружающую меня обстановку? Я же тебе говорил, в городе одни торгаши и мелкие ремесленники. Рабочий класс только в мастерских Загребального. В станицах – казачество, сам знаешь, что это за народ.

– Трудно, нет слов, – согласился Степан, – но не сидеть же сложа руки? Вспомни, что говорил Сергей: «Ни одного часа в бездействии». Что конкретно сделано?

– Я тебе рассказал в общем плане, а конкретно мне, например, удалось связаться с «Осетинской группой», – учитель снова зашагал по комнате, и Ольга не расслышала последних слов. Зато она явственно услышала за своей спиной чьи–то шаги.

– Ты что здесь делаешь? – раздался в темноте сердитый мужской, голос, и тотчас надвинулась на нее из проулка черная тень.

– Ой! – отшатнулась от окна перепуганная насмерть казачка и побежала прочь с резвостью дикой козы, поднятой с лежки охотником.

Степан был недоволен малой активностью Темболата и высказал ему это откровенно, но в то же время душу его пронизывала огромная светлая радость: он снова вместе со своим другом и учителем! Словно и не было двух лет разлуки, каторги и побега с нее в лютую сибирскую стужу. А как он добирался сюда сквозь бесчисленные рогатки сторожевых постов и казачьих разъездов! Хотел было податься сразу же во Владикавказ, чтобы через рабочего, адрес которого запомнил еще в томской тюрьме, разыскать друга-осетина, но на станции Прохладной поезд, на котором он ехал, оцепила полиция, и ему пришлось с риском для жизни оставить его и спрятаться в пакгаузе. Спасибо сторожу – сердобольной душе: не выдал властям предержащим. Несколько дней кормил-поил беглеца, а когда тревога улеглась, купил сапожный инструмент на базаре, и проводил в станицу Курскую, где живут казаки-украинцы, переселенцы из–под Киева, там, дескать, его никто не тронет. И подбивал бы беглый каторжник Степан Журко подметки к казачьим сапогам, если бы не стал проявлять к нему чрезмерное внимание (и не напрасно) атаманский сынок Иван Земцов. Пришлось уйти из станицы на осетинские хутора. «Туда наши казаки не больно охотно ездиють», – сказал ему на прощанье хозяин хаты, провожая темной ночыо в путь-дорогу.

За окошком послышался шум. Степан поднялся, приложив к бровям ладонь, вгляделся в темноту.

– Кто–то идет! – встревоженно повернулся к Темболату.

– Не бойся, это скорей всего богомаз из Стодеревской. Хозяйка говорила, что заходил днем, а я с тобой в это время в роще гулял, – успокоил Темболат.

Снаружи мелькнули костяшки пальцев, и оконное стекло задребезжало от легкого стука.

– Терем-теремок, кто в тереме живет? – раздалось веселое вслед за стуком.

Спустя минуту, гость, сопровождаемый хозяином, вошел в помещение. Взглянув на Степана, истово перекрестился на икону и обернулся к Темболату:

– Христос воскрес, господин учитель.

Темболат рассмеялся:

– Зря стараешься, Тихон Евсеевич. Знакомься: Степан Журко, мой товарищ по заключению, большевик.

– Тсс! – ночной визитер предостерегающе шевельнул указательным пальцем. – Не баси так. Я только что спугнул соглядатая.

Темболат со Степаном вопросительно посмотрели друг на друга.

– Девка какая–то заглядывала к вам в окно, – продолжал Тихон Евсеевич.

– Соседская Варька, наверное, – усмехнулся Темболат; – Любопытна до ужаса. Увидела вот этого красавца ну и...

– Не знаю, – пожал плечами богомаз. – А только вы поосторожнее, братцы мои, дабы не укатали нас с вами туда, куда уже и Макар не гоняет своих телят.

Он подошел к Степану; с видимым удовольствием пожал руку.

– Выходит, нашего полку прибыло? Весьма отрадно. О себе распространяться не буду, вот он обо мне знает больше, чем я сам. Зовут Тихоном. Малюю иконы стодеревским казакам.

– Вина хочешь? – обратился к нему Темболат, протягивая руку к стоящему на столе графину.

– Нет, – отмахнулся Тихон Евсеевич. – Я только что от Васи Картюхова. Напился с ним чихиря, аж в пузе булькотит. И черт его знает, с чего только терское казачество хмелеет и песни поет? В ихнем чихире одна лишь кислота уксусная. Уж по мне так лучше веселовская рачишка. Значит, вот какое дело... – он подсел к столу, прикрутил фитиль лампы, кинул внимательный взгляд на окно и, вынув из внутреннего кармана куртки свернутые рулончиком бумаги, протянул Темболату. – Я недавно из Грозного. Там состоялась конференция Терско-Дагестанского Союза РСДРП. О чем на ней говорилось, прочтешь в этих документах. Очень интересные. Ознакомишься и перешлешь кому надо в Святой крест. Собственно, из–за этого и пожаловал к тебе в гости.

Во все время разговора Степан исподволь разглядывал нового знакомого. Среднего роста, даже выше среднего. Сухопар. На вид лет тридцать пять. Глаза с лукавиной. Нос приличных размеров, про который обычно говорят: «на двоих рос». Руки жилистые, сильные. Таким рукам сподручнее держать слесарный молоток, нежели художническую кисть.

– Как дела в станице? – спросил Темболат у стодеревского гостя, когда тот закончил рассказ о своей поездке в Грозный.

– Дела известные, – особенно хвастаться нечем. Сам знаешь казачью психологию: хоть гол, как сокол, зато на поясе кинжал с серебряной рукояткой. Ты же Дениса Невдашова помнишь? Привозил меня к тебе прошлым летом, дохлый-такой, навроде нас с тобой, даже хуже. В хате у него одни ребятишки по лавкам мал-мала меньше, на базу шаром покати, а начнешь проводить параллель между ним и приезжим мужиком Иваном Бучневым, таким же бедняком, как он сам, скосоротится этак презрительно и процедит сквозь зубы: «Нашел с кем равняться, чоп тебе в дыхало: Иван кацап непутящий, а я потомственный казак терский. Мой дед...», и так далее. Вот и попробуй вбей в эту одурманенную вековыми предрассудками башку, что мужик Иван Бучнев ему более сродни, чем казак Евлампий Ежов, кровопийца и выжига.

– А Кондрата Калашникова вы знаете? – подал голос молчавший до сих пор Степан.

– Да ты сам откуда его знаешь? – удивился Тихон Евсеевич.

Степан коротко рассказал о встрече в моздокском соборе и ее последствиях.

– Видал? – подмигнул Темболату стодеревский гость. – Он не только с осетинами, но и с казаками уже связи налаживает...Что касается Кондрата, то казак он хоть и крепкого достатка, но без кулацких замашек. И честности притом необыкновенной. С такими еще труднее приходится: не узнаешь до последнего момента, друг он. тебе или враг. А это хорошо, что ты с ним познакомился и что он твоего Данела полюбил. Ну, прощайте, братцы мои, – Тихон Евсеевич поднялся с табурета, пожал собеседникам руки и ушел в ночную темень.

* * *

Вот уж истинно: «Зевнула собака, и муха в рот залетела». Степану прямо–таки не верилось, что на свете могут случаться подобные удачи. Приехал в церковь, а попал к атеистам.

– Ну, как наш богомаз? – вывел его из раздумья Темболатов голос.

– Сильный мужик, – отозвался он. – И, видать, грамотный.

– Да, кое-чему обучен, – согласился Темболат, пряча в бороде усмешку. – На алагирских курсах грамоту добывал.

– А что это за курсы?

– Рудники в одном горном ущелье. Я тоже там начинал свое образование.

– Он в твоей группе?

– Нет, в грозненской, но связан со мною крепко.

– А своих у тебя много?

– Не очень, но есть кое–кто. Ктитор, например. Член партии с 1895 года.

– Ктитор – это партийная кличка?

Темболат потряс толовой:

– Нет, он действительно ктитор и служит в нашем Успенском соборе.

– Толстый и лысый? – удивился Степан. – Вот бы не подумал.

– В жандармерии тоже пока не думают, – горделиво улыбнулся Темболат.

– У тебя, Булат, как я посмотрю, сподвижники все больше из церковной братии: богомазы да ктиторы. В таком случае принимай еще одного. Я ведь тоже духовного звания, – рассмеялся Степан. – Где ты его отыскал?

– Иннокентия? – уточнил Темболат. – В ссылке сошлись.

– За что был сослан?

– В церковном подвале оружие для повстанцев хранил.

Два серых черта промелькнули в глазах дотошного гостя.

– А отец Феофил не состоит у тебя в ячейке? – прищурился он насмешливо.

– Мой патрон скорее из ячейки монархистов, – серьезно отвечал Темболат, – но ты не смейся, у меня в группе не одни только псаломщики, есть и слесари. Вася Картюхов, Терентий Клыпа, Петр Самойлов – отличные ребята. Особенно Василий. У него уже в мастерских своя подгруппа.

– А чем занимается ктитор?

– Кеша продает свечки и листовки переписывает, у него превосходный почерк.

– Кто еще у тебя в ячейке?

– Собственно, они еще не совсем чтоб в ячейке. Георгий Бичерахов, осетин из Черноярской станицы.

– Это не тот, что с кривым ртом?

– Он. А ты как узнал?

– Видел возле рощи сегодня. Геройский с виду.

– Еще кто?

– Игнат Дубовских, Нюра Розговая, гимназистка. За правое дело пойдет, как Христос на Голгофу. Только экспансивна излишне.

– Как ты сказал?

– Ну... легко возбудима, несдержанна в проявлении чувств, горяча.

– С такими осторожнее надо. А эти два?

– Дубовских служит в Казначействе, демократ, но я бы сказал, с кадетским уклоном. Бичерахов – инженер, поборник «широкой демократии». Ненавидит монархию, но сам обеими руками держится за меньшевистскую теорию «чистой революции», без насилия и крови. Они с Игнатом два сапога пара, хотя и стоят на разных платформах.

– От таких бы подальше, – вздохнул Степан. – Помнишь «петухов» в камере? Раскукарекаются, бывало, какие они социал-демократы, верные слуги своего народа и как готовы за него пострадать, а зайдет в камеру кто из тюремного начальства, завиляют хвостами: мы–де сюда по ошибке попали, мы всегда выступали против вооруженного восстания. Недаром и фамилия у ихней предводительницы – Брешко-Брешковская.

– Зря ты так резко. Бичерахов и Дубовских в конечном счете хорошие товарищи. Я уверен, что рано или поздно они полностью станут на позиции большевиков. С ними только надо работать...

– Черного кобеля не отмоешь добела. Ну да поживем – увидим. Только, прошу тебя не называй меня своим друзьям-демократам, как нынче богомазу из станицы.

– Тихон Евсеевич – надежный человек, – вновь насупился Темболат. – Меня с ним познакомил Неворуев, а он–то знает...

– Это я к слову, не обижайся, – попросил Степан и полез в карман за кисетом.

А Темболат подумал про себя: «Как вырос он политически за эти два года, не узнать».

– Давай спать, пока мы с тобой не поссорились ради встречи, – предложил он, взглянув на часы, которые показывали далеко за полночь.

– Знаешь, а не пойти ли мне все–таки в станицу? Данел будет беспокоиться.

Темболат насупил брови.

– Не отпущу сегодня. Да ты впотьмах и дороги не найдешь. Утром скажешь Данелу, что подвыпил да в номерах Каспара Осипова и проспал до утра.

Улеглись рядом на кровати, но уснуть сразу не смогли.

– Митьку рыжего помнишь? – гудел из–под одеяла Темболат.

– Еще бы, – отвечал Степан.

– Когда меня отправляли по этапу, он мне шерстяные носки подарил. «Бери, – говорит, – астроном (помнишь, меня так в камере звали за то, что читал вам лекции по астрономии?) В Иркутске зимой такой морозяка, что ты, южный человек, без теплой одежи в два счета загнешься». Добряк. А Сергея не встречал больше?

– Нет, не пришлось...

И снова перед глазами друзей общая камера в томской перевалочной тюрьме-крепости и широкое, слегка тронутое оспой лицо Сергея. «Это меня в детстве цыплята поклевали, очень я, видать, сладкий был», – шутил он позже. А в первый день своего заточения весело и энергично перезнакомился со всеми обитателями камеры и предложил следующую программу деятельности:

– У вас тут застой и унынье. С таким настроением можно жить только в монастыре, а в тюрьме – не годится. Предлагаю: первое – переизбрать редколлегию журнала «Тюрьма», дабы внести в его содержание дух оптимизма и веры в окончательную победу рабочего класса; второе – с завтрашнего дня, нет, с сегодняшнего приступить к учебе. Нельзя, товарищи, терять ни одного часа времени в бездействии...

– А я тебя знаю! – перебил новенького рыжий парень, подходя к нему с дружеской улыбкой на веснушчатом лице. – Тебя Сергеем зовут. Ну, спасибо, браток. Если бы не ты тогда со своими ребятами, всем бы нам крышка.

– Когда? С какими ребятами? – удивился названный Сергеем:

– Да в этом... Управлении дороги. Там еще митинг был. Ну, когда черносотенцы подожгли нас со всех сторон и стреляли всех подряд, вспомнил?

– Теперь вспомнил, – улыбнулся Сергей. – А ты как туда попал?

– Знакомый студент Васька Шумилов – может, встречал когда? – затащил меня туда на митинг. Убили его, гады... А ты молодец, здорово шпарил в окно из нагана.

– Постой, постой, – обрадовался Сергей. – Я, кажется, тебя тоже помню. Ну да, такой же здоровый и... – он замялся, стесняясь произнести слово «рыжий». – Это ведь ты тогда пьяного мясника по голове...

– Табуреткой жвякнул? Я, а кто же. Митькой меня зовут. Я из Омска. Возле Культур-технического училища живу. А ты видать, здешний, томский?

– Здешний, российский, – весело блеснул зубами Сергей. – За что посадили?

– За книжки. Нашли у меня при обыске. Хоть бы мои были, а то – Васьки-покойника.. Я их даже не читал вовсе. Раскрыл одну, а там: «социализм», «диктатура пролетариата» – все какие–то скучные слова. Вот я про Шерлока Холмса читал, так...

– Скучные, потому что непонятные. А чтобы слова стали понятными, учиться надо. Господин надзиратель! – подошел Сергей к дверному «волчку», – вы не могли бы нам принести учебник ну... хотя бы по астрономии.

– Такого не имеется, – проворчало за дверью. – Святое писание, ежли желаете, могу принесть.

– Писания не надо, – рассмеялся заключенный. – Мы ведь, папаша, атеисты.

– Так что с того, что артисты, – возразил надзиратель. – Мово кума Матвея брат тоже служит в этих самых, а как задает про жития святых расписывать – аж слеза прошибает. Ну, глядите сами, не надо, так не надо, – отверстие в двери захлопнулось. Однако прошло минут пять и оно вновь открылось. Тот же голос сообщил:

– Принес книжку. Може сгодится? Осталась тут в одиночке после такого же сицилиста, в расход нынешней ночыо отвели, царствие ему небесное – тоже ведь человек.

После этого сообщения в замке недовольно проскрежетал ключ, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась короткопалая рука с зажатой в ней объемистой книгой.

– Во какая. Про капитал написано, – потряс ею надзиратель. – Хозяин–то ейный, царство ему небесное, тоже, как вы, из этих самых был, а вот на тебе: капиталом интересовался. Видать, образумился напоследе, – он вздохнул и со скрежетом повернул ключ в обратную сторону.

Молодой заключенный открыл титульный лист книги, в глазах у него отразилось изумление.

– Товарищи – проговорил он, с трудом сдерживая смех, – да ведь он нам «Капитал» Маркса принес!

В тот же день Сергей прочитал первую лекцию по марксистской теории, посвященную анализу товара – экономической клетки капитализма. Начал он довольно бойко, но при изложении основного материала забрался в такие философские дебри, что если бы не Митька рыжий, неизвестно, как бы он из них выбрался.

– Слушай, Серега, – перебил преподавателя Митька, – зачем ты нам о каких–то сюртуках толкуешь? Для чего мне знать, что дороже, сюртук или холстина? Я в купцы не собираюсь. У меня во сюртук, в полосочку, – он потянул полу арестантского халата. – Давай лучше поговорим, как с гадами бороться.

– Не торопись поперед батька в пекло, – подмигнул ему лектор. – Дойдем и до этого вопроса, нам времени не занимать. Итак, продолжим... «Для сюртука, впрочем, безразлично, – говорит Карл Маркс, – кто его носит, сам портной или заказчик портного...»

– Сюртуку–то все равно, – снова подал реплику Митя и шмыгнул веснушчатым носом. – А мне лично нет. Я бы всем гадам в сюртуках с удовольствием набил морду.

– С такой дисциплиной, как у тебя, – заметил на это Сергей, – нам будут морду бить, а не мы им. Поэтому слушай и не мешай занятиям, – он немного помолчал и с улыбкой развел руками. – Конечно, трудно дается сия премудрость без достаточной подготовки. Я и сам не силен пока в политэкономии, но не в этом дело. Главное – мы учимся, а не скулим подобно авторам некоторых упадочнических статей. Борьба не окончена. Она только разгорается. И в этой борьбе победим мы!

Глава пятая

Поезд стоит на какой–то большой заснеженной станции. Перед вагоном суетятся пассажиры. Носятся с чемоданами туда-сюда носильщики. Раздается первый удар вокзального колокола – отправление. Скорей бы! А то вон шагают вдоль перрона три жандарма. Не дай бог – сюда. У Степана гулко частит сердце. Надо разбудить Темболата. Он лежит на верхней полке. В головах у него вместо подушки узелок с типографским шрифтом. До чего же тягучие минуты, словно деготь на морозе. А жандармы все ближе, ближе. Похоже, что ищут нужный им вагон. Жандарм в середине не кто иной, как стодеревский богомаз. Третий удар колокола. Почему же не отправляется поезд? Колеса, что ли, примерзли к рельсам? Колокол звучит в четвертый, пятый раз и вдруг начинает звонить часто-часто. К нему присоединяются голоса других колоколов, и вот уже целый благовест звучит над таежной станцией. А поезд продолжает стоять, и жандармы продолжают идти.

– Булат, вставай скорей! Жандармы! – трясет Степан за плечо спящего друга и просыпается весь в холодном поту.

– А? Где? – вскакивает Темболат и в следующее мгновенье облегченно отдувается: – Фу-у... чтоб тебе живому быть сто лет, напугал до смерти.

В комнате уже светло. На стене розовеет полоска прорвавшегося сквозь занавеску солнечного Луча. За окном – пасхальный перезвон колоколов.

– Приснится же такая чертовщина, – покрутил головой Степан и сбросил с себя одеяло. – Данел, небось, уже посылает проклятья на мою голову.

– Никуда не денется твой Данел, – пророкотал Темболат, вставая вслед за товарищем с кровати. – Подождет.

– Все равно поздно уже, а мне еще кое–что купить надо, – вздохнул Степан, снимая с гвоздя полотенце,

– А что ты купить хочешь?

– Да так. – замялся Степан, – по мелочи.

– Сегодня не купишь: все магазины и лавки закрыты – праздник ведь.

– Эх, черт! Я и забыл, совсем вылетело из головы.

– А что нужно купить? Если важное, то у меня тут есть знакомые торговцы.

– Очень важное, друг Тема, – улыбнулся Степан, но улыбка вышла ненатуральная. – Кольцо обещал привезти одной женщине, очень просила.

– Она уже в возрасте, эта женщина? – скрывая усмешку в бороде, поинтересовался Темболат.