Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Вечер зимний, непогодный.

По ущельям и горам

ветерок свистал холодный,

шел дождь c снегом пополам.

Данел до того правильно выводил все песенные рулады и так четко выговаривал казачьи слова, что Кондрат с Силантием многозначительно переглянулись: казак да и только!

Там на берюжке холмистом

путь-дороженька была,

по холмистой, каменистой,

извиваяся, вела.

Песня не ахти какая складная. И содержание у нее не очень богатое. Едут на пост где–то на турецкой границе братцы-казаки. Свищет холодный ветер, мелькают черные бурки и белые башлыки. Неуютно... Но вот догоняет их гонец с приказом.

Он догнал и передал,

Чтобы Плиев с сотней разом

Шестатинский пост забрал.

И дальше, через несколько куплетов: —

...Турки все небрежно спали,

им не снилось про войну,

а проснулися —узнали:

очутилися в плену.

Командир наш славный Плиев

с них оружье посымал.

Малама же их, злодеев,

как баранов, в плен погнал.

Вот и весь смысл песни: напали казаки на сонных «злодеев» и погнали в плен.

Но почему заблестела в глазах Кондрата слеза, а у невозмутимого Силантия задрожал голос? Значит, трогало что–то в этой песне суровую душу казака. Не мелькающие ли бурки и башлыки среди хлопьев снега и дождевых струй наводили поющих на грустную мысль о вольной с виду, но собачьей по своей сути жизни казака-воина, в любую минуту готового бросить родных и отправиться на войну в далекую туретчину?

– Где ты, брат Данила, этой песне выучился? – с нескрываемым изумлением обратился Кондрат к осетину после того, как участь любивших поспать турок была решена. – У вас вроде так и не поют.

– Ау! Что я, вчера родился, да? – ответил Данел своим любимым выражением. – Наш вахмистр Кузьма Жилин и не такие песни знал. Вот, слушай:

«Из–за лесов дрему-учих

казаченьки идуть,

и на рука-ах могу-у-учих...»

– Погоди, погоди, Данила, – схватил его за плечо Кондрат, – мы еще споем эту песню, а сейчас давай по махонькой.

– Я два года в Горско-Моздокском полку служил! – Захмелевший Данел выпятил худую грудь. – Мой дядя есаул Плиев – полный георгиевский кавалер!

– Это какой же Плиев? – выпучил глаза Кондрат. – Уж не тот ли, про которого мы только что пели?

– Он самый и есть, – удовлетворенно кивнул головой Данел и поцокал языком. – Уй, как хорошо рассказывал старый Тотырбек про этот случай.

– Какой случай?

– Да как Шестатинский пост брали... – и Данел рассказал изумленным слушателям, как зимой 1877 года его дядя по матери есаул Тотырбек Плиев, получив секретный приказ от полковника Маламы, повел свою сотню через границу для захвата турецкото поста. Граница проходила по горной, быстрой, с высотами скалистыми берегами реке Арчагай. Незаметно переправились через нее вброд и окружили ничего не подозревавших турок. Тех было человек тридцать. Когда переводчик-казак объявил им, что началась война и что они теперь в плену, турки спокойно выслушали и стали одеваться.

– Якши, якши ^[17], – одобрительно приговаривали казаки, видя, как пленные с хозяйской аккуратностью взнуздывают лошадей, тщательно подтягивают седельные подпруги.

– Мотри–ка! А для чего энто они коней седлают? – сообразил наконец один из победителей. Но было уже поздно. Человек семь пленных турок вскочили в седла и, дав залп из пистолетов но обескураженным завоевателям, с криком «чапчи!» умчались через ворота в предрассветную дождевую мглу. За беглецами погнались. Двоих убили, а пятеро – ушли. Теперь надо ждать ответного нападения. Xочешь-не хочешь, пришлось командиру сотни писать донесение о случившемся. Вот тогда и вызвался доставить это донесение в штаб стодеревский казак...

– Калашников?! – подсказал рассказчику Кондрат, и глаза его горели раскаленными углями.

– Да... Калашников, – удивился осведомленности казака Данел. – А ты как узнал?

– Как узнал! Эх, голова... Так то ж отец мой Трофим Михалыч Калашников сиганул с коня в Арчагай вместе с донесением, когда его на дороге окружили турки, – довольный произведенным эффектом, рассмеялся Кондрат и потянулся к лежащему на тарелке огурцу.

– С того часу и мается спиной наш папака, – вздохнула сидящая в сторонке Прасковья, – как протянуло его в ледяной воде по каменьям, считай, две версты. Отвоевался казак с той поры навовсе...

А в то же время на противоположном конце стола между хозяйской дочерью и юной осетинкой тоже шел разговор. Дзерасса часто неправильно произносила русские слова, тем не менее Ольга понимала вложенный в них смысл. Оказывается, этот сероглазый парень, что сидит за столом рядом с осетином, – чужак. Живет на хуторе недавно, но сердце его уже прибрано к рукам. У нее вот такие глазищи (Дзерасса, сделав из больших и указательных пальцев колечки, показала, какие они есть у Сона на самом деле), она, к тому же, стройная и тонкая, как вон та рюмка на столе. Степан ее очень любит, ибо Дзерасса не однажды видела, как он, глядя на нее, тяжело вздыхает. Самой же Дзерассе этот сапожник не нравится ни на вот столечко (девушка показала кончик мизинца). Он не носит кинжала и не умеет танцевать лезгинку. Вот Дудар Плиев – совсем другое дело: красивый, стройный. Газыри на черкеске серебряные, кинжал османовский. На симде ^[18] к плечу прикоснется – плечо горит: такой горячий. Жаль только, что плясать с ним редко удается – ей как гармонистке на плясках не ногами, а руками больше работать приходится. Тут Дзерасса пробежала тонкими пальчиками по воображаемой клавиатуре и подмигнула новой подруге, с женской проницательностью чувствуя, какой ревнивый огонь зажгла в ее груди своим рассказом.

– Ты играешь на гармошке? – обрадовалась Ольга. – Я сейчас принесу, у нас есть.

Она вышла в другую половину хаты и скоро вернулась с гармонью в руках.

– На, играй, – протянула с улыбкой.

И словно сама радости ворвалась в хату луковского казака Силантия Брехова. Звонкая, стремительная лезгинка, казалось, вихрем пронеслась по комнате, огнем охватила и без того пылающие сердца.

– Ас-са!

Протиснувшись между столом и Степановыми коленями, Данел чертом выскочил на свободное место и пошел на носках сапог, весь напряженный, побледневший.

Ах, как хорош он был в эти мгновения! Голубые глаза его сияли одухотворенным светом. Грудь стала широкой и выпуклой. Смуглые, не по-мужски изящные руки то поочередно взлетали к газырям черкески, то, словно орлиные крылья, одновременно вскидывались на уровень плеч, как бы порываясь в небо.

«Орел и есть!» восхищенно думал Степан, глядя на старшего товарища и изо всех сил отбивая ладонями в такт пляске ладу.

Ольга выскочила в сени, схватила пустое ведро, опрокинула вверх дном себе на колени, как на бубне, выбила ладонями чеканную дробь.

Но уже склонился перед нею плясун, правую руку прижал к груди, левую развернул в сторону, круга. Не надо долго уговаривать казачку на пляску. Ноги давно уже в круг просятся. Кинула ведро-бубен в руки матери, грациозно изогнула над головой белую тонкую руку, поплыла лебедью, ловко увертываясь на ходу от налетающего беркутом партнера.

– Ас-са!

У черноусого Кондрата широко ходит грудь. Смородиновые его глаза мечут молнии. Он привстал над столом, шевеля тонкими ноздрями, готовый в любое мгновенье сорваться в этот кипящий страстными звуками и темпераментными движениями круговорот. И даже Силантий подбоченился, и его красное, рыжебородое лицо словно помолодело на добрый десяток лет.

Ай! Удержу нет. Кондрат с каким–то утробным стоном вскочил в круг, полыхнул пламенем черных очей в сторону кумы своей Матрены: «Выходи сей же момент!»

Взвизгнула, словно от восторга, гармонь. Еще дружнее зазвучали хлопки лады. Огненная струйка над лампадой метнулась из стороны в сторону и погасла. Уже не одна – две нары изнемогают в бешеном темпе кавказской пляски.

Такое Степан видел впервые. Плясал и он на «свята» ^[19] полечку и «Лявониху». Уж куда, казалось, лихо выделывал ногами. Видел, как орловские ребята отплясывают «барыню». – Но плясать вот так!

– Ходи в круг!

Каштановая Ольгина коса раскачивается перед Степаном. Васильковые, с блестящими белками глаза манят, завораживают. Эх, была-не была! С места пошел вприсядку: мы–де тоже не лыком шиты. Выпрямившись, выбил каблуками чечетку; втиснулся в круг пляшущих: – Ас-са!

А гармонь стонет, надрывается в приступе безудержного веселья. Виртуозной дробью вторит ей ведро-бубен. «Так делай!» – поощрительно подмигивает Ольга, изгибая руки и поочередно поднося их к вздымающейся под легкой кофточкой груди. И Степан повторяет ее движения, подражая жестам плясунов-джигитов и в то же время выделывая ногами несусветные выкрутасы. И хохочет вместе со всеми над своей евро-азиатской пляской.

– А ты бы хорошо лезгача плясал, если б поучился чуток, – сказала Ольга Степану, когда гармонь наконец смолкла, и вся хмельная компания вновь расселась за столом.

– Нет, отмахнулся польщенный ее словами Степан, – чтобы плясать, как ты, нужно родиться казаком.

– Куда там, – поджала губы казачка. – Будто казаки особые люди. Нам на вечере в женском училище учитель говорил, что казаки от мужиков произошли.

– Ну, это ты своему папане попробуй доказать, – засмеялся Степан, с удовольствием разглядывая соседку по столу. Ее грудь высоко вздымалась после бурной пляски. Узкое, бледно-матовое лицо светилось румянцем, словно фарфоровое блюдце, если посмотреть сквозь него на солнце.

– Папака в энтом вопросе отсталый человек, – улыбнулась Ольга, с милой непосредственностью смешивая казачий говор с «просвещенной» речью городских приказчиков. – Вот послухай... Папаша! – обратилась она к отцу, – я говорю, что Ной был казаком, а вот он, – Ольга показала пальцем на Степана, – не верит.

– Казак и есть, – невозмутимо подтвердил Силантий высказанную дочерью мысль.

– Это почему же – казак? – заинтересовался гость.

– Да ить и так понятно. Посади в ковчег иногороднего – он, разиня, всю хозяйству в разор пустит, потому как не хозяин. Святой бог, он знал кому чего доверить. Опять же: казак и оборонить смогет, ежли что.

– Да от кого же оборонять?

– Мало ли от кого, – нахмурил брови хозяин. – Их, смутьянов, во всяки веки хучь пруд пруди.

– Да ведь океан кругом, – вмешался в разговор Кондрат и рассмеялся собственной догадке. – Какие же при потопе смутьяны?

– К слову было сказано, понимать нужно, – отмахнулся от приятеля Силантий. – А хотя бы и океан. Аль забыл, как в девятьсот пятом годе на «Потемкине»? Вот те и океан. Всех бы энтих пролетариев шашками порубать... Я одному релюцинеру в Ростове голову сбрил, чисто кочан капусты срезал.

– Папаша! – с укоризной посмотрела на отца дочь. – За столом такое гутарите.

– Что – «папаша»? – вывернул глаза Силантий. – Против законной власти идти вздумали. Митинги на улицах устраивать. Вон нашенские дурни Хведор Богомяков да Закалюк Пантюха тоже туды: митинговать начали, с мужиками связались, чоп ^[20] им в дыхало. Ну и чего? Посымали с них парадные мундиры, звания и отправили митинговать в исправительную роту в Шатой ^[21]. Туда им и дорога, дуракам голоштанным: соблюдай закон и казацкую честь, не потворствуй смутьянам. Эх, мало мы им тогда чертей всыпали! Мужичье косопузое. Земли захотели...

– Мужики тоже люди, – не выдержал Степан.

– Знамо, не лошади, – согласился Силантий – Только супрочь казака мужик все одно что собака перед бирюком – порода не та.

– Чем же Иван Поддубный не породист? – снова возразил хозяину молодой гость. – Всех мировых силачей на лопатки кладет.

– Ты мне не наводи тень на плетень, – понимающе ухмыльнулся Силантий. – Звестное дело, среди мужиков сколько хошь богатырей найдется. А вот ежли дать твоему Поддубному шашку, чего он с ней делать будет?

– Да махнет ею и из одного двух сделает.

– Энто из казака?

– А хотя бы из, казака.

– Да ить казак не допустит этого. Вот ты, к предмету, смогешь меня шашкой достать?

– А почему ж нет, – весело отвечал молодой белорус, – если шашка добрая.

У Силантия дух захватило от такого чудовищного бахвальства. Он поморгал отекшими веками и стал торопливо выкарабкиваться из–за стола.

– Пусти, кум, – ворчал он при этом на Кондрата, пытавшегося удержать захмелевшего приятеля. – Он мене достанет... вахмистра Брехова, первого джигита в Морозовской сотне. А ну достань! – Силантий сдернул с ковра шашку, сверкнул выхваченным из ножен голубым лезвием. Женщины при этом взвизгнули, думая, что сейчас совершится кровопролитие. Лишь Ольга осталась внешне спокойной, готовая в любое мгновение броситься между отцом и этим дерзким сероглазым кацапом ^[22].

Кондрат, выскочив из–за стола вслед за хозяином, сделал попытку перехватить тяжелую его руку, одновременно метнул сердитый взгляд в Степанову сторону: «Дернула же тебя нелегкая за язык!» Данел, сурово сдвинув брови, машинально выдвинул левое плечо, как бы прикрывая молодого друга. Правая рука его недвусмысленно легла на рукоять кинжала.

– Не боись! – рассмеялся хозяин, отстраняя от себя встревоженного Кондрата. – Чего разахались? – прикрикнул на испуганных казачек. – На, держи, – подошел к Степану и протянул шашку. – Ежли меня этой шашкой достанешь – коня отдам. Ей-истинный Христос, отдам.

– Да что ты удумал, Силаша! – сложила на груди ручки бледная, как полотно, Антонея.

– Цыц! – рявкнул на супругу Силантий и снова – Степану: – Значит, коня отдам. Любого, кроме Милора. Вот он знает, какие у меня кони. А не достанешь – батраком у меня целый год проработаешь. Лады?

– Лады, – согласился слегка побледневший Степан, сжимая удобно изогнутый эфес казачьей сабли.

– Да бросьте вы, пра-слово, – встал между противниками Кондрат. – С пьяных глаз еще пырнете друг друга куда не следует.

– Пошутил немножко и довольно, – поддержал Кондрата Данел и шепнул Степану на ухо: – Зачем дразнил, да укусит меня бешеная собака вместо тебя? Все шутки шутишь. Изрубит он тебя на куски – как сшивать будем?

– Не боись! – снова подал голос хозяин дома. – Силантий Брехов в своей хате убивать не собирается.

С этими слонами он вышел в другую половину хаты и тотчас вернулся, неся в руках тяжелую, с широким лезвием шашку.

– Отцовская, – с уважением оглядел он блестящий клинок и, подойдя к кровати, встал в оборонительную позу: – Ну, доставай, батрак.

В хате наступила напряженная тишина. Женщины выскочили в сени, их глаза блестели из полумрака. Кондрат с Данелом тоже отошли в сторонку и тревожно смотрели на товарищей, придумавших по пьяному делу такую неумную и опасную штуку: что–то сделает сейчас казак с сапожником?

Главное действие в этом даровом зрелище не заняло и минуты. Звякнули скрестившиеся в поединке казачьи шашки, разметав по стенам бледных, пугливых зайчиков. Затем одна из них дико взвизгнула и загремела по полу.

– Доставать или как? – раздался в наступившей снова тишине насмешливый голос Степана.

– Будя... – Силантий оторопело воззрился на противника, затем нагнулся, поднял шашку, бросил на кровать и, ни на кого не глядя, уселся за стол. Возвратились к столу и остальные сотрапезники.

– Кабы знал, что владеешь шашкой, черта бы с два ты у меня ее вышиб с рук, – Силантий с невольным любопытством взглянул на выигравшего мужика, с трудом выдавил из себя: – Где научился владеть оружией?

– В кавалерийском полку, – охотно ответил победитель, чувствуя на себе восхищенные девичьи взгляды. – Взводный наш старший унтер-офицер Куропась лихой был рубака. Сам он из донских казаков, – присовокупил под конец, стараясь сгладить образовавшуюся в результате конфликта неловкость.

– Я так и понял: казачья выучка, – проворчал Силантий и отвернулся от Степана.

Казаки веселились – на то и праздник. Пили и пели, не жалея глоток: про Терек-батюшку, про удаль казачью, а еще про молодую жену – «изменщицу», что встретила с. малюткой на руках возвратившегося со службы мужа.

Закипело сердце в бравом казаке, —

запевал Кондрат, обхватив за плечи друга-осетина. А остальные подхватывали:

Заблестела шашка во правой руке,

слетела головка с неверной жене.

Степан вышел из хаты. Закурил. Прошелся по широкому двору. Интересная штука жизнь. Давно ли от даурских казаков в тайге прятался, а нынче с терскими казаками вино пьет, лезгинку пляшет. Найдет ли он с ними общий язык? Если он и впредь будет разговаривать с ними вот так, как сегодня – на шашках, то вряд ли такие разговоры принесут пользу делу. И дернуло же его связаться. Подумают теперь про него черт знает что. Дойдет до жандармерии. Начнут проверять. «Опять в тайгу захотел?» – мысленно спросил себя и нервно рассмеялся.

– Ой, кто это? – раздался в сенях Ольгин голос.

– Свои, не бойся, – шагнул ей навстречу Степан. – Вышел прохладиться да покурить.

– Я тоже вся спарилась, – сообщила обрадованно Ольга. – В хате духотища – угореть можно. Давай посидим чуток вот тут на бревнах, – и она, пройдя в глубь двора, первая уселась на шершавую дубовую плаху.

Помолчали, не зная, как продолжить разговор. Степан вздохнул.

– Чего вздыхаешь, как наш Чалый над сапеткой с овсом? – усмехнулась Ольга.

– Влюбился, – ответил шаблонной шуткой молодой человек, затягиваясь махорочным дымом.

– Ее Соней зовут?

– Почему – Соней? – удивился Степан и тут же догадался: «Ай да Дзерасса, ай да кума! Обо всем доложить успела».

– Она очень красивая? – продолжала допрашивать Ольга.

– Да кто – она?

– Не прикидывайся, о дочке твоего хозяина гутарю.

– У него их целых шесть и все красивые.

– Ты ее дюже любишь?

«Вот же смола», – Степан повернул голову к собеседнице, внимательно посмотрел в глаза. Даже в темноте было заметно, что в них затаилась какая–то боль.

Девушка отвернулась, потупила голову:

– Сама не знаю, что со мной делается, – призналась она. – Как вроде кто углей горячих насыпал... в грудь. Ух, как я жалкую, что папака давче проспорил тебе.

– Коня стало жалко?

– Да пропади он пропадом, этот конь! У папаки этих коней, ровно блох у собаки. Гляди, будет отдавать Чалого – не бери: негодящий он. Бери Воронка або Витязя.

– Так чего ж в таком случае жалкуешь? – употребил ее же слово Степан.

– А жалкую, что не попал ты к нам в работники.

– Эх-ма! – воскликнул пораженный Степан. – Вот так пожеланьице!,

– Не кричи. Чего вспапашился? – шикнула на него Ольга, положив, ему на губы теплую ладошку, и зашептала страстно, доверительно: – Да ты бы у нас как сыр в масле катался. Все б твое было: и земля, и кони... Никому я такого не говорила, тебе первому.

– Да меня твой папака в следующий раз и близко к дому не подпустит. Я же для него мужик косопузый.

|– Сокол мой! – Ольга вдруг порывисто обняла его за шею, на миг прижалась к широкой груди трепетным, обжигающим телом. – Да не в папаке дело, любушка... Дело во мне: полюблю, так все будет по-моему.

Девичье тело горячо и упруго. Гибкие руки сильны и ласковы. Голосу нее – такой, наверное, у русалки, что заманивает в речную глубь слабовольных путников: тихий, вкрадчивый, сладкий, как мед. А вокруг беззвучная темная ночь с непонятными, тревожными запахами. И небо – словно огромное сито, наполненное драгоценными камнями. Из него то и дело высеиваются пылинки-алмазы и, чертя в кромешной тьме огненно-голубые полоски, падают на спящую в глубоком сне землю. Не их ли находят потом старатели?

У Степана пудовым молотом забухало в груди, В голове закружилось – словно к выпитому вину добавил ковшик браги-медовушки. Бросил окурок и, не помня, что делает, обхватил девичьи плечи, прижал к себе – только косточки хрустнули под легкой кофтенкой.

Но, словно рыба-вьюн, выскользнула из объятий казачка.

– Не лапай! Не твоя, чать... – зашипела на распаленного парня дикой кошкой. – Привык на хуторах обниматься.

– Да ведь ты сама... – Степан глупо усмехнулся, крутнул над брошенным окурком каблуком – искры так и метнулись веером.

– Я сама – схожу с ума, – поднялась Ольга, прерывисто дыша и нервно одергивая кофту. – А ты не смей, понял?

В темноте приблизила к Степанову лицу широко раскрытые глаза.

– По Соне-засоне своей соскучился, да? Ее обнимаешь? – она вдруг схватила парня за уши, больно дернула, и Степан почувствовал, как щекотно стало его губам от прикосновения горячих губ казачки. Он не сразу сообразил, что произошло, а когда сообразил, Ольга уже быстрыми шагами уходила в горницу. «Наваждение какое–то», – покрутил головой молодой человек, одной рукой трогая горящие уши, а другой проводя по губам, на которых остался влажный отпечаток крапивно-жгучих губ взбалмошной девки.

Глава четвертая

Солнце не успело еще подняться и в полдерева, а Данел уже заторопился в дорогу: хорошо в гостях, но дома лучше.

– И куда ты, Данила, торопишься? – укорял его погрустневший с похмелья и от предстоящей разлуки Кондрат.

– Домой надо. Маленький уже целые сутки без матери, – вздыхал в ответ Данел, с благодарностью прижимая к газырям руку и склоняя курчавую голову.

Кондрат морщился, снова и снова брал полюбившегося ему осетина за локоть, удерживая от необдуманного поступка:

– Ну, чего ты там не видал на своем хуторе? Успеешь еще. Я вон тоже в гостях, а не еду домой сегодня. А что насчет матери, так чем моя Прасковья не мать? Да у нее молока, я тебе скажу, не только на двоих – на пятерых хватит. Гляди, чуток кофта не лопнет. А то не так? – повернулся Кондрат к хозяину дома Силантию.

– Звестно, так, – нехотя отозвался тот. И зачем Кондрат отговаривает этих оборванцев? Катились бы к себе на хутор и не мозолили глаза порядочным людям. Из–за них коня потерял: черт дернул в шашки играться. И как это ловко получилось у мужика: выбил шашку из рук, как у желторотого десятника ^[23]. Жалко отдавать коня, а придется: какой уговор ни есть, а соблюдай казацкую честь.

– На пустырь к роще сходим. Там народищу нынче будет, что на твоей ярмарке в Успеньев день, – продолжал уговаривать Данела Кондрат. – И девки на карусели покатаются. А то кума твоя, небось, такой штуковины и в глаза не видела.

И Данел не выдержал.

– Хорошо, ма халар Кондрат, – сказал он новому другу, – пусть будет по-твоему: пойдем в рощу, поглядим на людей и себя людям покажем, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин.

Во все время этого разговора Степан стоял в сторонке у плетня и, покуривая, наблюдал краем глаза за хозяйской дочкой. В лучах утреннего солнца она казалась еще красивей. Толстая коса, переброшенная через плечо, блестела, словно сплетенная из золотых нитей. Из–под таких же золотистых локонов, обрамлявших упругими завитушками белый лоб, светились синие-синие, как небо на закате особо ясного февральского дня, глаза. Когда эти глаза встречались с его глазами, чуть заметная улыбка трогала девичьи губы, свежие, как розовый бутон.

Хороша казачка! Стройная, белозубая. Не девушка, а само утро, раннее, весеннее. Утро жизни. Она без видимой причины то и дело входила и выходила из хаты, заглядывала во времянку, подбегала к Дзерассе и, смеясь, что–то шептала ей на ухо. Услышав, что гость-осетин согласился повременить с отъездом, чмокнула Дзерассу в щеку, затем сняла с собственной шеи нитку бус и решительно надела ее на шею зардевшейся от счастья девушки.

Странное чувство владело Степаном, когда он смотрел на эту красивую казачку. С одной стороны, она притягивала к себе, как притягивает магнит железные гвозди, с другой – отталкивала, как тот же магнит те же гвозди при одинаковой полярности: слишком яркая красота пугает подчас. Нет слов, очаровательна юная терчанка, но не слишком ли смело смотрит она в глаза мужчинам? Перед взором встал образ Сона, и Степан почувствовал, как потеплело на сердце, словно горячую ладонь положила ему на грудь степная красавица. Он вспомнил, как очерчивал мелом девичью ступню, как учил Сона с Дзерассой читать по-русски. «Я люблю маму», – водила Сона пальцем по книжной странице и краснела от чувства неловкости перед молодым учителем.

– А ты пойдешь в моздокскую рощу? Или боишься, как бы тебя там девки не украли? Останется тогда твоя Соня вековухой, – вывел его из раздумья голос Ольги. Она вырядилась в новую гейшу с опушкой из выдры и держит под руку осетинку. На розовой губе прилип клинышек подсолнечной кожуры, в синих глазах искрятся два отраженных солнца.

Степан не успел ответить на насмешку рыжеволосой красавицы – за плетнем со стороны улицы раздались звонкие голоса, и в следующее мгновенье целая стайка нарядных девчат подпорхнула к бреховскому подворью: – Ольга! Ты чего доси копаешься? Айда в рощу. Там музыка играет и цыган ведмедя на чепи водит.

– Иду-у! – Ольга в последний раз метнула в простоватого сапожника насмешливый взгляд и вместе с Дзерассой скрылась за калиткой.

– Мамака! – крикнула она с улицы, – дайте нашему гостю кинжал с кухни, а то как бы его наши девки не обидели.

Антонея в ответ только головой покачала: и в кого уродилась дочка?

– Должно, в Устинью, – пробурчала себе под нос.

– Чего? – не поняла стоящая рядом с нею на порожке Прасковья с двумя младенцами на руках.

– Да говорю, девка моя с характером, в сестру Устю пошла: такая же озорница была...

* * *

В воздухе – колокольный перезвон и медь духового оркестра Второго Горско-Моздокского казачьего полка. А еще в нем – волнующий запах нарождающейся зелени и прохладный ветерок с терского берега.

На пустыре возле рощи и в самой роще народу – яблоку упасть негде. Сегодня сюда сошлись отпраздновать Христово воскресение жители не только города, но и окрестных станиц и сел. Одни из них катают по вытоптанной площадке крашеные яйца, другие такими же яйцами закусывают в тени раскидистых тополей-белолисток, третьи хохочут над остротами кукольного Петрушки или болеют за исход состязаний в беге среди мальчишек, устроенных местными богачами-кутилами. Сами богачи пьют вино на линии воображаемого старта, и один из них в черном картузе и высоких шевровых сапогах диктует сопливым спринтерам условия забега:

– Вот как пальну из этой оружии, – «судья» встряхивает нераскупоренной бутылкой шампанского, – так вы и того... шпарьте что есть духу до собора и обратно. Кто первый прибежит обратно, тому три копейки приз. Господа! – поворачивается он к своей компании, – ставлю полсотни на вот этого рысака.

Довольные шуткой богачи с готовностью поддерживают ее автора:

– А я ставлю четвертной на рыжего.

– Смотри, стервец, не подведи, я на тебя сотенную отвалил, – грозит пальцем владелец галантерейного магазина Марджанов.

Выстроившиеся шеренгой «рысаки» (человек двадцать) завороженно смотрят на темно-зеленую с серебряным горлом бутылку, из которой сейчас стрельнет дядька. Самый маленький, белобрысый, в рваных штанах и с голубым башлыком вместо рубашки на голых плечах сказал нерешительно:

– Дюже далеко.

– Что далеко? – воззрился на него устроитель «бегов».

– Бечь, говорю, далеко. Хучь бы до Фортштадтской, а то – до собора: дыхала не хватит.

– Можешь не бежать, тебя никто не заставляет, вон вас сколько. Он ведь, алтын, на земле не валяется – его заработать нужно. Ты–то вон бегаешь, а я в твои годы не бегал, а кожи таскал за милую душу. Бывало, прешь ее, проклятую, задыхаешься...

– Так вы теперь за это готовы со всякого кожу драть? – перебил его насмешливый голос из толпы болельщиков.

Богач угрожающе повернул тяжелую голову, словно бык, которому какой–то смельчак неожиданно крутнул хвост, и свирепо задышал:

– Кто там еще вякает, а ну, покажись?

– Извольте, – из толпы выдвинулся худощавый молодой человек кавказского типа с коротко подстриженной темной бородкой и усами в тщательно отутюженном форменном сюртуке с орластыми пуговицами и сверкающих лаком ботинках. На голове фуражка с кокардой, в руках полированная трость.

«Темболат!» – у Степана зачастило в груди сердце, и в один миг вспотели ладони. Он–то его собирался разыскивать во Владикавказе. Если только не ошибся... Степан подошел ближе. Ну, конечно же, это Темболат! И нос с горбинкой, и глубоко запрятанные под надбровными дугами глаза, и привычка изламывать бровь при разговоре. Сомнений больше не оставалось. Степан едва сдержал себя от желания тут же броситься к нему, осмотрелся – вокруг подгулявшие горожане и станичники. Данел с Кондратом стоят у лотка шашлычника и хлопают друг друга по плечам, выражая таким образом переполнявшие их дружеские чувства.

Тем временем купец подошел к Темболату, гневно уставился в него мутными глазами, и Степан без труда узнал в нем вчерашнего знакомого, подарившего ему десятку и крашеное яичко.

– Смуту сеешь, господин хороший? – прохрипел купец второй гильдии.

– «Сейте разумное, доброе, вечное», – как сказал поэт, – улыбнулся молодой осетин, показав русскому купцу, какие у него ровные зубы.

– Я вот сейчас кликну городового...

Темболат посерьезнел. По толпе прошел шум неодобрения:

– Ишь глазя вылупил. Привыкли затыкать рот каждому. Что, неправду сказал?

– Должно, забыли, как тряслись в девятьсот пятом.

– Отлегло от задницы. Повторить пора.

У Неведова от ярости задергалась щека. Он взмахнул бутылкой.

– У, сволочь нерусская.

Но тот смерил купца таким презрительным взглядом, что у него сама собою опустилась рука.

– Городовой! – захрипел Григорий Варламович, озираясь вокруг, – Где городовой?

Увидев околоточного Драка, идущего со своей женой в сторону рощи, подбежал к нему трусцой:

– Ваше благородие, примите меры!

– Что такое? – околоточный выдернул локоть из–под руки супруги, округлил насколько можно узкую грудь и вытянул шею, чтобы казаться выше:

– Вот, ваше благородие, этот господин народ баламутит.

Драк заложил большой палец руки за портупею.

– Прошу следовать за мною, – сказал он, поворачиваясь к Темболату.

– На каком оснований, господин прапорщик? – спросил тот, нажимая на слово «прапорщик».

– Прошу не пререкаться! Выясним! – повысил голос околоточный, поднимаясь на носки сапог с непомерно высокими каблуками. Он уже пятнадцать лет служил в этом самом нижнем офицерском звании и оно ему порядком набило оскомину.

К нему подошла его хорошенькая жена, взялась белой ажурной перчаткой за острый локоток.

– Клека, – шепнула на ухо, – ну что ты прицепился к этому милому молодому человеку?

Драк недовольно повел щетинистым усом:

– Ксения, сколько раз тебе говорил, не называй меня этим дурацким именем на людях. И, пожалуйста, не вмешивайся в мои служебные дела... Змеющенко! – крикнул околоточный городовому.

В этот момент к месту происшествия подскакали казаки из Ново-Осетинской сотни. Они сегодня прибыли в Моздок на лихих конях для участия в состязаниях по джигитовке и были полны решимости завоевать первые призы.

– Да бон хорз ^[24], Темболат! Это ты задержал этих почтенных людей? Что они тебе плохого сделали? – крикнул один из них.

И Степану бросилось в глаза, как странно перекосился у него рот, окаймленный аккуратной темной бородкой.

– Здравствуй, Георгий, да быть тебе с твоими друзьями первыми на сегодняшних скачках, – улыбнулся Темболат, пожимая энергичную суховатую руку подошедшего. – Клянусь солнцем – не моя кошка перебежала им с утра дорогу.