Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

– Что?! – Неведов крутнул кулаком перед носом у попрошайки. – Я тте, скотина, покажу, как смеяться над Неведовым! Пшел прочь, пока не накостылял по шее!

Нищий, поняв, что маневр не удался, дал задний ход и резко сбавил уровень своих запросов.

– Господин купец второй гильдии, – повторил он менее уверенным голосом, – дайте, пожалуйста, десять... копеек.

– Счас я тебя, мерзавца! – купец нагнулся, делая вид, что ищет булыжник.

Тут уж нищий окончательно убедился, что его притязания на содержимое купеческого кошелька беспочвенны и решил за благо убраться подобру-поздорову.

– Пролетария голо... – проворчал ему вслед владелец магазинов, домов и мельниц, и, махнув рукой, свернул на боковую улицу. – Зайду–ка лучше к старику Дулуханову, он хвастался: вина из Тифлиса привез какого–то необыкновенного...

Степан, вытерев рукавом взмокший под шапкой лоб, вышел на главную улицу и только тогда перевел дух. Улица была широкая, немощеная, и, когда проезжал фаэтон или пролетка, целое облако пыли вырывалось из–под колес, медленно оседая на серых акациях, растущих по обе ее стороны и отделяющих проезжую часть от тротуаров, кое-где выложенных перед домами зажиточных горожан – крупной галькой или кирпичом.

Степан замедлил шаг. Чертов купец! Провалиться бы тебе в тартарары с твоими деньгами. Сзади донеслось многозначительное «кгм». Степан оглянулся, и неприятный холодок обдал разгоряченное сердце: придерживая саблю, за ним поспешал давешний полицейский. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день» – подумал Степан и свернул в первые попавшиеся ворота. Остановился у куста нераспустившейся еще сирени, замер в напряженном ожидании.

– Цветиками интересуемся?

У Змеющенко – веселые, чертики в светлых глазах, под лихо закрученными желтоватыми усами—благодушная улыбка.

– Нет, клозетами, —стараясь придать голосу непринужденный тон, ответил Степан. «Вот сейчас врежу ему промеж глаз и бежать – пришла вдруг в голову шальная мысль, но состоявшийся вслед за тем разговор не дал ей осуществиться.

– Аль приспичило? – продолжал, улыбаться Змеющенко.

– Ну, а тебе -какое, собственно, дело? – озлился Степан. – Что тебе от меня нужно?

– Вроде сам не знаешь? – обаятельнее прежнего улыбнулся блюститель порядка и бесцеремонно протянул руку. – Давай половину.

– Какую половину? – оторопел Степан.

– Любую, какую не жалко.

– Да ты о чем?

– О неведовской десятке, о чем же еще.

У парня – словно гиря с шеи. Фу! Чтоб тебя черти забрали. Вон, оказывается, в чем дело...

– Да при чем здесь ты, господин начальник? Деньги–то дадены мне, – возразил он, подделываясь под тон городового.

– А кто тебя заставил их взять? – последовал контрвопрос.

Довод был настолько логичен и убедительно прост, что Степан от души рассмеялся и, не считая нужным затягивать разговор, вынул из кармана злополучную десятку.

– Вот только разменять ее нечем. Разорвать, что ли, надвое?

– Зачем разорвать? – полицейский снял с пшеничной своей головы фуражку с кокардой на черном околыше, вынул из–за дерматиновой подкладки свернутую вчетверо бумажку стоимостью в пять рублей.

– Вот мы и квиты, – улыбнулся он кротко и ребром указательного пальца разгладил в стороны усы.

«Неужели христосоваться полезет?» – ужаснулся Степан. Но обладатель усов лишь подмигнул ему круглым глазом, молодцевато отдал честь и, по-военному повернувшись, зашагал прочь со двора.

Ну и ну! Степан даже воротник расстегнул на косоворотке: расскажи кому–нибудь – не поверит. Он еще раз взглянул на сложенную вчетверо засаленную пятирублевку, облегченно расхохотался, сунул деньги в карман и не торопясь вышел на улицу. Посмотрел вправо: полицейский уже успел отойти шагов на триста, его длинный форменный сюртук, перетянутый ремнями с желтеющим на боку «окороком» – огромным револьвером в кобуре, маячил черным пятном на фоне серых от пыли акаций. «Христос воскрес», – насмешливо подумал ему вслед Степан и пошел в противоположную сторону.

* * *

Служба тянулась долго. Так долго, что Данелу под конец даже певчие надоели, а их он всякий раз слушал с большим удовольствием. К тому же было очень душно, да и Дзерасса одна с малышом на улице. «Прости, бог-батька», – Данел перекрестился на всякий случай и, пятясь между богомольцами, словно рак между камнями, выбрался из людской гущи на свежий воздух.

Солнце уже заметно скатилось к белым вершинам гор. От собора до самой ограды и дальше, захватив Красавца с арбой, протянулась сиреневая тень. С северной стороны города зазвонил церковный колокол. Ему отозвался чей–то бык. Голос у него густой, низкий, точь-в-точь, как у отца-дьякона, подпевающего в соборе худосочному попу.

– У самого нет ничего за душой, клянусь прахом отца моего, – стараясь не смотреть на протянутые к нему руки нищих, пробурчал себе под нос Данел и легко сбежал по ступенькам паперти. Подойдя к арбе, он удивился: Степана возле нее не оказалось.

– А где наш русский? – посмотрел на Дзерассу вопросительно.

– Я его не видела, – ответила девушка, поддерживая одной рукой головку ребенка, а другой – бутылочку с молоком.

– Но куда он мог деться, чтоб простились грехи его? Неужели в церкви остался, а я не заметил?

Однако ему не пришлось ломать голову над этой загадкой. Подъехала телега, запряженная парой лошадей, и надолго привлекла его внимание.

– Эй, кунак, здорово дневали! Дозволь присоседиться к твоей кобыле! – крикнул весело один из подъехавших, черноусый молодцеватый казак, одетый в серую черкеску и черную с высоким верхом баранью шапку.

– Будь братом родным, становись рядом, пожалуйста, – приложил руку к груди Данел, – но только где, умереть бы мне за тебя, увидел ты кобылу?

– А разве это маштак? – удивился веселый казак, спрыгивая с телеги и привязывая вожжи к решетке ограды? – Прости, брат, не разглядел толком. А ведь и вправду мерин. Откуда часом?

– С Джикаева хутора. А вы?

– Я–то? Из Стодеревской. А вот они, кумовья мои, здешние, из Луковской станицы. Крестными будут моему Трофимке. Как он там не задохнулся под твоим подолом? – подмигнул он восседавшей посреди телеги дородной казачке в цветастой шали и с запеленатым младенцем на руках.

– Тю на него, придурашного! – махнула рукой женщина, – Такое гутарит, а еще кум прозывается.

– Так что ж то за кума, что.., – веселый казачина сверкнул зубами и снова повернулся к Данелу: – А ты тоже вроде крестить собрался?

– Тоже, – ответно улыбнулся Данел. – Вот ждем, когда поп-батька, да сбудутся его молитвы, кончит свое дело.

– Вот и подождем вместях, – подытожил разговор общительный станичник и обратился к своему куму, рослому рыжему казаку, истово крестящемуся на отсвечивающий золотом соборный крест: – Може, Силантий, червячка заморим чуток, покудова служба идет? Давай–ка поглядим, чего там поклала моя Прасковья ради святого праздничка.

Названный Силантием молча вытащил из–под соломы мешок, развязал его большими, жилистыми пальцами и, пробурчав в огненные усы: «А ну, Мотря, посунься в сторону», – стал выкладывать на разостланный рушник домашнюю снедь.

Данел искоса взглянул на румяную от печного жара колбасу, сплюнул слюну и, подойдя к Красавцу, носком сапога стал пододвигать к его морде остатки сена.

– Эй, кунак! Иди повечеряем.

Данел исподлобья взглянул на приглашавшего, отрицательно покачал лохматой шапкой:

– Спасибо, добрый человек, быть бы мне жертвой за тебя, но я только что поел, даже усы еще не обсохли после пива.

– А мы их снова подмочим чихирьком, – улыбнулся хозяин телеги. – Иди, иди, не ломайся.

– Ей-богу, спасибо... наелся вот так, – Данел чиркнул пальцем у себя под бородой. – Гляди, брюхо чуть не лопнет. А еще вон барашка на шашлык делать надо, куда его есть потом?

– Да ты не боись: съедим и твоего барашка, – успокоил Данела черноусый и, взяв упирающегося горца под руку, повел к своей телеге. – Садись сюда, гость – божий дар, и да будут твои дела удачливы.

Данел благодарно прижал ладонь к груди, сняв папаху, перекрестил лоб, прежде чем усесться на солому перед разложенными на полотенце яствами.

– Тебя как зовут? – спросил гостя черноусый казак, наливая из бочонка вино в большую круглую чапуру ^[14].

– Данелом.

– А меня – Кондратом. Вот его, моего кума, зовут Силантием. Энто его соседка Матрена. Ну, а Трофимка, – Кондрат кивнул усами в сторону новорожденного, – еще, почитай, без имени. А чего ж девка осталась одна возле арбы? Зови ее сюда, пущай с нами поисть за компанию.

– Нельзя за компанию, наш закон не разрешает.

– Да какой же закон могет быть в еде? – с нарочитой наивностью сказал казак. – Баба, она ить тоже божья тварь: исть–то и ей охота.

– Ну, чего пристал к человеку? – проговорил до сих пор молчавший Силантий. – Хороший закон. Правильно кунаки делают, что не дают бабам поблажки: знай, сверчок, свой шесток. Не то что мы: пораспущали своих казачек, что иная норовит тебе на голову взграбаться, – он выразительно посмотрел на рассевшуюся посреди телеги будущую куму. – На мой згад, это чертово племя, прости господи, не только за стол с людьми, а и в хату нельзя пущать. Всех бы их в хлев...

– Гляди-кось, мусульман какой нашелся! – вспыхнула оскорбленная Матрена. – Поглядела бы я, что б ты без своей Антонеи в энтой хате делал. Так бы из хлева и не вылазил, кобелина рыжий.

Реплика Матрены оказалась настолько неожиданной и меткой, что даже сам Силантий не удержался от усмешки, а Кондрат, тот расхохотался да так, что плеснул чихирем мимо кружки:

– Так его, кума, так!

Насмеявшись, предложил ей же:

– Возьми–ка, Мотря, отнеси харчей девке, пускай она без компании...

Затем протянул Данелу наполненную чихирем кружку, едва ли не в штоф объемом:

– Тяни, друг, во славу божию.

Данел обеими руками взял кружку, немного подумал и предложил следующий тост:

– На голубом небе сияет золотое солнце, оно дает тепло и радость жизни. Пусть у твоего сына будет теплая душа и ясное лицо, как солнце.

У Кондрата приоткрылся_рот от изумления: осетин, а как складно говорит по-русски.

– Над землею синей птицей летает ветер, который подчиняется одному только Галагону ^[15], он отделяет зерно от мякины и приносит с моря тучи с дождем. Пусть твой сын будет быстрый и свободный, как ветер. По земле течет любимый сын седого Казбека – Терек. Он вертит мельничные камни и поит на своем пути всех, кто хочет пить. Пусть твой сын будет сильным и добрым, как Терек. Да выпью я вместе с вином ваши болезни, за здоровье твоего сына, ма халар Кондрат, и пусть будет в его жизни столько горя, сколько останется вина в этом роге! – с этими словами Данел приложился к деревянному сосуду и оторвался от него лишь после того, как убедился, что из него уже ничего не прольется на бороду. – Уф! —вздохнул он облегченно и перевернул кружку вверх дном, показывая хозяевам, что она пуста и что отныне никакие беды не грозят новорожденному казачонку.

– Вот это по-казацки! – восхищенно крикнул Кондрат и влюбленно посмотрел на случайного гостя. – И выпил добре и тост сказал, будто песню спел. Я только один раз и слыхал, чтобы вот так красиво гутарили. Из ваших, из осетинов был, Гуржибековым звали. Хорошо стихи сочинял и на круглой такой балалайке играл, мандолиной называется. Убили его японцы под Санвайдзи, царство ему небесное, – Кондрат перекрестился и передал кружку Силантию.

Снова ударил колокол.

– На старом Успенском, – определил Силантий, прислушиваясь к звону и подставляя кружку под льющуюся из бочонка струю.

И тотчас же воздух над городом зазвенел десятками разноголосых колоколов – словно кто–то не слишком искушенный в музыке взмахнул невпопад дирижерской палочкой. Из собора разноцветной волной хлынул народ. Богомольцы, отирая платками, а то и рукавами пиджаков взмокшие, распаренные лица, вываливались из распахнутых настежь дверей и поспешно расходились в разные стороны: фу! Слава тебе, господи до чего ж хорошо и вольготно на улице!

– Как сазан икру пускает, – кивнул в сторону божьего храма Данел. От выпитого вина ему стало нестерпимо весело.

– Не кощунствуй, – угрюмо отозвался Силантий. – Лучше поспешите–ка к отцу Феофилу, покудова он не убег до дому.

– А и то правда, брат Данила, – поддержал Силантия Кондрат, – пойдем–ка договоримся насчет крестьбин.

– Пошли, пожалуйста, – вскочил на ноги Данел, с сожалением бросая взгляд на кружку.

Уже взойдя на паперть, Кондрат вдруг хлопнул себя по лбу ладонью и, сказав Данелу: «Ты иди, а я сейчас», поспешил в обратном направлении. Данел пожал ему вслед плечами и вошел в храм. В нем было жарко и душно. Суровые апостолы неприязненно смотрели на вошедшего с высоты царских врат: «Чего тебя снова принесла сюда нелегкая?» Толстый и лысый, как камбала, ктитор торопливо тушил свечи. У подножия иконы Моздокской божьей матери дьякон с псаломщиком пересыпали с огромного жертвенного блюда в холщовый мешок медь и серебро, оставленные прихожанами чудодейственной святыне авансом за прощение будущих своих грехов. Заметив вооруженного кинжалом горца, они подхватили увесистый мешочек и метнулись к правому притвору.

– Тебе чего? – спросил ктитор.

– Я к попу-батьке. Очень нужно, – ответил улыбкой на суровый взгляд церковного служителя Данел.

– Аль помирает кто? – высказал предположение ктитор, направляясь к двери служебной комнатушки, так называемой ризницы.

– Нет. Зачем помирает? – возразил Данел. – Совсем наоборот. Сын родился, понимаешь? Два сына: у меня и у него – товарищ там остался, – Данел ткнул папахой в сторону выхода. – Крестить очень надо, кунак.

– Только вас мне сегодня и не хватало, – проворчал церковный хозяйственник и пошел доложить священнику о непрошеных гостях.

Вскоре появился поп. Он уже успел снять с себя парчовое облачение и остался в синей шелковой рясе.

– Что ж ты, басурманин, в храм божий с кинжалом прешься, как какой–нибудь разбойник? – накинулся он на Данела, прокалывая его насквозь глазами-шильцами.

«Как на шампур насадил», —подумал Данел, а вслух сказал, нарочно ломая язык:

– Это, батька, форма такой, все равно как у тебя крест висит.

Стоявший поодаль ктитор фыркнул при этих словах, словно лошадь, которой попала в ноздри пыль.

– Что ржешь в божьем храме, каторжник? – метнул в его сторону гневный взгляд отец Феофил и снова набросился на осетина: – Сравнил, нечестивец! Крест – это символ веры Христовой, а кинжал – орудие смерти.

– Не сердись, батька, – смиренно попросил Данел, – у меня кинжал совсем-совсем маленький. Вон у него посмотри какой.

Священник оглянулся, следуя глазами за Данеловым пальцем: на левом притворе живописно красовался архистратиг Михаил в пурпурной кокетливой тунике и с огромным огненным мечом в руке.

– Уста твои суетное глаголят. Истинно сказал господь: «Глупый сын – досада отцу своему», – сморщился, словно от зубной боли, поп и перешел к делу: – Зачем пришел?

– Сына крестить привез.

– Угораздило же тебя на праздник. Приезжай в другой раз, сегодня не могу. Целый день на ногах, как проклятый. Спаси, Христос, – священник осенил себя троеперстием. – Вон даже голос потерял... Нет, нет, сегодня не могу. Ступай, сын мой, и да будет с тобой благословение господне.

– Батька! – взмолился Данел, от волнения покрываясь жарким потом. – Двадцать пять верст ехал. Целый день маленький без матки. Крести, пожалуйста, ради Христа, а, батька...

– Не могу, – поп направился к выходу.

– Эй, послушай! Вот держи мало-мало подарка, – Данел забежал перед попом, пытаясь всунуть ему в руку серебряную монету.

Колкие глаза «батьки» моментально оценили стоимость «подарка».

– Не могу...

Тогда Данел, задрав полу черкески, выхватил из кармана штанов рублевую бумажку:

– Теперь крести.

Поп тяжело вздохнул, показывая тем самым, как трудно жить на свете человеку с добрым сердцем, брезгливо взял из рук упрямого горца помятую бумажку, прихватил заодно серебряный полтинник и страдальческим голоском крикнул ктитору:

– Иннокентий! Тащи купель.

Подошел Кондрат, поклонился попу:

– Христос воскрес, батюшка.

– Воистину, сын мой. Ты–то зачем пожаловал?

– Казака окрестить привез.

– Откуда?

– Из Стодеревской.

– В такую даль перся. У вас же свой пастырь имеется.

– Приболел наш батюшка.

– Ну и подождал бы, пока поправится.

– А ежли за это время дите того... некрещенным, тогда как? Вот возьмите за труды, батюшка, – Кондрат протянул попу три рубля.

И снова святой отец вздохнул скорбно, принимая в сухие ручки сие недостойное по величине вознаграждение за проявленную доброту к своей неразумной пастве, и снова тонким голоском изрек приказание ктитору:

– Иннокентий! Налей в купель воды.

Отцы несвятые тоже вздохнули – от облегчения. Один из них прошептал другому на ухо:

– Ну, слава богу, уломали. А я ведь за деньгами бегал к Силантию, забыл взять у Параськи. Вот память дырявая, чума ее задави.

Только рановато настроились родители на веселый лад. Первым спохватился Кондрат.

– Батюшка, – подошел он к отцу Феофилу, – а как насчет имени? Я хотел бы...

– Как нареку, так и будет, – перебил его отец Феофил. – Когда родился, ребенок?

– Двенадцатого марта. Трофимом я желал бы назвать...

– Трофимом нельзя. Если бы он появился на свет божий шестнадцатого или восемнадцатого, тогда другое дело. Согласно же святцам быть ему Феофаном.

– Батюшка! – взмолился Кондрат, едва не плача от огорчения. – Сделайте такую милость: назовите как прошу. – Тута и разницы что в четыре дни. Я еще целковый... сейчас.

– Стану я брать на душу грех за твой целковый, – насупил брови отец Феофил.

– Два целковых.

Пока две договаривающиеся стороны уточняли величину гонорара за кое-какие дополнения к святцам, третья сторона в образе Данела потихоньку вышла из собора и поспешила к арбе, с которой доносился плач ребенка и ласковые голоса Дзерассы и Степана. Солнце давно уже опустилось между белыми, как головки сахара, вершинами Кавказских гор, и в том месте полыхало алое зарево, словно большой костер разложили в ущелье небесный кузнец Курдалагон с одноглазым Афсати ^[16] и ждут, когда он прогорит и можно будет на его углях зажарить шашлык из убитой дичи.

– Ай-яй, нехорошо джигиту плакать, – сказал Данел, подходя к арбе. – Батюшка услышит – даст женское имя, как тогда жить будешь?

Малыш, словно устыдившись своих слез, замолчал, а его отец сграбастал лежащего в задке арбы ягненка и снова поспешил к собору.

– Вот, батька, барашка тебе. Жирный и большой. Ай-яй, какой хороший барашка! Возьми, пожалуйста, только не называй нашего сына Феофан, – протянул Данел попу жалобно блеющего ягненка.

– Да ты, Мазепа, очумел никак: скота в святой храм приволок! – возмутился отец Феофил. – Эй, Иннокентий! Убери отсюда эту дохлятину.

Тотчас подбежал ктитор, выхватил из рук Данела ягненка, роняющего на цветастый кафель горошины, дружески подмигнул и растворился в церковном сумраке.

– Наш сын, батька, родился двенадцатого марта, но ради бога святого, не называй его Феофан, – сложил умоляюще ладони на груди Данел.

– Гм, дался вам этот Феофан, – смягчился отец Феофил. – Ну и как ты хочешь назвать своего отпрыска?

– Назови, батька, Казбеком.

– Чего? – у священника задергалось веко. – Да ты думаешь, что говоришь, , азиат? Ведь такого имени и не существует вовсе.

– Есть такое имя, – упрямо возразил Данел. – Хорошее, красивое имя. Сегодня его видал: выше всех-стоит, белая-белая шапка на нем.

Отец Феофил всплеснул сухими ручками:

– Вот и поговори с турком. Это же гора, неодушевленный предмет.

– А ты, батька, одушевленный предмет? – сузил брови осетин. – Деньги два раза брал, барашка брал, а хорошего имени не хочешь дать человеку. – Давай все назад, я к другому батьке поеду.

Однако такой поворот дела не входил, по всей видимости, в служебную программу настоятеля Успенского собора.

– Ну-ну, ты не больно... Чего расшумелся в божьем храме, каторжник? – недовольно проворчал он и, отвернувшись от клиентов, направился к приготовленной купели. – Несите своих выродков да побыстрее, мне тут с вами не до утра торчать.

Клиенты с радостью бросились выполнять распоряжение батюшки.

Обряд крещения длился недолго. Еще не догорел табак в Данеловой трубке, как в темноте за оградой послышались шаги и недовольный голос Матрены:

– Разве ж это крещение? Смехота одна. Протатакал, как солдат на барабане, черт шелудивый, прости господи. Уж на что наш поп отец Варсонофий шельмоват и ленив дюже, а и то крещенскую молитву всю читает.

– Не богохульствуй, кума Матрена, – отвечал ей басом Силантий. – Батюшка, он знает, как службы править, на то и учен. Перед богом он ответчик, поняла? И ты ему не судья. Ну, кум, – подошел он к возу, – наливай чихирю. За здоровье крестника своего Трофима желаю выпить.

– Ну и слава богу! – воскликнул обрадованно Кондрат.

– Выпей, куманек, на здоровье да и мы с тобой.

– Вам бы только одна забота что чихирь хлестать, – проворчала Матрена, укладывая младенца на солому. – Аль мало вы его седни выжрали? Бери–ка, куманек, вожжи в руки да погоняй в станицу.

– Погоди малость, кума, – попросил Кондрат, стараясь впотьмах не промахнуться винной струей мимо кружки. – В кои веки я к вам в гости заявился, аж с Покрова не был. Мы только еще с кумом по одной да вот с друзьяком... – Кондрат мотнул локтем в сторону Данела. – Давай, брат Данила, на прощанье пропустим. Будешь, часом, в Стодеревской – забегай к Кондрату Калашникову – завсегда рад буду.

– Спасибо, ма халар, – приложил руку к белеющим в темноте газырям Данел. – Ты хороший человек, да перейдут все твои болезни ко мне. Приедешь на хутор – самым дорогим гостем встречать тебя буду.

– Может, и придется, как знать, – согласился Кондрат и передал кружку своему новому кунаку. – Выпей, брат Данила, за сынов наших, чтоб добрыми казаками повырастали. Ты как назвал своего?

– Казбек его имя! – С гордостью и невольным вызовом ответил Данел и повернулся к остановившемуся у арбы Степану: – Кум Степа, как поп-батька назвал нашего сына?

– Кандидом, – равнодушно ответил тот.

Данел от неожиданности едва не уронил кружку.

– Что?! Как ты сказал?

– Кандидом нарек, чего ж тут неясного? – еще равнодушнее повторил Степан и зевнул вполне натурально.

У Данела даже хмель вылетел из головы от такого неожиданного сообщения. Он сунул кружку в руки хозяина, в два прыжка подскочил к своему квартиранту:

– Ты зачем стоял возле купели? Я тебя, как родного брата, туда послал, говорил: «Смотри за этим волосатым жуликом двумя глазами». Полтора рубля брал, барашка тоже брал, а имя какое паршивое дал. Почему – «бандит»? В моем роду абреков не было. Почему так назвал? – Степан еле сдерживал себя, чтобы не расхохотаться.

– Да не «бандит», а «Кандид», – поправил он друга кума. – Батюшка сказал, что Казбек – это гора, так себе: без души и без сердца, а «Кандид» означает по-гречески «чистосердечный», значит, с душой и с сердцем, понял?

– Где он, этот поп-батька? – вскричал не на шутку разгневанный Данел, хватаясь за кинжал и пытаясь бежать к воротам. – Я из него сейчас сердце доставать буду!

Однако Степан в последнюю секунду крепко взялся за рукав его черкески:

– Подожди, кум, ну чего ты взъерепенился, не разобравшись. Твоего сына назвали, как ты хотел – Казбеком, а в книгу записали Кандидом просто так, для порядку.

– Уй, Степан! – Данел облегченно вздохнул и покрутил кулаком перед носом кума. – Дошутишься ты у меня когда–нибудь, да проглочу я твои болезни и сломаю вместо тебя свою правую руку. Возьми–ка в арбе графин с аракой – хочу угостить хороших людей.

Как ни отказывался Кондрат «мешать виноградный сок с соком кукурузным», пришлось уступить настояниям Данела.

Выпил и Силантий.

– Крепка, стерва! – похвалил он при этом домашний напиток.

– Позлей как бы веселовской будет.

До чего же трудно расставаться друзьям-товарищам, когда все они хорошо знают, что в бочонке еще на добрую треть плещется душистый чихирь, а пузатый графин с аракой опорожнен только наполовину. Ах, сколько еще не сказано волнующих тостов, горячих заверений в вечной дружбе и верности. И кто знает, когда бы закончилась эта импровизированная пирушка у церковной ограды, если бы не маленький Кандид-Казбек. Он вдруг ни с того ни с сего зашелся таким надсадным криком, что стоящие неподалеку в казачьей конюшне кони нервно затопали ногами. То ли из чувства зависти к голосовым возможностям товарища по купели, то ли из солидарности с ним, но лежащий на возу Феофан-Трофимка в тот же миг отозвался серией коротких басовито-хриплых «уа».

– Шабаш! – Матрена решительно сунула чапуру под солому, сгребла в узел полотенце с остатками праздничной закуски. – Пьянчуги бессовестные, креста на вас нет. Вон детишков вконец замучили. Бери вожжи! – прикрикнула она на присмиревшего сразу кума Кондрата.

– Беру, беру, – согласился тот поспешно. – Только как же Данила? Ты, кунак, далече ли сейчас?

– Не беспокойся, пожалуйста, – отозвался Данел, прижимая по обыкновению руку к груди. – Моя арба постоит немножко здесь. Батька-бог серчать не будет...

– Так у тебя и знакомых нет в Моздоке? – в голосе Кондрата -прозвучали тревожные нотки.

– Есть, есть знакомые, не беспокойся, ради бога, – поспешно ответил. Данел. – Брат жены живет тут, недалеко, большой дом у него.

– Врешь, небось? – усомнился Кондрат. – Врет, а? – повернулся он к куме Матрене.

– Звестно, врет, – категорично заявила та и добавила, обращаясь к Данелу: – А ну, заворачивай следом!

Голос у казачки был такой решительный и властный и к тому же новорожденные орали так дружно и отчаянно, что осетин даже не успел поразмыслить над тем, правильно ли он делает, подчиняясь этой толстой русской бабе, как уже шел рядом со своей арбой по какой–то темной улице следом за казачьей телегой.

Глава третья

В хате, куда внесли плачущих крестников, гостям прежде всего бросились в глаза большие иконы в серебряных окладах. В двух из них за стеклом киота хранились венчальные свечи с золоченой спиральной ленточкой и бумажными цветами. Это иконы, которыми благословляли некогда родители молодого казака Силантия Брехова с его супругой Антонеей на самостоятельную жизнь.

«Богато живут», – отметил про себя Степан, глядя на теплящуюся перед иконами серебряную лампаду. Он перевел взгляд со «святого угла» на большой выскобленный ножом до желтизны стол с громадой пасхального кулича посредине и окруженный с трех сторон широкими дубовыми лавками, затем обратил внимание на засиженные мухами фотографии казаков в высоких шапках, развешанные в простенках между окнами. Нар в хате не было. Вместо них стояла блестящая кровать с горой пышных и белых подушек. Красивый ковер с изображением магараджи на охотничьем слоне отделял ее от стены.

– Заходите, гостечки дорогие, в залу, чего стали у порога? – засуетилась жена Силантия, маленькая, сухонькая, юркая, как мышь. – Ольга! – крикнула она в сенцы, отделяющие вторую половину хаты, – где ты задевалась? Встречай гостей.

Тотчас в «залу» вошла девушка в белой с цветочками кофте, наглухо застегнутой на груди до самой шеи, и черной шерстяной юбке. На ногах у нее модные, с зашнурованным верхом ботинки.

– Проходите, – повторила она материнское приглашение и, рдея от смущения, нагнула перед Данелом в полупоклоне покрытую цветастым полушалком голову, – милости просим.

– Не беспокойся, милая девушка, да падут все твои несчастья на мою голову, – заулыбался тоже смущенный осетин. – Ты вот ему лучше скажи, – и он ткнул пальцем в стоящего рядом белоруса. – Вырос большой-большой, а девок очень боится.

Пока гости рассаживались по лавкам, орущих малышей тем временем положили на кровать и распеленали.

– Господи боже мой! – вскричала Прасковья, Кондратова жена, – да они же по шейку мокрые! Оля, голубушка, принеси, доча, воды с кухни.

– Сейчас, тетя Параня, – Ольга метнулась мимо Степана, скользнув по его крепкой фигуре взглядом синих блестящих глаз и обдав его запахом дешевых духов.

«На отца больше похожа, – подумалось Степану при этом, – такая же рыжая. А хороша...»

Сейчас, конечно, придется снова пить вино. Вот бы посмотрел на все это Сергей, сказал бы: «Ничего себе устроился товарищ: хлещет родимую, как сапожник». А что? Он сапожник и есть: со всех хуторов везут к нему заказы на сапоги да чувяки.

Степан снова окинул глазами внутреннее убранство хаты. По всему видно, хозяин из зажиточных. Над столом висит лампа «Молния». Пол – деревянный да еще крашеный. На ковре – дорогое оружие: шашка с серебряной рукоятью, кинжал в богатой оправе и револьвер в кобуре. Хозяин, чувствуется, – преданный царю и отечеству слуга. Из немногих оброненных Силантием слов Степан понял: этот за свои казачьи привилегии будет каждому горло грызть, кто на эти привилегии посягнет. Вот Кондрат – другое дело: легкой души человек. Интересно, почему он дружит с Силантием?

Хорош Кондрат! Истинно русская душа – открытая, широкая. Да и жена ему под стать. Рослая, крепкого сложения казачка с могучей грудью и полными сильными руками. Лицо круглое, чернобровое с веселыми карими глазами. С каким проворством и ворчливым добродушием возится она с обмаравшимися малышами, как привычно-ласково пеленает она красненькие, кривоногие существа, с какой любовью подносит одно из них к своей белой, разбухшей от молока груди. Она некоторое время смотрит на чмокающего сына, затем, взглянув на чужого мальчугана, которому девушка-осетинка сует в рот соску, привычным движением освобождает из кофты правую грудь:

– Давай его сюда.

Казбек, давясь и кашляя от избытка молока, жадно присасывается к большому, коричневому, как перезрелая малина, соску.

– Ишь припиявился, доброхот, – ласково ворчит Прасковья, – осетиненок, а тянет по-нашему, по-русскому...

Между тем хозяйка дома Антонея накрыла стол холщовой скатертью. Придавила ее посредине бутылью с вином, разложила вокруг крашеные яйца, творог в сметане, соленые огурцы и прочую снедь. Окружила все это цепью стаканов – словно часовых поставила:

– Прошу, дорогие гостечки, отведать хлеба-соли нашего.

И завертелось вновь колесо праздничной пирушки. Снова зазвучали над столом кавказские многословные тосты, зазвенели наполненные чихирем стаканы, Ой, как весело, братцы! Наплевать, что завтра в дороге будет. трещать голова с похмелья. Пропади она пропадом, забота о том, что вместо подохшего вчера быка надо покупать другого. На душе спокойно, весело, вольготно.

В хмельном завихрении Данел не сразу даже заметил усевшуюся за стол вместе с мужчинами Дзерассу.

А когда заметил и устремил на нее гневный взгляд, Степан незаметно от хозяев толкнул его локтем в бок и шепнул на ухо:

– Чего уставился на девчонку? В стакан лучше гляди. В чужой монастырь со своим уставом не лезь, понял? Пускай посидит за столом, ничего тебе не сделается.

– Наш закон... – начал было Данел, но махнул рукой и стал подпевать хозяевам, затянувшим казачью песню: