Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

– О несчастный! Как ты будешь теперь жить, лишившись такого хорошего друга? – с надрывом в голосе обратилась к нему Мишурат Бабаева, полагая, что этими словами вызовет у вошедшего поток слез.

Данел сморщил нос, силясь выжать из глаз требуемое. Но слез не было, хотя от души было жалко старого чудака. За отсутствием слезной влаги Данел решил воспользоваться влагой небесной. Проведя руками по мокрым от дождя волосам, мазнул ими по глазам, всхлипнул и отошел в сторону.

Но не так–то просто обвести вокруг пальца старую ведунью. Неужели она сделалась настолько слаба, что не в силах вызвать натуральных слез у этого голубоглазого упрямца?

– О ма бон! – подкатила плакальщица выпуклые глаза под широкие брови. – Может быть, не твой старший брат Или остался непохороненным на турецкой земле?

Стрела попала в цель. В памяти Данела возникли голубые глаза любимого брата, весельчака и храбреца Или, зарубленного на войне турецкими янычарами. Данел закрыл лицо руками и затрясся от судорожных рыданий.

Старая Мишурат довольна. Она победоносно оглядывает плачущих женщин: нет, не лишил ее всевышний дара красноречия и проникновения в человеческую душу. – Маро, мое солнышко, чтоб разорвались твои бока! – обращается старуха к молодой женщине, которая, по ее мнению, не слишком усердствует в общем плаче, – единственной твоей дочке пошли привет.

И Маро, изумленно похлопав мохнатыми ресницами, в следующую минуту уже ревет белугой и своим всколыхнувшимся со дна души горем, как детонатором, производит взрыв всеобщего плача и стенания.

Вошел в саклю седобородый Яков Хабалонов, попросил женщин не убиваться так от горя. Но главная плакальщица нашлась и тут:

– Твоего сына он привез, когда его убили кровники. Лучше сыну пошли свои слова.

Старик зарыдал и вышел из сакли.

Степан смотрел на бледно-смуглое лицо покойника, на его короткие, сложенные на круглом животе руки с воткнутой в них свечой и думал с грустью о той извечной комедии, которую играют люди на сцене Жизни. Везде и во всем – игра, талантливая или бездарная, но одинаково обременительная и ненужная как актерам, так и зрителям. «Прощай, Чора, один из самых незадачливых персонажей этой жестокой комедии», – мысленно обратился к покойнику Степан и вышел на улицу.

Дождь почти перестал. С северо-западной стороны над степью протянулась узкая голубая полоска. Завтра снова будет сиять в небе солнце, но уже не будет ему радоваться старый холостяк, всю жизнь искавший счастье и не нашедший его. Не придет, не усядется на порожек Степановой клетушки, не расскажет, как зарабатывал у богатых людей деньги на невесту, как бился головой о землю, узнав, что она в его отсутствие отдана другому.

Глава шестая

Вечером Степан сидел с Данелом на нарах, пил калмыцкий чай. Сона в темном траурном платье и черном платке прислуживала мужчинам, всякий раз поспешно отводя глаза от глаз постояльца, когда тот устремлял их в ее сторону. Сердится за что–то, решил квартирант, прихлебывая из глиняной чашки душистый напиток степных жителей. Но за что? Чем он ее обидел? Вон как презрительно оттопырила губу и кусок чурека перед ним положила, словно собаке бросила. Даже отец с удивлением взглянул на нее. А мать, присевшая за фынг к мужчинам, строго прикрикнула:

– Эй, девчонка! Чтоб ты колено свихнула, почему так хлеб бросаешь?

Сона промолчала, только ниже нагнула голову, отошла прочь.

– Не трогай ее, – заступился за дочь отец, – она горюет по нашему дорогому покойнику, да позаботится о нем всевышний в его новой обители. Она его очень любила, – и глава семьи перекрестился на образ Спасителя.

Только теперь, когда хозяева мало-мальски успокоились и примирились с постигшей их бедой, Степан решился спросить о причине смерти Чора. Оказывается, в самом начале грозы, когда старый бобыль, спасаясь от дождя, бежал из сакли своего приятеля Фили Караева к себе домой, возле него в землю ударила молния. Фили видел, как Чора тотчас упал на дорогу, словно сраженный пулей кровника.

Сбежались хуторяне. Дули пострадавшему в рот, тормошили за плечи. Позвали бабку Бабаеву, но и ее знахарские усилия оказались тщетными – Чора лежал бездыханный.

– Святой Барастыр забрал его к себе. Он уже беседует со своими предками в Стране мертвых, – авторитетно заявила старая карга и велела нести беднягу на смертный одр.

Завтра Данелу, как ближайшему родственнику покойного, придется везти тело для отпевания в Моздок. А дорогу дождем расквасило – как проедешь? К тому же попу нужно платить за панихиду, а где взять деньги? Он только что вернулся из станицы Курской, где долго и безрезультатно уговаривал отца Николая поехать с ним на хутор помолиться за умершего Чора, и был не в духе.

– Чтоб тебя так молили, когда сам помирать будешь, старый шайтан, – выражал он вслух свое недовольство казачьим священником и, потрясая кулаками, гневно вращал голубыми глазищами. – Если б Тимош Чайгозты помирал, он бы приехал, будь проклят весь его род по седьмое колено! А к бедняку Чора зачем ехать? Вот завтра в Моздок поеду. Думаешь, отец Феофил панихиду служить будет? Ему, черту дохлому, быка надо в подарок. А где я возьму быка, когда у меня Одна телка – ее нужно на поминки резать. Что делать? Что делать? – и Данел, сжав голову руками, закачался из стороны в сторону.

– Не надо ехать к отцу Феофилу, – проговорил Степан.

– Почему не надо? А как же Чора без молитвы на тот свет пойдет? – удивился хозяин.

– Зря только проездишь. Давай я сам отслужу молебен.

– Ты? – еще больше удивился Данел.

– А что тут особенного. Вот слушай: «В блаженном успении вечный покой подаждь, господи, новопреставленному рабу твоему-у-у.,.», – подражая речитативу священнослужителей и что есть силы нажимая на нижнюю октаву, пророкотал срывающимся басом Степан.

Данел обрадованно вытаращил глаза:

– Ай, хорошо, Степан! Ей-богу, хорошо! Точь-в-точь, как батька-поп в церкви. А тебе можно отпевать покойника? – усомнился он, пытливо заглядывая в глаза жильцу.

– А почему нельзя? У меня отец псаломщик, и все мы, Орловы, духовного звания.

– Если ты духовного звания, почему на голове волос короткий? – не унимался Данел.

– Это я тифом болел, в больнице остригли, – соврал Степан и сделал встречный выпад: – А вообще–то как хочешь, я ведь думал как лучше...

– Э, рассерчал сразу. У тебя ничего опросить нельзя, да? – сразу сдал все свои позиции Данел. – Отслужи, пожалуйста, молебен. Пойдем сейчас к нему.

– А зачем сейчас? – возразил Степан. – Утром отслужим.

Данел поморщился:

– Всю ночь душа Чора без молитвы перед райскими воротами топтаться будет. Пойдем лучше сейчас. Молитву скажешь – Барастыр ее услышит, без очереди Чора в рай пустит, самый теплый угол даст у очага.

– А кто такой Барастыр?

– Э, тебе не все равно, да? Самый главный начальник в Стране мертвых, как атаман Отдела у нас.

– Ну, ладно, сейчас так сейчас, – согласился Степан. – Только мне псалтырь понадобится.

– Это книжка святая? – догадался Данел, – Ты немного жди, я сейчас принесу, у Михела есть такая книжка.

Степан усмехнулся: «Только попом ты еще, друг Степа, не был», – и вышел из хаты покурить. Не его это дело заботиться о переселении душ покойников, но очень уж жалко Данела. Подумать только, тащиться черт знает куда по грязной дороге. Истинно гласит пословица: «за двадцать верст киселя хлебать». И хоть бы киселя, а то послушать гнусавое нытье отца Феофила да еще за соответствующее вознаграждение. А вознаграждать–то нечем. У Данела ни копейки, да и у самого тоже в карманах ветер дует: разорился на золотое колечко.

Мимо прошла Сона, закутавшись платком, не поднимая глаз.

– Сона, послушай, – остановил ее Степан, – за что на меня сердишься?

Сона зябко тряхнула худым плечиком, но уходить не спешила, ждала, что последует дальше.

– А я тебе подарок привез, – продолжал ласково Степан и, вынув из кармана колечко, попытался всунуть его в девичью руку, нервно теребящую бахрому на черном покрывале.

– Да кухдаран Ольгайан ратт ^[33], – сердито взмахнула ресницами Сона, словно два махаона раскрыли одновременно бархатистые крылья, и, оттолкнув Степанову руку, скрылась в черном проеме двери.

Молодой человек не нагнулся, чтобы поднять упавшее на землю кольцо. Глубоко вздохнув, он направился в противоположную сторону, к воротам, за которыми уже слышались быстрые шаги Данела.

– Принес, – протянул он объемистую книгу в черном кожаном переплете. – Евангиль хорошо будет?

– Сойдет, – угрюмо отозвался новоиспеченный поп и посмотрел на небо: на нем уже кое-где искрились первые звезды.

* * *

Слух о том, что покойника будет отпевать Данелов жилец, разнесся по хутору с телеграфной скоростью. Не избалованные развлечениями жители от мала до велика поспешили к сакле Чора – разве можно пренебрегать даровым зрелищем?

В сакле вокруг мертвеца одни женщины, преимущественно пожилые. Они уже не плачут, а только вздыхают, тихонько переговариваясь и изредка крестясь: «Упокой душу раба божьего». С любопытством уставились на вошедшего русского с черной книжкой в руках.

Самозванный поп подошел к изголовью покойника, размашисто перекрестился на завешенную полотенцем икону и наугад раскрыл тяжелую книжищу. Вошедший следом Данел зажег свечу, стал из–за плеча светить новоявленному священнику.

– «...И сказал Фест: «Царь Агриппа и вас присутствующие с нами мужи! Вы видите того, против которого все множество иудеев приступали ко мне в Иерусалиме и здесь и кричали, что ему не должно более жить», – прочитал Степан низким по возможности голосом первый попавшийся на глаза абзац из «Деяний апостолов» и даже сам удивился; до чего же ловко пришлись слова священного писания к текущим событиям.

Присутствующие с благоговением вслушивались в чужие, не очень понятные слова. Хорошо читает молитву этот русский парень, хоть и стриженый. Только одна Мишурат Бабаева презрительно поджала губы: и чего этот нахальный пришелец сует свой нос в чужие котлы?

Даки, которая увязалась вслед за мужчинами, послушав некоторое время монотонное бормотание своего квартиранта, вдруг вспомнила, что не укрыла как следует на ночь тесто, и вернулась домой. Каково же было ее удивление, когда она увидела старшую дочь ползающей у порога с фонарем в руке.

– Чтоб тебя усыпало перхотью, что это ты придумала?

Сона подскочила разжавшейся пружиной, испуганно ойкнула. Узнав мать, потупила глаза и повернулась, чтобы уйти в хадзар ^[34].

– Что ты здесь делала? – остановила ее мать. – Говори, негодница!

– Я... я... потеряла пуговицу. Я завтра ее найду, – добавила она поспешно, видя, что мать тоже зашарила глазами по земле.

– Чтоб тебя громом у... – Даки вовремя куснула себя за язык, вспомнив убитого громом родственника, – не напасешься на вас пуговиц. Как же ты ее потеряла?

– Оторвалась... Я шла, а она... Да я завтра найду, нана.

– Завтра, завтра, – недовольно проворчала мать. – До завтра ее втопчут в грязь – попробуй тогда найди. А ну, пропасть бы тебе, свети сюда лучше.

Она некоторое время ходила, согнувшись, перед порогом, затем, взяв фонарь из рук дочери, отошла чуть дальше и вскрикнула от неожиданности:

– Эх, умереть бы тебе, Даки! Никак золотое кольцо нашла вместо пуговицы! – мать повернулась к дочери, испытующе посмотрела в испуганные глаза. – Не эту ли пуговицу ты искала, дочь моя?

Сона утвердительно кивнула головой.

– А как это кольцо попало к тебе? Уж не свалилось ли оно с неба?

И тогда Сона, расплакавшись, рассказала матери все-все: и как их жилец снимал мерку с ее ноги, чтобы сшить ей туфли, вот эти самые, что так красиво облегают ее ноги, и как он странно на нее смотрит всякий раз, когда она проходит мимо, и как сегодня подарил ей кольцо, а она оттолкнула его руку, и кольцо упало.

– Бесстыжая! – подвела мать итог дочерниным признаниям. – Давать чужому мужчине трогать свои ноги – надо же до такого додуматься. Да я мужу своему не позволяла подобной вольности.

– Дядюшка Чора сказал, что в этом нет ничего худого – снимать мерку с ноги, – всхлипывая, возразила Сона.

– Ты не дядюшек слушай – все они, дядюшки, меделянской породы ^[35], да быть ему в раю, – перекрестилась Даки, вспомнив, что дядюшки Чора уже нет в живых. – Ты мать свою слушай. Ох, чуяло мое сердце, что не к добру поселился у нас этот русский, заблудиться бы ему, когда он шел к нашему хутору. Разве я не видела, как ты таращила на него свои глазищи. А как краснела, когда встречалась с ним – все я видела. И отца твоего предупреждала. Да разве он послушает. Влюбился в него, как в девку: «Этот русский в наш дом счастье принес». Охо-хо! Теперь думай, каким боком вылезет это счастье. Признавайся, любишь его?

Сона низко-низко нагнула голову, шевельнула губами:

– Да...

– «Да-а»! – передразнила Даки дочь. – А ты подумала, к чему все это? Ведь Степан – русский, чужой, сегодня в хуторе, а завтра уехал. Как камень: упал в воду – попробуй найди его. Не на того смотришь, наша дочь, не тому улыбаешься. На Микала лучше смотри, ему улыбайся. Красивый, богатый. Вот жених, так жених. Черкеска на нем кабардинская, бешмет шелковый, кинжал серебряный. Лезгинку пляшет – пыль столбом.

– Очень нужен, – отозвалась презрительно Сона, – на симде гадости говорит. Недаром у него и фамилия плохая – Чайгозты.

– Ну и что ж, что Чайгозты. Люди какую хочешь человеку кличку придумают. Зато у этого Чайгозты закрома пшеницей набиты и сундуки от добра лопаются.

– Его и отец наш не любит...

– Отец не любит, потому что завидует. У отца–то фамилия княжеская, а под фамилией одни прорехи.

– Зачем же ты, нана, за эти прорехи замуж пошла? – подняла Сона на мать горящие глаза.

– Бессовестная! – возмутилась Даки такому неожиданному повороту. – О том, что я моложе тебя, узнала только сейчас. Наверно, ты моя мать, если говоришь со мною так.

– Прости, нана, я не хотела...

– Разве ты не знаешь, как отец твой увез меня.

Дочь улыбнулась сквозь слезы:

– Ну как же, нана, знаю. Мне дядюшка Чора, да будет он в раю, рассказывал, как ты с узелком стояла в сенцах, а отец ночью открыл дверь, посадил тебя на коня и увез насильно к знакомому казаку в Курскую.

Тут уж Даки не выдержала, рассмеялась:

– Ах ты, язва, раскололась бы твоя голова на части! С матерью разговариваешь, как со своей Дзерассой.

Вспомнив, что смеяться сегодня нельзя, нахмурилась, попробовала надеть найденное кольцо на палец – оно застряло на распухшем суставе. Вздохнув, взяла руку дочери, надела колечко на безымянный палец:

– Тебе дарено, ты и носи. А почему сразу не взяла, на землю бросила?

Сона сдвинула к переносью узкие черточки бровей, досадливо куснула губу:

– Он в Моздоке казачку целовал, Ольгой зовут.

– Откуда знаешь?

– Дзерасса видела вечером, как во дворе с ней сидел, обнимал. Зачем тогда на меня глядит, туфли шьет, кольцо дарит? – и Сона вновь залилась горючими слезами.

Какая же мать выдержит, видя горе родимой дочери?

– Ох-хай! Доля наша бабья горькая, как полынь в степи, – обняла руками за шею милое чадо, прижала к груди, захлюпала, словно сама перенеслась в далекую юность, когда взбалмошный Данел разрывал, бывало, сердце на части, танцуя лезгинку с ее подругой Фатимой.

Прервал плач отец семейства. Он появился перед своими домочадцами запыхавшийся, бледный, с дико вытаращенными глазами, без папахи и без дара красноречия. На вопрос жены, что с ним, он лишь махнул рукой, промычал что–то нечленораздельное и поспешно скрылся в хадзаре.

Мать и дочь, забыв про свои переживания, кинулись ему вослед. Непонятный страх сдавил ледяной рукой сердце, словно арапником хлестнул сзади по ногам.

Степан читал о библейском царе Агриппе, не вникая в суть написанного – до того все нелогично и запутано. Одно только его тревожило: книга была претяжеленная, и у него уже начали затекать руки. Переворачивая очередную страницу, не удержал – захлопнул книгу. «Тьфу ты, черт! Попробуй найди теперь, где читал. А собственно, какая разница?» Раскрыл наугад, ткнул паллием в строчки «Послания Иоанна-Богослова». «...И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им, развяжите его, пусть идет...»

Произнося последние слова, Степан невольно взглянул на «обвитого погребальными пеленами» и... словно паук побежал у него по спине от затылка к пояснице – покойник, открыв рот, насколько позволяла это сделать тугая повязка, намеревался зевнуть. Крылья носа у него при этом втянулись внутрь, кончики усов приподнялись кверху.

– Ой! – вскрикнула одна из женщин, выкатив глаза и прижав ко рту концы шали, и Степан понял, что попытка мертвеца открыть рот не померещилась ему. Он еще не успел до конца осмыслить этот антинаучный факт, как труп довольно заметно дрыгнул ногой, стараясь освободиться от ленточных пут, чем вызвал вокруг себя оживление, подобное тому, которое может вызвать гюрза, шмякнувшись с древесной ветки в круг отдыхающих путников. Когда же мертвый, свалив на пол горящую свечу, поднял руку к подбородку и взялся за ленту, вопль ужаса вырвался из толпы, и в следующую секунду в дверном проеме образовалась пробка – так велико было желание у каждого лишить этого беспокойного покойника своего общества.

Вдруг сделалось темно. Это Данел вместе со свечой нырнул в окно – только мачи мелькнули на фоне синего ночного неба да донесся с улицы звон разбитого стакана.

Наступившая темнота не придала бодрости застрявшим в дверях. Раздался треск сломанного дерева, и живая пробка, выдернув из саманной стены дверные косяки, вывалилась наружу. Степан, зараженный всеобщим страхом, тоже выскочил за дверь. Он огляделся, насколько позволяла темнота – вокруг никого не было. Доносился лишь топот убегающих ног да чей–то истеричный вопль. Вытер взмокший от страха лоб – рука мелко-мелко дрожала. «Фу, дьявол! Чуть было сердце не разорвалось», – перевел дух и, окончательно придя в себя, на цыпочках подкрался к распахнутому окошку. Под ним на земле расплывчато белела брошенная Данелом свеча. Внутри сакли слышалось сопение и недовольное бормотание на осетинском языке. Покойник ожил! Свершилось чудо! Милый, добрый, плутоватый Чора, завсегдатай всех устраиваемых в хуторе кувдов ^[36] и средоточие деревенских новостей, любитель хорошо покушать и повеселиться за чужой счет – ты оказался жив и теперь немного сердишься, полагая, что стал жертвой очередной проделки молодых бездельников. Жуткая мысль, что едва не был похоронен на его глазах живой человек, шилом кольнула Степаново сердце, кипящей волной окатила и без того разгоряченный мозг. Фу, как стыдно! Взялся отпевать пораженного шоком вместо того, чтобы попытаться привезти к нему врача или хотя бы фельдшера. Ведь видел же, что у «мертвеца» совсем не мертвенный был цвет лица. Почему не задумался? Почему не засомневался?

Степан чиркнул спичкой, посветил в окно. «Покойник» сидел на смертном одре и, тяжело перевалившись через живот, развязывал на ногах ленточный узел.

Степан поднял свечу, зажег ее и, прикрывая ладонью от сквозняка, понес в саклю. Он уже успел успокоиться настолько, что мог приветствовать ее хозяина.

– Добрый вечер, Чора! Что это ты делаешь?

– А... это ты, Степан, – обрадовался воскресший, – Здравствуй, здравствуй. Садись, пожалуйста. Ну и крепко я заснул: не слыхал, как ребята, быть бы мне жертвой за них, ноги мои веревкой спутали, голову связали. Очень крепкая арака у Фили Караева – не помню, как в свою саклю пришел, на нары спать ложился. Не знаешь, ма хур, кто меня на эти доски клал, крепко ноги вязал?

– Филипп Караев ноги связывал, а Гапо с Асланбегом и Дударом Плиевым обмыли тело.

Чора здорово удивился. Узкие глаза его заметно округлились:

– А зачем меня мыть? Я перед пасхой голову мыл, шею мыл – целый котел воды варил.

– Видишь ли, Чора... – Степан замялся, – тебя обмыли и положили сюда, потому что ты умер.

Чора даже подпрыгнул от удивления:

– Как умер? Почему умер? Кто меня убивал?

– Тебя убило молнией, когда ты шел от Филиппа Караева домой, помнишь?

Чора наморщил лоб, припоминая события минувшего дня.

– Нет, не помню, – вздохнул он, разводя руками.

– Как за фынгом сидел – помню, как за святого Уастырджи тост говорил – помню, а как молния меня убила, ей-богу, не помню. Слушай, ма халар! – Чора скатил за рукав собеседника. – Если б я не проснулся, меня в могилу закопали, да? – в его глазах отразился такой ужас, кто Степан не выдержал, отвел свои глаза в сторону.

– Да нет, что ты... – забормотал он, не зная, что ответить на такой прямой вопрос. – Я утром собирался за врачом ехать (соврал, а что будешь делать?), он бы установил, что у тебя летаргия, и отвез бы в больницу.

– А кто такой – летарга?

– Сон такой, когда человек спит, как мертвый.

Чора зябко передернул плечами:

– Если я помирал, почему по мне никто не плачет?

Степан невольно улыбнулся.

– Посмотрел бы, что тут делалось пять минут назад, – и он рассказал Чора, какое впечатление произвело на оплакивающих хуторян его внезапное воскрешение.

– Ха-ха-ха! – заколыхался Чора. – Данел в окно прыгал? Ой-ей, мой живот лопнул от смеха! А старая дура Мишурат «караул» кричала? Охо-хо-хо!

Насмеявшись, Чора без всякого перехода погрустнел:

– А Данел сильно плакал по Чора?

– Сильно. И Даки плакала, и Сона рыдала.

– А Мате? Этот глупый ишак, наверно, рад был, что я помирал?

– Мате тоже плакал.

У Чора сморщилось лицо, глаза наполнились слезами.

– Ты что, Чора? – подвинулся к нему Степан, взялся за круглое, как у женщины, плечо, – Радоваться нужно, что живой остался, а ты...

– Данела жалко, – всхлипнул Чора, утирая кулаком глаза. – Сона жалко, Мате очень-очень жалко. Я его, когда живой был, ругал очень, говорил: «Чтоб основной камень в твоей сакле кружил». За что ругал хорошего человека? – он поднялся на ноги, стал искать на нарах свою одежду.

– Куда ты, Чора? – встревожился Степан. – Ложись–ка спать, а я тут приберу маленько.

– Не-е, мне спать зачем? Я и так долго спал. Пойду к Данелу. Пускай он радуется, меня обнимает, раки немножко дает.

Степан попробовал отговорить Чора от задуманного им визита, мысленно представляя себе, какую «радость» могут испытать его хозяева при встрече с покойником, но, убедившись, что тот непоколебим в решении как можно скорее осчастливить родственников, пошел следом за ним.

Хутор не спал. Повсюду в хатах светились окна, и за их перекрестиями мелькали тревожные тени. Очень уж потрясающим оказалось последнее событие – тут уж не до сна. Кое-где из дверей доносились приглушенные разговоры. У колодца, что стоял посреди хутора, толпились женщины. Они взахлеб спорили о том, кто раньше всех заметил, как зашевелился покойник, и единогласно сходились во мнении, что Барастыр не принял Чора только потому, что его отпевал не настоящий поп, а этот стриженый русский парень.

– Эх, знать бы наперед, что такое может случиться, – вздохнула одна из женщин, позвала бы читать молитву по своему отцу Данелова жильца. Ведь совсем не старый был отец, пусть бы еще пожил немножко.

Женщины так увлеклись разговором, что не сразу заметили проходящих мимо мужчин.

– Что не спите, красотки, да умереть бы мне за вас вторично? – обратился к ним Чора.

Визг и вопли были ответом на его приветственные слова – женщин словно вихрем крутнуло и в один миг разбросало по стоящим вокруг колодца саклям.

...Данел сидел на нарах, окруженный своим многочисленным потомством и, поминутно возвращаясь к пропущенным деталям, рассказывал о более чем странном поведении покойника. Когда же он дошел в рассказе до того самого места, где мертвец поднял руку, шестилетняя дочь его Млау, что означает «родинка», черноглазая и бойкая – вся в мать, вполне резонно заметила:

– Баба ^[37], у него, наверно, носик зачесался. Ты бы ему почесал носик, он бы и не двигался.

Все невесело рассмеялись и тут же оборвали смех, смутившись от нечаянно совершенного святотатства.

– Иди–ка ты, дочь наша, спать, да приснится тебе красивый сон, и не суй свой курносый нос куда тебя не просят. И вы ступайте, – повел бровями отец в сторону остальных слушателей.

Дети, в том числе и Сона, отправились в свою комнату на свои нары.

– А не показалось ли, тебе все это, отец наш? – вкрадчиво спросила Даки у мужа, баюкая на груди разгулявшегося не ко времени сына.

– Ау! – презрительно изогнул бровь Данел и даже плюнул на пол. – Что я, с ума сошел, да? Мне – показалось, Маро – показалось, бабке Мишурат – показалось, всем показалось? Жаль, тебя там не было. Я бы левую руку свою отдал, чтобы посмотреть, как бы ты визжала от такого «показалось».

В дверь робко выглянули дети.

– Вы чего? – метнул в них сердитый взгляд отец.

– Мы боимся...

– И ты боишься? – обратился Данел к Сона.

– Боюсь, баба. Разреши нам на ваших нарах сегодня спать.

– Пусть ложатся, отец наш, – вздохнула Даки. – Все равно какой уж нынче сон. Да и мне с ними веселее будет.

Данел только устало махнул рукой – валяйте.

Вся орава дружно кинулась на отцовские нары, забилась под большое дырявое одеяло, стаскивая его друг с друга. Утихомирившись, выставили из–под него любопытные глазенки, насторожили уши – о чем еще будут говорить взрослые?

Сона легла не раздеваясь. Укрылась тулупом. Закрыла глаза, но в голову лезли мысли одна другой страшнее. А что, если мертвец задушил Степана? Отец вон когда прибежал домой, а его все нет. Так ему и надо: не будет целоваться с казачкой. А может быть, Дзерасса придумала, и он вовсе не целовался с этой противной девкой. Скорее всего, он пришел потихоньку в свою мастерскую и уже спит. Пойти бы взглянуть, да только найдутся ли на свете такие сокровища, ради которых она вышла бы сейчас из сакли?

На улице послышались чьи–то шаги. «Вот и Степан идет!» – обрадовалась Сона. Он тоже, наверно, сегодня будет в сакле спать. Оно и лучше, не так будет страшно. Он сильный и смелый, вон как на шашках с казаком рубился, жаль только, что она этого не видела.

– Русский, кажется... – боязливо оглянулась на черное окно Даки. – Ох, царица небесная! Ну и денек выдался. Да спи ты, неугомонный! – прикрикнула на изгибающегося в пеленках Казбека.

В окошке показалось Степаново лицо:

– Эй, хозяева! Откройте!

Данел соскочил с нар, вышел в сенцы, отодвинул деревянный засов.

– Ты только не пугайся, – предупредил квартирант хозяина, входя за ним в хату. – Я не один, во мной Чора.

– Что? Какой Чора? – обернулся, как ужаленный, Данел и попятился к нарам.

– Какой Чора – такой Чора! – из–за широкой спины Степана выкатился шариком «покойник» в своей латаной-перелатанной черкеске с несимметричными рядами разнокалиберных газырей и лохматой, как пудель, черной папахе.

– Чур меня! – выкатил из орбит голубые глаза хозяин и, быстро крестясь, забормотал русскую молитву: «Да воскреснет бог и расточатся врази его...» – но не закончил, схватился за кинжал: – Не подходи – зарежу!

Чора остановился, прижал руку к сердцу:

– Меня гром бил – не убил, теперь ты – резать...

– Зачем ты пришел ко мне, тень брата моего? – дрожа и заикаясь, спросил бледный от страха хозяин дома. – Разве я был твоим врагом? Может, я не делил с тобой последний чурек и глоток пива?

– Да какая ж это тень, Данел? – перебил Данела Степан, выступая вперед. – Это же наш Чора, живой, настоящий – возьми пощупай.

– За чурек спасибо тебе большое, – не замедлил отозваться Чора. – И за пиво спасибо. Ты всегда был добрый человек. Не бойся меня, я не мертвый совсем. Меня гром ударил, я заснул чуть-чуть – летарга называется. Теперь проснулся. – Дальше Чора перешел на родной язык.

Данел все еще с испугом смотрел на пришельца с того света, однако с каждым новым словом последнего выражение испуга постепенно сменялось на его лице выражением крайнего изумления. Кровь снова прилила к бледным щекам, в глазах засветились смешливые огоньки:

– А ну перекрестись, если не врешь.

– Вот гляди, пожалуйста, – Чора трижды осенил себя крестным знамением.

Данел знобко дернул плечом и, все еще опасаясь подвоха, подошел к Чора:

– Прости мне мой страх перед тобой, брат, да не пойдут сюда слуги Барастыра и не уведут тебя снова в Страну мертвых. Садись сюда, гость – дар божий. Эй, не фсин! – повернулся хозяин к нарам.

Но где же Даки?

– Куда ты девалась, мать детей наших, чтоб тебе прожить еще сто лет?

– Я здесь, наш мужчина, – послышался голос из–под нар. – Не верь Е М У, очаг сердца моего. Это черт превратился в Чора. О, горе пришло в наш дом!

Долго пришлось уговаривать перепуганную насмерть женщину, пока она оставила свое пыльное убежище. Уже резвушка Млау, выскочив из–под одеяла, пыталась схватить любимого дядьку за нос, который ему так хотелось почесать во время своей смерти, и остальные дети, осушив слезы, подошли к воскресшему родичу, а хозяйка все еще боялась поддаться на возможную провокацию нечистой силы. Наконец и она вылезла из–под нар. Положив на одеяло ребенка, долго и пристально вглядывалась в круглое улыбающееся лицо старого бобыля, затем облегченно хлопнула себя но бедрам и проговорила со слезами в голосе:

– Чора! Непутевый братец наш, говоришь, вернулся?

– Вернулся, Даки, родить бы тебе еще семь джигитов, – ответил тот, прижимая правую руку к груди и опуская в полупоклоне голову.

– Отца моего видел там? – спросила снова женщина, причем таким тоном, словно отец ее засиделся в корчме у Мате Губжокова, а Чора только что оттуда.

Одно лишь мгновение длилось замешательство в глазах старого пройдохи.

– Ты слишком много задаешь вопросов, сестра наша, а у меня после длинной дороги мало осталось сил, чтобы на них ответить. Я здорово проголодался, и в горле у меня пересохло. Видел ли я старого Плиева? Вот как тебя сейчас. Но о чем я с ним говорил, расскажу тебе после того, как выпью рог араки, который поднесет мне твой муж, и съем кусок мяса, которым ты хочешь угостить меня на радости.

Даки словно ветром сдуло: бросилась в кабиц за пирогами и вареной курицей. А Данел потянулся к висящему на стене рогу, подмигнул улыбающейся Сона: «А ну, наша дочь...» Та легкой серной метнулась вслед за матерью.

– Брата моего Или тоже видел? – снова перевел Данел взгляд на Чора.

– Конечно, – важно кивнул тот, усаживаясь на нары рядом с хозяином.

– Как он там? – прикрывая жгучий интерес напускным безразличием, продолжал задавать вопросы Данел на русском языке, дабы не обидеть своего жильца.

– Мне нравится твой ремень с набором, – вместо ответа на вопрос сделал признание в симпатии к любимой вещи хозяина Чора.

– Что в нем хорошего? – покривился Данел. – Кожа потрескалась вся и бляхи черные.

– Бляхи почистить немножко, а кожа еще крепкая. Длинный – как раз на мой живот, – и Чора похлопал по своему круглому чреву.

– Желание гостя – закон для хозяина. Правда, я хотел его отдать нашему сыну, когда он станет мужчиной, – полыхнул голубым пламенем глаз в нахального родича Данел и расстегнул пояс.