Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

– Сдается мне, это наш новый писарь скачет, надысь прислали из Отдела, – узнал всадника Недомерок. – И чего его несеть сюда нечистая сила?

– Должно, атаман послал справиться о твоем здоровье, не нажил ли ты, случаем, килу от тяжести, – съязвил Минька.

– Тьфу, так твою... прости господи, пустобрех галюгаевский. Ну, прямо как тот гвоздь – к каждой бочке, – с восхищением ругнулся Недомерок и снова перевел взгляд на всадника. – А правда, что он из осетинов?

– Правда, – подтвердил Макар Железников. – Говорят, грамотей почище Сюркинова богомаза, в Моздоке реальное кончал.

– Аль своих грамотеев не нашлось в Отделе? – проворчал кто–то из толпы поднявшихся на ноги казаков.

– А он рази чужой? – ответил Макар. – Такой же казак, как и ты, а может, и лучше.

Между тем всадник достиг табора. На полном скаку красиво осадил коня, легко соскочил на землю и, подойдя к казакам, приложил руку к груди:

– Да пойдет вам на пользу вода из вашего колодца, как молоко матери, – сказал он без малейшего акцента. – Кто будет Калашников Кондрат?

– Это, должно, я, – выступил вперед Кондрат. – А тебе какая во мне надобность?

– Атаман велел в станицу ехать.

– Зачем?

– Не знаю.

Сообщив о цели своего приезда, писарь сложил на груди руки и с истинно кавказской невозмутимостью стал ждать, пока его подопечный оседлает коня. Писарь был довольно высок ростом, чрезвычайно узок в талии и достаточно широк в плечах, глубоко запрятанные под надбровные дуги глаза смотрели на заинтересованных его приездом казаков с равнодушной снисходительностью.

– Ишь напундючился, неначе петух на навозной куче, – проговорил вполголоса Недомерок. – Глядит так, как вроде нас и нет тутока. Сказано, абрецкая порода.

– Что ж ему, целоваться с тобой? – заметил на это Минька и подошел к осетину: – Добрая, говорю, плетка у тебя, кунак.

Писарь взглянул на подошедшего казака, потом на плетку, в скупой усмешке покривил тонкие, язвительные губы:

– С одного удара надвое рассеку.

– Ну-у? – дурашливо вытянул губы казак. – Невжли рассекешь?

– Не веришь? Давай попробую, – предложил владелец плети и поиграл ею, показывая, какая она гибкая да хлесткая.

– Что ж... – прищурился казак. – Спробуй. Вон на нем, который за штаны держится. Всыпь–ка ему десять горячих.

Как ни бесстрастно было лицо у писаря, все же оно дрогнуло от удивления:

– За что его бить? Чем провинился?

– А тебе не все равно? – развел руками Минька. – Игра у нас такая дюже интересная: кто проиграет – того плетьми порем для памяти. Ложись, чего встал! – прикрикнул на Дениса, который, стоя на коленях, дрожащими пальцами то развязывал, то вновь завязывал учкур на поясе заскорузлых киргизиновых штанов.

– Такого уговору не было, чтоб гололобый бил... казака, – проговорил он неуверенно, но тем не менее ложась на прежнее место.

У писаря при этих словах задергались крылья тонкого носа.

– Это ты про меня так сказал? – спросил он, краснея от прихлынувшей к голове крови. – Это я гололобый? Смотри, какой у меня волос на голове! – осетин рывком сбросил папаху на землю и, подойдя к Денису, занес над ним плеть. – Я не знаю, за что тебя решили бить твои товарищи, но зато знаю, за что бью я.

Плеть свистнула, и на бледной Денисовой пояснице вспух розовый рубец, который тотчас стал наливаться фиолетовой синью.

– Ой! – вскрикнул Денис, дернувшись долговязым телом, словно изувеченная ящерица. – Что ж ты делаешь, нехристь?

– Я не нехристь! – прорычал в ответ добровольный палач. – Я крестился в православной церкви так же, как и ты, раб божий, – он вторично ожег плетью спину своей жертвы.

– Терпи, Денис, атаманом будешь! Вишь, как писарь памятную грамоту на заднице расписывает, – засмеялся Минька, но смех подучился невеселый, фальшивый. Он посмотрел на товарищей; они не улыбались и даже хмурились: уж больно далеко зашла дурацкая шутка.

Первым опомнился Макар Железников. Кинув недобрый взгляд на инициатора этой шутки, он подошел к истязателю, на лету поймал его руку своей черной от загара и работы пятерней:

– Будя, браток. Нечего зазря мордовать человека.

И обращаясь ко всем: – А ну, кончай перекур, залазь в колодец. В Невдашов, – добавил, он и, схватив лопату, первым начал спускаться в глубокую пахнущую сыростью яму.

* * *

Словно гигантская птица упала на левый берег Терека, раскинув обессиленные крылья и вытянув шею на высокий глинистый, яр в тщетном стремлении перебраться на противоположную сторону, – так выглядит станица Стодеревская, если залезть на высокую, до неба тутину бабки Горбачихи и посмотреть оттуда вниз. Одно крыло называется Джибовым краем, другое – Хохлачами. Посредине – с севера на юг, до самых Крутых Берегов, что тридцатисаженным обрывом спускаются к Тереку, протянулось туловище станицы, так называемая Большая улица. Если на Джибовом крае живут большей частью переселенцы из Наурской, Червленой и других низовых станиц, а на Хохлачах – представители украинской нации и бывшие тамбовские лапотники, то на Большой улице живут и те, и другие, – но преимущественно такие из них, чей достаток позволил построить хаты с дубовым срубом и черепичными, а то и железными крышами. Здесь проживает, если можно так выразиться, местная аристократия: атаман станицы, его помощник, писарь по хозяйственным делам, лавочник, церковный ктитор, члены правления и. другие влиятельные в казачьей среде лица.

Большая улица южным своим концом выходит на станичную площадь, в центре которой высится небольшая деревянная церквушка с голубым куполом, а по краям расположились: слева казачье правление, справа поповский дом с резным крыльцом и стеклянной верандой и дом псаломщика без веранды и резного крыльца. Северным концом Большая улица упирается в кладбище.

Кондрат, проезжая мимо кладбищенской ограды, невольно вздохнул. Как быстро летит время! Давно ли жил на свете его прадед Василь Елисеевич, первый атаман станицы Стодеревской, о котором так много ему рассказывал отец, а уже над его могилой и креста не осталось – трухой рассыпался.

Было время, верховодил в станице Джибов край. Нынче же властвуют Хохлачи. Вон сидит на крыльце своего большого, под цинковой крышей дома атаман Прокопий Севастьянович Вырва. Второй срок атаманствует представитель хохлацкого края.

– Бывай и ты здоров, – весело прогудел на приветствие хозяин дома, пожимая крепкими пальцами смугловатую Кондратову руку. Чувствовалось, что у него сегодня повышенное настроение. Его карие, очень живые глаза дружелюбно поблескивали из–под черных, как крылья ворона, бровей. Крючковатый нос подозрительно рдел над такими же черными усами, напоминая собой стручок созревающего перца.

«Кварты две, поди, уже чихиря вылакал», —подумалось Кондрату.

– Вот и ладно, что не заставил долго ждать, – удовлетворенно проговорил атаман, одной рукой поглаживая разделенную надвое густо тронутую сединой бороду, а другой беря гостя за локоть. – Заходи в хату – разговор есть веселый. Ты тоже заходи, – властно и милостиво мотнул курчавой головой стоящему поодаль писарю.

Кондрат вошел в хозяйские покои, стараясь на ходу догадаться о причине, побудившей заносчивого и скуповатого атамана позвать его, Кондрата, к себе в дом.

Правду говорят люди, богато живет Прокопий Вырва. В комнатах светло, чисто. Полы крашены красной краской. Вдоль стен стоят гнутые стулья и диван, расписанный чудными цветами.

– Эй, мать! – крикнул Прокопий в раскрытое окно. – Иди сюды скореича.

– Зараз, батюшка, – отозвалась за окном жена атамана Гавриловна, и вскоре она вошла в горницу, круглолицая, в темной зарукавке ^[54], широкой, с оборками юбке и шерстяных чулках на толстых ногах, обутых в глубокие резиновые калоши.

– Сготовь на стол, – отдал распоряжение атаман и снова повернулся к Кондрату, – Ты знаешь, по какому делу обеспокоил тебя, казаче?

– Скажешь – буду знать, – ответил тот трафаретной фразой.

– За свата у меня будешь. Согласный?

– Благодарствую за высокую честь, господин атаман. А кого ж сватать будем: нашенскую или на стороне примечена?

– А ты угадай, – весело прищурился атаман.

Кондрат для видимости наморщил лоб:

– Ума не приложу. Кубыть у нас в станице твоему Кузьме и пары нету. Може, Нюрка Воронина?

– Эка хватил! – поморщился Прокопий Севастьянович. – Аль побогаче да покрасивше не смог выбрать?

– Тогда не знаю, Прокопий Севастьяныч, – беспомощно развел руками Кондрат, а сам подумал: «Деда Кардаильского кривоглазую сучку за твоего чокнутого Кузю и ту жалко отдавать».

– В Луковскую поедем свататься, казаче, – подмигнул хмельным блестящим глазом Прокопий Севастьянович и удовлетворенно потер жилистые руки. – Дочку твоего друзьяка Брехова надумал снохой взять.

– Ольгу? – встрепенулся Кондрат.

Но атаман на его возглас и бровью не повел:

– Утресь приезжал Силантий, сказал, чтобы сватов засылал.

Снова вошла Гавриловна. С миской огурцов в одной руке и кружком домашней колбасы – в другой.

– Ну вот, дорогой сватьюшка, сейчас мы это дело... – ухмыльнулся Прокопий Севастьянович и вдруг брезгливо скривил лицо в сторону вошедшей супруги. – Колбасу–то, девка, ты зря принесла. Ну кто ее будет исть в такую духотищу? Вот ты, сват, будешь?

– Не... – скривился по примеру хозяина гость, – я ее и в войну не ел.

– Это почему ж в войну не ел: не любишь, что ль? – изумился атаман.

– Да не то чтоб не люблю... просто нам ее на позиции не давали, – ответил Кондрат, отводя смеющиеся глаза в сторону сидящего в глубоком молчании молодого писаря. У того под скулами крупно перекатывались желваки, а взгляд темно-карих глаз блуждал где–то между стоящими перед окном осокорями. Тонкие губы сжаты, черные брови нахмурены.

* * *

Возле хаты Силантия Брехова полным-полно народу: кому ж не любопытно взглянуть на стодеревского жениха. То–то, должно, красив да наряден, если эта гордячка Ольга согласилась идти за него замуж.

– Вон он, девоньки, —слышится за плетнем жаркий шепот, – а и впрямь красавец!

– Тю на тебя, дурную. То ж не жених, а писарь ихний.

– А который жених?

– Вон тот, наверно, что подлиньше, с замороженными глазами.

– Сама ты замороженная. Энто ж у него голубые глаза. А чего? Он тожить ничего: и мурлом пригож и улыбается приятно.

– Наш станичный дурачок Чадушка тоже беспрестань улыбается. Може, и у этого в голове ветер дует?

– Заладила сорока Якова. Аль завидки берут на чужое счастье? Да и как не завидовать: у него одних только быков, говорят, пять пар. К тому же атаманов сын.

Это – возле хаты. А в самой хате – следующее.

– Ты мне, сват, не финти, – басит отец невесты Силантий Брехов, – говори прямо, сколько дашь кладки ^[55] за Ольгу?

– Ну что ты, сватьюшка, пристал ко мне со своей кладкой, ровно клещ к вымени? – гудит в ответ отец жениха. – На кой хрен тебе мои деньги? У тебя их, черта рыжего, у самого невпроворот. А то не так?

– Хотя бы и так. А порядок должен быть. Девка у меня вон какая – красавица. Да и роду не абы какого.

– А уж рукодельница, – втискивается в мужской разговор Антонея, – да послушная, да ласковая.

– Наш Кузьма, слава богу, тоже не из иногородних будет, – тотчас подает ответный голос Гавриловна, будущая свекровь «послушной рукодельницы», – и в работе: что с косой, что за плугом.

– Рыбалкой, говорят, соблазняется, – кисло улыбается Антонея. – Не зря пословица складена: «Рыбка да зайцы заведут в старцы», – и многозначительно взглядывает на Прасковью, сидящую рядом с Кондратом.

– И-и, мать, – певуче тянет Гавриловна. – Что с того, что иной раз посидит на Тереке с хваткой. Не по чужим, чай, клетям рыбалит. Зато... – Гавриловна хотела еще что–то сказать о своем сыне, но возмущенный бабьей бесцеремонностью Прокопий Севастьянович наградил ее таким выразительным взглядом, что она тотчас съежилась и стала нервно теребить толстыми пальцами бахрому на скатерти. Прикусила язык и Антонея, вовремя попомнив, что не ихнее это бабье дело встревать в мужские разговоры.

– Ты пойми, – продолжал между тем стодеревский атаман, наклоняясь к свату, – мне не денег жалко. Деньги – это тьфу! Вот что такое деньги... Мне дочку твою жалко. Не желаю я за нее, как за мусульманку, платить и хучь ты меня зарежь. Ты же, сват, не чечен, чтобы калым брать, и не корову ты мне продаешь. За одежу-платью, ботинки и прочую хурду-мурду не возражаю – это дело другое, а уж деньги просто не к чему.

– Так не я ведь кладку выдумал, – не сдавался отец невесты, умоляюще растопырив пальцы на газырях черкески. – Ишо наши предки... Ну, хоть полсотни дай для обычаю,

– Тьфу ты, ляд тебя забери! – покрутил головой противник обременительных обычаев и вытер рукавом бешмета вспотевший лоб. – Тяжелый ты, казаче, человек. Ин быть по-твоему: четвертной уважу, куды не шло, а больше – ни копья. Позови–ка сюды невесту, я ее уже цельный год не видал, может быть, она за это время рябая стала.

– Спаси Христос! – испуганно перекрестилась Антонея.

Позвали Ольгу. Она пришла из нежилой половины хаты. Едва перешагнув порог, остановилась, бледная, с зеленоватыми тенями, под синими, как осенние озера, глазами.

– По своей охоте аль поневоле идешь за моего Кузьму? – строго взглянул на будущую сноху Прокопий Севастьянович, а сердце в его широкой, украшенной серебряными газырями груди так и скакнуло стригунком-жеребчиком: до чего ж хороша девка!

– Всякая невеста для своего жениха родится, – потупила глаза Ольга.

– Ладно ответила, дочка, – похвалил Прокопий Севастьянович и тоже щегольнул пословицей: – «Выбрала молодца – не пеняй на отца». Ну ежли так, у меня вопросов больше нету.

Ольга поклонилась и вышла из комнаты.

* * *

В то время, как в доме невесты происходило сватовство, жених с писарем стояли под навесом из разросшегося во все стороны винограда и прислушивались к голосам, доносившимся из открытых настежь дверей и окон.

– Поисть бы чего, – вздохнул Кузьма. – Сами жрут, а тут стой, как конь у коновязи.

– Терпи, жених – мужем будешь, – переиначил известную казачью поговорку писарь и криво усмехнулся. – Захотел жениться, так не плачь-теперь.

Кузьма поморгал глазами:

– А я и не хотел вовсе, это все папаня. Сидел бы я сейчас на Тереку, мурзачей ловил хваткой – чего лучше... Хоть бы хлебца кусок, брюхо подвело – мочи нету.

– Клянусь прахом отца попа нашего, я тоже не отказался бы от куска пирога, – усмехнулся писарь и хищно потянул тонким носом пахнущий жареным мясом воздух. – Ты постой здесь, а я пойду посмотрю, не забыли ли хозяева в летней сакле индюка или курицу.

С этими словами он перешагнул порог сеней и бесшумно исчез в нежилой половине хаты.

– Кто это? – донесся к нему из сумрака встревоженный девичий голос.

– Не пугайся, красавица. Я тебя не съем, если б даже пробыл семь дней без пищи. Добрый день, Ольга!

– Это ты, Микал? – в голосе невесты прозвучала радостная нотка. Она подошла к бесцеремонно ворвавшемуся в ее убежище гостю. – Здравствуй, тезка нашего царя-батюшки. Ну, как тебе живется в станице?

– Спасибо, хорошо, – наклонил голову Микал. – Зачем сидишь в темноте? Я пойду открою ставни.

– Не надо, Микал. Даже ты не сможешь открыть ставни души моей.

Микал насупил брови:

– Зачем замуж идешь?

– А ты не знаешь?

– «Сорок мужчин не смогут разгадать хитрости одной женщины», – говорил мой дедушка, да быть ему в раю.

– Степан женился...

Даже в сумраке видно было, как побледнело лицо юноши.

– На Сона? – вырвалось у него из груди хриплым стоном, а правая рука сама собой легла на кинжал. – Кто тебе сказал?

– Не кричи, а то наши услышат... Мой отец встретил на базаре Данела, он говорил.

– Уй-юй! – снова простонал сраженный жестокой новостью добровольный изгнанник. – Хочу кровь его выпить.

Ольга взялась за рукав его черкески:

– Выпей лучше воды. Ну, чего разнылся? Сам виноват: не надо было вместо Соньки мамашу карапчить.

– Не сыпь соль на рану сердца моего, – скрипнул зубами Микал.

– А ты будь мужчиной и поклянись, что отомстишь за нас обоих.

Микал сжал кулаки, поднял перед своим искаженным злобой лицом, срывающимся голосом произнес страшную клятву:

– Клянусь богом, что я, Микал, сын Тимоша, убью своего кровника. И если я не сдержу моей клятвы, то пусть наденут на меня бабий платок, и все мальчишки в аулах будут указывать на меня пальцами и кричать: «Смотрите, вон идет женщина!»

– Аминь, – подытожила клятву Ольга. – Теперь иди, а то, не дай бог, зайдет сюда кто–либо.

– Хорошо, – кивнул папахой Микал. – Только скажи мне, зачем идешь замуж за атаманова сына? Ведь он глуп, как сон дурака.

– А за кого мне идти?

– Выходи за меня. Уйдем в горы, хорошо жить будем...

Ольга печально покарала головой.

– Нет, Николушка, нет, сокол мой. Я не хочу, чтоб ты вместо меня кажон раз свою Соню миловал-обнимал. Да и тебя обманывать не желаю. Зачем нам такая комедь? Лучше я тебя своим любовником любить буду, – она быстро шагнула к Микалу, обняла тонкими руками за шею и наградила таким хмельным поцелуем, что он вышел из сеней во двор, заметно пошатываясь.

– Ну, нашел курицу? – вытянул ему навстречу длинную шею голодный жених.

– Не такого надо петуха этой курице, – ответил молодой осетин, презрительно взглянув на иконописное лицо атаманского сына, и провел по тонким губам своим ладонью.

Сговор длился две недели. За это время родители невесты побывали в жениховом доме и самым тщательным образом, (словно они были агентами пожарной инспекции) осмотрели печку ^[56], а родители «молодого свет-болярина» Кузьмы со всею роднею вкупе не единожды спели длинную, как Русский хутор, песню «Улица», направляясь в гости к дорогим сватам в станице Луковской:

«Улица, улица,

да широкая улица,

ой, ле-лешки, лешаньки,

да широкая улица.

Как по этой улице

да ходил-гулял добрый молодец,

ле-лешки – лешаньки,

да ходил добрый молодец...»

В результате-такого общения некурящий «добрый молодец» обзавелся новым шелковым кисетом, на котором искусными пальцами невесты были вышиты по уголкам трогательные слова: «люблю сердечно дарю навечно Кузьме Прокопичу», а сама невеста получила, взамен от жениха духи «Нильская лилия», что по рублю флакон.

Сговор – самый ответственный и приятный период свадебной церемонии. Приятный тем, что целых полмесяца представители обеих сторон ничего не делают, кроме как пьют, едят, поют песни, а ответственный потому, что от поведения молодых в эти дни зависит все их будущее супружеское счастье. Например, стоит лишь жениху взять с тарелки, поднесенной ему невестой во время первого ритуального свидания, сначала стаканчик с чихирем, а потом уже подарок, как наблюдающие за его движениями станичники зашепчут испуганно-злорадно:

– Смотри, смотри! Стакан сграбастал! Должно, пьяница будет.

Не лучший приговор ждет жениха и в том случае, если он прежде притронется к подарку. Тотчас набившиеся в хату, словно караси в вершу, досужие кумушки подожмут презрительно губы:

– Жаден, однако, атаманов сынок: вишь, как рубаху хапнул...

Но вот молодые «сладились» друг с другом, их родители окончательно уточнили все пункты неписаного договора– теперь можно и свадьбу справлять. Благо, остается всего лишь одна неделя до заговенья.

* * *

Утро в день свадьбы выдалось как по заказу: солнечное, тихое. Славно объятые жарким пламенем, стояли за Тереком прихваченные первыми осенними холодами белолистки. Редкие облака повисли в чистом, глубоком, как бурунский колодезь, небе клочками козьего пуха. Ослепительно сверкал позолотой крест на куполе станичной церкви. Чуть слышный ветерок наносил со стороны садов грустный аромат последних доцветающих цветов и вянущих листьев.

На площади перед станичным правлением разряженные бубенцами и бумажными цветами тройки лошадей нетерпеливо перебирают копытами. На тачанках—богатые текинские ковры. Идут последние приготовления перед дальней дорогой, протираются ружья для торжественной пальбы в воздух при въезде на невестин двор, «заряжаются» и сами гости чихирем из огромной бутыли.

Наконец атаман, хмельной и разодетый, говорит: «С богом, братцы!», и весь кортеж с криками, звоном трогается с места – только пыль брызжет из–под колес в разные стороны.

Венчались в Успенском соборе.

Жених взял за руку невесту, неестественно вытянул и без того длинную шею, повел к соборной паперти. За ними, тоже разобравшись парами, последовали шафера, родные и приглашенные. Едва первая пара вошла в открытые настежь двери храма, церковный хор дружно грянул навстречу:

«Гряди, гряди от Ливана невеста!»

Сегодня певчие не жалели глоток: хорошую плату обещал отец невесты.

Жених еще больше вытянул шею и, не чувствуя от страха под ногами ковровой дорожки, потащил за собой невесту к аналою. Среди участников венчальной церемонии прошел легкий ропот. Многие улыбнулись благоприятной примете: жених первым наступил на разостланный перед аналоем кашемировый платок – значит, ему быть первым в доме.

Вот псаломщик принес из ризницы и подал шаферам надраенные толченым кирпичом венцы. А вот вышел из алтаря и отец Феофил, одетый в пасхальную ризу. И таинство бракосочетания началось. Шафера Микал и Минька Загилов держали над головами молодых венцы. Отец Феофил гнусавил соответствующую молитву. Зато певчие разливались соловьями, словно на пасхальной заутрене:

«Исайя, ликуй! Дева, зачень во чреве и роди сына Эмануила!» – пели они, напрягая голоса до предела в то время, как священник водил молодых вокруг аналоя.

Венчание шло к концу. К аналою подошел дьяк Митяев, о чудовищном басе которого ходили легенды. Он открыл огромную книгу и зарокотал – будто гром загремел:

– «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как господу, потому что муж есть глава жены, как Христос – глава церкви и он же спаситель тела... – мощный голос дьяка, суровый, безжалостный, казалось, придавил всех своей тяжестью. – ...И жена да убоится мужа своего!» – оборвал он на самой низкой ноте. А присутствующие облегченно вздохнули.

Ольга подняла глаза на стоящего рядом с полуоткрытым, как у глуховатого мальчонки, ртом супруга, которого ей следует, со слов дьяка, отныне бояться, и презрительная усмешка скользнула по ее губам. «Не быть тебе, Кузьма, хозяином в своем доме, хоть ты и первым ступил на венчальный платок», – подумали те из присутствующих, кто видел эту быструю, как тень летящей птицы, усмешку.

До поздней ночи гудел свадебным гулом атаманский двор. Вот уж свадьба так свадьба: и выпито, и съедено – другой бы семье на целый год хватило.

Уже вторые петухи прогорланили свою извечную немудреную песню, когда упившиеся чихирем дружки и свашки с циничным хихиканьем и прозрачными намеками привели вконец измученных бесконечным вставанием и «горькими» поцелуями молодых в приготовленную в летнике опочивальню.

– Отвернись, чего уставился? Я раздеваться буду, – раздраженно проговорила Ольга, снимая с головы фату и бросая ее вместе с венком на дубовую лавку.

– Ну и раздевайсь, – ухмыльнулся Кузьма, расстегивая пояс и освобождаясь от надоевшего за день кинжала. – Что я, раздетых баб не видал вовсе...

– А где ты их видал?

– В Тереку, возле мельниц под Крутыми Берегами они кажон день купаются... ровно утки.

– Подглядывал, стал быть?

Кузьма презрительно фыркнул:

– На шута они мне сдались глядеть на них – срам один.

Ольга смерила супруга удивленным взглядом:

– А как же на меня глядеть станешь?

Кузьма смущенно пожевал губами и даже вздохнул:

– Ты – жена...

– А я тебе нравлюсь? – поинтересовалась жена, снимая подвенечное платье и оставаясь в одной исподке. – Красивая я?

– Да как тебе сказать... – замялся муж. – Не то чтоб дюже, а так ничего вроде. Вот тут маловато, у Сюрки Левшиновой круглей как бы, – Кузьма показал руками, в каких местах у Сюрки, на его взгляд, имеется превосходство.

Ольга даже рот разинула от такой прямолинейности супруга. Она некоторое время растерянно хлопала глазами, затем расхохоталась, упав навзничь на перину:

– Ой, уморил! Ой, уважил разлюбезный муженек! Ха-ха-ха! У Сюрки, говорит... Ой, помру!

– А что я такого сказал? – Кузьма снова пожевал губами, с детским удивлением поглядывая на хохочущую женщину.

– Да то, что я тебя после таких слов не пущу на постелю, – ответила та, поднимаясь на ноги и вытирая пальцами выступившие от смеха слезы. – Иди–ка спать к своей Сюрке.

– К Сюрке нельзя, – тряхнул курчавым чубом Кузьма. – У нее сейчас на фатере богомаз из Грозного живеть. Да и неколи спать. Скоро светать зачнет, а мне еще на Терек идти, к Орешкину лесу.

– Как... на Терек? – не поняла молодая жена.

– Ну да, на Терек, – поднял на нее невинный взгляд голубых, как. подснежники, глаз молодой супруг. – Самоловки проверить надо. Да и самое время с хваткой на яме деда Хархаля посидеть. Там сазанищи – во!

С этими словами Кузьма поднялся со скамьи, снял с себя черкеску, бешмет. Потом, подумав, снова сел, Разулся, сунул сапоги под скамью и, дружески подмигнув жене, вышел на цыпочках из опочивальни.

«Господи, да что же это?» – подумала Ольга, не зная, как отнестись к такому обстоятельству: муж в первую же брачную ночь уходит от жены. И куда же – ловить рыбу. Ну, пускай, он не совсем нормальный, с «бусорью», как говорят в станице. Но должно же и у таких быть влечение? А что, если он... Ольге почему–то представился их мерин Чалый, его отвислая, с бледными пятнами губа и грустный взгляд лиловых глаз, охотнее задерживающийся на торбе с овсом, нежели на Искре, игривой молодой кобылке, и ей стало нестерпимо гадко, словно попала в омерзительно липкую паутину. Ах, судьба-насмешница! Зачем так зло пошутила над девичьим горем? Ведь и без того тошно – хоть головой с Крутых Берегов да в Терек. Ольга не заметила, как с беззвучных слез перешла на рыдания в полный голос. Уткнувшись лицом в подушку, она кусала в отчаянье губы и причитала, словно по покойнику:

Да в кого же я уродилась,

такая разнесчастная?

И зачем мне посля того жить

на этом свете, сиротинушке?

Тяжелая рука легла ей на спину, и голос Прокопия Севастьяновича жарко прогудел в ухо:

– Чтой–то ты, девка, Христос с тобой? Ну, будя, будя. Эк тебя корчит... А где Кузьма? Чего? На Терек ушел? Ах ты шут гороховый! А ты не реви: вернется, никуда не денется.

– Я не по нем реву-у... – отозвалась Ольга севшим от слез голосом и потянула на себя край стеганого одеяла. – Нужен он мне, как залетошний снег, полудурок стодеревский. Я, может, по себе плачу-у...

– Для кого полудурок, а для кого и сын родной, – донесся из приоткрытых дверей недовольный голос свекрови. – Вот родишь своего, тогда и обзывай.

– Нишкни! – повернул к жене гневное лицо атаман. – Без тебя разберемся. Прикрой дверь!

Гавриловна хлопнула дверью, а Прокопий Севастьянович прикрутил фитиль лампы и снова склонился над плачущей невесткой.

– Ну, будя, будя, успокойсь, – повторил он как можно ласковее и погладил задрожавшей рукой оголенное девичье плечо. Ольга не отстранилась. Казалось, она не чувствовала этого прикосновения. Закусив угол подушки, продолжала всхлипывать.

Вид полураздетой молодой женщины ударил в голову еще не старому казаку квартой выдержанного в грузинских подвалах вина. Неуклюже обхватив ручищами хрупкое тело невестки, он стал жадно осыпать его поцелуями.

– Лапушка... озолочу, жизни не пожалею... – бормотал свекор, вовсе не по-отечески тиская жену сына в страстных объятиях. – Кузя – дурак, чего с него взять... Зато я... у мене...

«Что ж это такое!» – ужаснулась Ольга, задыхаясь в густой бороде своего нового «папаки». Чувствуя, что сейчас ослабнет под горячей настойчивостью этого сильного мужчины, она сжалась и вывернулась из–под него одним быстрым движением.

– Все отдам... Разодену в серебро и злато... – атаман как в гипнотическом сне последовал за ускользнувшей снохой. – Кузя – дурак, пущай рыбу ловит, а я тебе...

– Не подходи! – Ольга отбежала к противоположной стене, выхватила из ножен брошенный мужем кинжал, выставила перед собой, прошипела разъяренной рысью:

– Сунься только, я тебе зенки пьяные повыкалываю. Уходи отселева!

– Ты чего это? Тю на нее, дуреху луковскую. Ну, чего вскочила, ровно тигра полосатая, аль слов сердечных не понимаешь? Брось осман ^[57], не бабье это дело – за оружию хвататься. Кому говорю! – свекор продолжал надвигаться широкой грудью на узкое лезвие кинжала. И в это время снова проскрипела дверь.

– Прокопушка, – послышался из–за нее встревоженный певучий голосок Гавриловны, – пойдем спать, поздно уже...

Атаман тяжело повернулся, смерил супругу испепеляющим взглядом, скроготнул зубами и медленно вышел из летника.

* * *

Молодой муж спал после ночной рыбалки на печи во времянке, когда его разбудил отец.

– Рыбку ловишь, сукин ты сын? – загремел он, стегнув сына поводом уздечки. – А жену твою я ловить должен? Слазивай, дурак, запрягай коня. Живо!

Кузьма соскочил с печи, на ходу почесываясь от удара, поспешил к конюшне.

– На чинаревой колоде тебя женить, подлеца, а не на терской казачке, – бросил ему отец в спину презрительные слова вместе с уздечкой и плюнул на рукав своей атласной рубахи.

Он нагнал беглянку недалеко от хутора Комарова. Спрыгнул с повозки, пошел с нею рядом.

– Аль базаровать удумала, дочка? – в голосе свекра ласковая насмешка. – Садись, подвезу.

– Пеши дойду, – не отрывая от дороги взгляда, ответила Ольга.

Помолчали.

Вокруг было тихо. Солнце только что показалось из–за края земли и было румяно, словно личико заспавшегося ребенка. Слева над Тереком повисло одинокое облачко, как бы раздумывая, лететь ли куда дальше или опуститься на траву, которая снова зазеленела с наступлением осенней прохлады и дождей.

– Ты это того... зря так, – посерьезнел свекор. – Срамотишь и меня, и родителев своих. Грязью играть – только руки марать. Ведь знала, за какого гуся замуж шла, а то не так?

Ольга еще ниже нагнула голову: что правда, то правда, с расчетом пошла за атаманского сына, хотела вольной казачкой оставаться при недотепе-муже. Так чего ж, в таком случае, ее заносит, как ту тачанку на крутых поворотах?

– А что не совладал давче с собой, – продолжал Прокопий Севастьянович, – так оно и понятно: где ж нашему брату устоять перед бабьей красотой...

Ольга невольно вспыхнула от такого бесхитростного комплимента.

– Посуди сама, всю жизню с немилой женой, как ухват с чугуном: и тяжело, и бросить нельзя, и обое в сопухе. Да ты садись в повозку, чего зря ноги топтать.

Ольга села на душистое сено, поджала под юбку ноги. Свекор примостился рядом, чуть впереди, полоснул коня вожжой, чмокнул губами:

– Ходи веселей!

Некоторое время ехали молча. Затем свекор снова заговорил о своей неполучившейся жизни.

Ольга слушала грустную историю подневольной женитьбы, и возникшая было к этому человеку неприязнь постепенно сменялась в ее душе сочувствием: не одна она горемычная на этом свете. Искоса посмотрела на свекра: «Должно, красив был атаман в молодые годы».