Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Ага, в возрасте, – в тон другу ответил Степан. – Ей сравнялось семнадцать лет.

– Ой-е-ей! – Темболат в притворном испуге округлил глаза. – Семнадцать лет, и она еще не замужем? У нее, очевидно, на голове лысина?

– У нее косы толщиной с руку и длиной почти до пяток, – с плохо замаскированной обидой в голосе возразил Степан.

– Ну, значит, она кривобока.

Степан снисходительно усмехнулся:

– Она стройна, как тополь, и талия у нее тоньше, чем у осы.

– Глупые тоже, бывает, засиживаются в отцовских хатах.

– Ну насчет ума, так она потягается с некоторыми образованными, а что касается красоты – вряд ли где еще есть такая на вашем Кавказе.

– И зовут это идеальное существо?

– Сона. Сона Андиева, Она старшая дочь Данела. Но ты не подумай что–либо, я просто выполняю просьбу.

– А зачем мне думать? – рассмеялся Темболат. – Твоя забота, ты думай. Пошли умываться, жених.

* * *

Друзья шли по утреннему Моздоку, и один из них прикидывал, кого из здешних торговцев можно побеспокоить в такой большой праздник, как пасха. Дулуханова? Пошлет к чертовой матери. Братьев Гусаковых? У них только кожаный товар, ювелирного отдела не держат. Может быть, к Туескову обратиться? Набожен старый хрыч, хоть и обвешивает покупателей безбожно. К тому же он тоже был свидетелем вчерашнего скандала.

И тут из–за угла Католической улицы, что проходит по городу параллельно с главной, показался купец второй гильдии Неведов Григорий Варламович, заспанный и всклокоченный. В углу глаза свернулась готовая выкатиться слеза, на свалявшемся усе повисло перышко.

– А-а... господа ученые променаж делают, – изобразил он на помятом лице своем приветливую улыбку. – Христос воскреся.

– Идите–ка вы... – брезгливо поморщился Темболат, намереваясь обойти стороной вчерашнего скандалиста. Но тот растопырил руки, захихикал дружелюбно:

– Ибо сказано: «С радостью друг друга обними». А еще говорится: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Очень ты мне, господин учитель, ковырнул печенку вчерась, ну я и того... выпимши был, гордыня взыграла. Просим нижайше прощения, – купец дурашливо поклонился.

– Бог простит, – пробасил, не меняя выражения на суровом лице, Темболат. Но Степан незаметно дернул его за рукав: «Не валяй дурака».

– Бог–то, может, и простит, – согласился Григорий Варламович, – а мне охота от тебя прощенье получить, неучу дуболомному. Айда ко мне: хочу с тобой мировую выпить.

Темболат взглянул на Степана, тот ободряюще подмигнул другу.

– Мировую так мировую, – согласился Темболат. – С хорошим человеком отчего ж не помириться. Только сейчас у нас нет времени. Вот если бы нам одолжение сделали.

– В чем же дело? – круглое лицо торговца от улыбки сделалось еще круглее. Он вынул бумажник. – Сколько хочешь одолжу, хоть сто, хоть двести.

Темболат отрицательно покачал Головой.

– Вы нас не так поняли, господин Неведов. Нам нужно у вас одну вещицу приобрести. Вот если бы в магазин...

Неведов испытующе пробежал по лицам молодых людей острыми серыми глазками.

– Гм, на пасху–то? Грех ведь какой.

– Грех убивать, а продать человеку на радость – какой же в том грех? – подключился к разговору Степан.

– Все равно грех, – не согласился с его мнением купец. – А что купить желаете?

– Да так, безделушку одну – женское колечко.

Неведов немного подумал, потом решительно повернулся и зашагал к Алексеевскому проспекту:

– Для милого дружка и сережка из ушка. Вот только приказчики мои гуляют, стервецы. Ну да для таких господ я и сам постараюсь, тряхну стариной. Пошли в магазею. Какой грех принимаю на душу из–за своей доброты окаянной...

«Магазея» оказалась рядом с жилым домом хозяина на южной окраине города, неподалеку от Терека. Сняв полупудовый замок с решетчатой железной двери, затем пудовый – с основной, окованной железом, владелец магазина повернул ключ в самой двери и в конце концов проник в свое заведение. Еще минуту он потратил, открывая ставню, тоже железную, после чего глазам покупателей предстал весь ассортимент товаров, начиная с швейной иголки и кончая бочкой с атлантической селедкой.

Купец занял место за прилавком, встал в привычную лакейскую позу:

– Чего изволите-с?

Однако Степан, остановившийся перед витриной со сверкающими за ее стеклом ювелирными изделиями, не успел разинуть рта в ответ – на улице загромыхала тачанка, раздалось густое женское контральто: «Тпру, щоб вы не выздохли!» и в магазин, тяжело отдуваясь, вошла дородная тетя с пуховой шалью на голове и в плюшевом пальто нараспашку. За нею с застенчивой улыбкой на круглом лице поспешала такого же роста и почти такой же упитанности молодая девушка, по всей видимости, дочь.

– Простите, мадам, но сегодня не работаем – праздник-с, – придав своему шершавому голосу как можно больше деликатности, улыбнулся навстречу клиенткам Григорий Варламович.

– А тэбэ нихто и не заставляе працувать, – ответила приезжая. – Ты мэни ладиколону отпусты, тай годи.

Она бесцеремонно оттерла крутым плечом Степана:

– А ну посунься трошки в сторону.

Молодой человек подвинулся, с любопытством разглядывая напористую покупательницу.

– Какой вам угодно?

Долголетняя привычка угождать чужим капризам моментально превратила Григория Варламовича из самоуверенного, чванливого богача в заискивающего приказчика с манекенской сладенькой улыбочкой и рабскими телодвижениями.

– Вот, пожалуйста, вашему вниманию «Египетские ночи». Не желаете? В таком случае, возьмите «Нильскую лилию». Тоже не хотите?

Степан смотрел на своего нового знакомого во все глаза. Григорий Варламович преобразился, словно поэт-импровизатор во время чтения своих вдохновенных экспромтов, и даже хрипловатый его голос зазвучал как бы мелодичнее и нежнее:

– Есть «Саида», «Золотой сноп», «Ландыш»...

– Давай якый подорожче, – остановила покупательница поток торгашеского красноречия.

– Будьте любезны, мадам, возьмите в таком случае «Золотой сноп» – изумительный запах – але парфюм! По рублю – штука.

– А дорогших нема?

– К сожалению, – Григорий Варламович со скорбной миной на плоском лице развел руками.

– Давай усю коробку. Скильки там цих бутылькив?

– Двенадцать флаконов, дюжина-с.

– Тильки? – удивилась покупательница. – Давай ще одну. Шо для ей ця посудына. Ото наступе жара, вона начнэ потить– тоди з нию бида: такый дух прэ.

– Ой, мамо! Та що вы кажете? – круглое лицо дочери покраснело до такой степени, что, кажется, кольни щеку иголкой – так и брызнет струйкой горячая кровь.

– Витчыпысь, кажу, що надо, – отмахнулась от дочери мать.

Потом покупали конфеты – ящиками, мануфактуру – штуками.

– Колысь я ще в Моздок прииду, – устало проговорила женщина, любовно окидывая ворох сложенных на прилавке покупок. Затем повернулась в Степанову сторону: – А ну, хлопчик, допомогы отнесты оце у тачанку.

Степан покорно сгреб с прилавка купленное, понес к выходу.

– Гарный парубок, – донеслось ему вслед, – здоровый, як видмидь, и на рожу ничого соби. Не то, що твий дохлый Никихвор – соплей перешебить можно. Ось якого б тэбэ, Наталья, чоловика. Цэй бы приласкав тай вытряс с тэбэ лышку.

– Ой, мамо, та що вы кажетэ...

Когда мать с дочерью садились в тачанку, первая сказала Степану подобревшим голосом:

– В Гашун зачим–либо приидешь, заходы к бабе Холодыхе на хутор – угощу слывовою налывкой – вик помнить будэшь. Ну, бувай здоров, хлопец. Эге ш, черная немочь! – взмахнула она кнутом над упитанными крупами гнедых лошадей, и те понесли, просевшую на рессорах чуть ли не до осей тачанку по главной Алексеевской улице, вздымая клубами устоявшуюся за ночь пыль.

– Вон она какая, оказывается, птица! – с невольным восхищением проговорил владелец магазина. – Жинка самого Холода! То–то, я гляжу, на полсотни набрала и все покупает, покупает...

– А кто такой этот Холод? – спросил Степан.

– О! Холод – это, брат, первейший богач на Ставропольщине. У него одних овец только тысяч пятьдесят, если не больше. Одним словом помещик-тавричанин.

«Не про этого ли Холода рассказывал Чора?» – подумал Степан, а сказал следующее:

– Ну и женщина! Не хотел бы я быть на месте ее мужа, хоть он и холод. Такая жинка любому холоду жару поддаст – один пар останется.

Знал бы шутник, что еще перехлестнутся вовсе не при шуточных обстоятельствах их жизненные тропинки, – не говорил бы так.

Степан недолго выбирал кольцо для «знакомой женщины».

– Дай–ка вон то, – показал на маленькое золотое колечко с рубиновым камушком. – Как думаешь, подойдет? – взглянул на друга, словно он должен знать, какие пальцы у его любимой. Тот поощрительно кивнул головой:

– Если у нее талия, как у осы, не должны же быть у нее пальцы, как у бегемота.

Степан отсчитал деньги, протянул продавцу.

– Давай еще красненькую, – сказал купец, пересчитав деньги.

– Какую красненькую? – удивился покупатель.

– А ту, что я тебе вчера одолжил.

Степан хохотнул:

– Эге, дядя, так дело не пойдет. Ты же мне ее подарил по своей доброте природной.

– По пьянке, а не по доброте, – скривился Григорий Варламович, насупив спутанные, колючие брови. – Вот кликну сейчас городового – он тебе враз карманы вывернет.

– А если я тебя, дядя, сейчас, придушу в собственном магазине, тогда как? – перегнулся через стойку к самым усам купца улыбающийся покупатель.

– А вот энтова ты не видал, варнак? – не меняя выражения на лице, высунул из–под прилавка тусклый ствол «бульдога» предусмотрительный продавец и, довольный произведенным впечатлением, рассмеялся. – Ну, ну, я пошутил, бог с ней, с десяткой. Мой дед раз в пьяном виде сотню отвалил одному проходимцу, а потом головой об стенку бился от жалости. Чего еще купить желаете? Из парфюмерии, к примеру?

– Да нет, как–нибудь в другой раз, – отказался от парфюмерии Степан. – Спасибо за услугу.

Темболат тоже взялся за козырек фуражки.

– Спасибо, господин Неведов. Вы гораздо человечнее, чем показались мне вчера в роще. Будьте здоровы и вежливы.

Неведов хмуро поглядел вслед покупателям.

– Такая наша купеческая планида: проявлять вежливость к каждому, бродяге, если у него водятся деньги, – проворчал он себе под нос. «Неспроста они разгуливают вместе. Оба подлецы, гордые. Надо будет доложить Дмитрию Елизаровичу», – а это уж он так подумал про себя.

* * *

Чудесный сегодня день: солнечный, теплый, даже жаркий. Степан снял шапку. Хорошо! Ласковый весенний ветерок, пробравшийся по извилистым закоулкам в город от реки, ласкал на его голове отросшие со времени побега волосы, приятно холодил под распахнутым пиджаком нагретое солнцем тело. Нет ничего на свете милее свободы! Как сказал ему в Прохладной сторож: «Хорошо птичке в золотой клетке, а того лучше на зеленой ветке».

– Эй, посторонись! Чего ухи развесил, как телок?! – раздалась над головой Степана беззлобная ругань проезжающего рядом на фаэтоне нарядного бравого кучера.

Пешеход посторонился, прижавшись к тополю, который уже зазеленел первыми клейкими листочками. Вид этой возрождающейся жизни наполнил его грудь давно забытым чувством, словно сделался он на мгновение мальчишкой, когда вот так же остро, до щекотки в груди пережил однажды подобный восторг, трогая пальцами нежные, страшно пахучие листья распустившегося тополя.

Как и вчера, на улицах пустынно. Только редкие богомольцы спешат к обедне, служить которую призывает ударами большой соборный колокол, из–за своего чудовищного веса подвешенный не на колокольне, а в специальной пристройке рядом с собором, да ватага мальчишек с криками носится по проезжей части улицы, играя в «чижика».

Вот и Успенская площадь. А вот навстречу и Данел с арбой, на которой сидит кума Дзерасса и баюкает крестника. Увидев Степана, Данел поднял над головой руки и проговорил сердито-обрадованно:

– О святой Уастырджи! За какие грехи ты дал мне такого спутника?

По тому, как блестели его глаза, Степан понял, что хозяева отпустили гостя не прежде, чем влили в него чапуру, а то и две доброго вина.

– Куда ты совсем пропал, да будет тебе удача в твоих делах? Я уже хотел домой ехать один.

– Прости, друг, – приветственно потряс Данелову руку Степан, – Сам не помню, как в гостиницу попал, Проснулся, голова трещит – не соображу, где нахожусь.

– Э, прости-не прости, – расплылся и улыбке Данел, – хорошо хоть так пришел. Араки немного хочешь?

Степан отрицательно покачал головой.

– Ну, не хочешь – как хочешь: насильно мил не будешь, – козырнул Данел русской пословицей. – Девка Ольга очень крепко вздыхала, когда нас провожала. Все ждала тебя, нас не пускала. Рано, говорит, а сама все за ворота выскакивала. И Кондрат не пускал. Только Силантий молчал, злой очень. А девка хорошая, добрая. Как уезжал, в арбу кусок сала положила, яйца положила. Ты туда пойдешь?

– А что я там забыл?

– Коня.

– Какого коня?

– Которого хозяин обещал, когда шашку брал, тебя драться звал.

– Не нужен мне его конь. Поехали домой лучше.

– Конечно, конечно: насильно мил не будешь, – снова невпопад воспользовался пословицей Данел и не удержался от вздоха, окинув взглядом отощавшего за зиму Красавца. – Ну, прощай, бог-батька, – перекрестил он лоб в направлении сверкающего золотом соборного креста и чмокнул губами: – Но! чтоб тебя волки сожрали.

Арба скрипнула, неуверенно дернулась, словно разбитая параличом, и застучала колесами по комьям засохшей глины. Переехав ручей, арба свернула направо, на Садовую улицу и под дикий хор лягушек, которыми кишат здешние болота и непросыхающие лужи, направилась к Ильинскому кладбищу, самому большому и густо населенному из всех имеющихся в Моздоке.

Степан шел позади арбы, расстегнув ворот рубахи, и всей грудью вдыхал чуть слышный аромат первых луговых цветов и древесных листьев. Несмотря на близкое соседство кладбища, ему было радостно и удивительно легко. «Отчего мне так весело? – думал он, наклоняясь на ходу и срывая ярко-желтое солнце одуванчика. Ах, вон оно что! Он вложил цветок в петельку воротника и достал из кармана завернутое в бумагу колечко. Развернул и засмеялся от удовольствия: кольцо горело и сияло в солнечных лучах, а рубиновый камень, темно-красный, словно наполненный живою кровью, заставлял своими вспышками на гранях щуриться глаза. То–то радости сегодня будет у Сона.

Сзади раздался цокот копыт. Степан оглянулся и торопливо сунул кольцо на прежнее место – по дороге скакала на коне Ольга.

Подскакав к Степану, ловко спрыгнула с коня и, протянув повод недоуздка, насмешливо проговорила-пропела:

– «Я ли не хозяин, у меня ли ворота не бороной запираются?». Как же так, казак: свово коня на чужом подворье забыл? Аль спужался чего?

Степан оторвал взгляд от носков сапог, перевел на насмешницу. Ух, и хороша была девка в свете солнечного весеннего дня! Стройная, синеглазая, с толстой каштановой косой на груди. Лицо белое, строго очерченное. Нос тонкий, с чуть заметным прогибом, который делает иногда лицо женщины особенно привлекательным. Губы – два розовых лепестка. Но какая ядовитая усмешка кривит эти лепестки, обнажая сахарной белизны мелкие и острые, как у хищника, зубы.

– Из меня казак, как из кадила трубка, – пробормотал Степан, не принимая в руки протянутого повода. – И кони мои при мне, – он указал на пыльные сапоги.

– Так, значит, ты моему папаше подарок сделал? – вкрадчиво произнесла казачка и подошла к Степану в упор. – Конем жалуешь вахмистра Силантия Брехова? Спасибо, – она дурашливо поклонилась парню в пояс. Выпрямившись, прищурила потемневшие, как грозовая туча, глаза. – А может, папаша не хочет от тебя этот подарок принимать,

– Да ведь не мой конь...

– Твой, Степушка, твой, – голос у Ольги тихий, нежный, словно ручеек, воркующий на перекатах и несущий свою жертву к гибельному водопаду. В нем, в этом голосе, – и насмешка, и жалость, и ненависть, и любовь.

– Кабы надысь шашку не папаша, а ты выронил, вот так рванул в бежки, не простясь, не поклонясь, а?

– Я бы слово свое сдержал.

– А почему ж, в таком разе, ты о людях плохо думаешь? Почему мой папаша не должен своему слову быть хозяином?

– Да я...

– Держи! – Ольга решительно вложила поводья в Степанову руку. – Коня Витязем кличут. А седло в лавке у Тихонова купишь, насчет седла вы с отцом не спорили. Чего же ночевать не пришел? Аль дорогу забыл к нашему куреню? – скривила в усмешке губы.

Степан переступил с ноги на ногу.

– В номерах заночевал у этого, как его... Выпил лишку и...

– Не ври, – оборвала его Ольга. – Ты был у учителя, стихи с ним читал. У Степана порозовели щеки. – Ты что, слышала? – взглянул ей в глаза.

– Тебе какое дело? «У людей на горных кручах раздается свадьбы гром», – продекламировала она нараспев. – У людей–то раздается, а у твоего учителя тихо, как в келье у монаха. Должно в холостяках и помирать решил. Тетрадку хоть взял?

– Забыл, – усмехнулся Степан.

– Что ж такой забывчивый? У друзьяка стихи забыл, у нас – коня. О чем ты только думаешь? Да уж молчи лучше, и так все ясно... Ну, прощевай.

– До свидания, Оля. Я тебя провожу, – шагнул следом за казачкой вконец сбитый с толку ее словами Степан.

– Не, не надо. Тут близко, авось чечен не уволокеть, – нервно рассмеялась казачка и, резко повернувшись, быстро зашагала назад – только юбка заколыхалась из стороны в сторону, подчеркивая статность и гибкость девичьей фигуры. Отойдя саженей на пятьдесят, обернулась, сдернула с головы платок, прощально взмахнула. А у Степана тяжело ворохнулось в груди.

Во все время разговора между молодыми людьми Данел стоял с арбой под раскидистым дубом, росшим возле кладбища на краю болота и, казалось, внимательно рассматривал висящие на узловатых сучьях вырезанные из жести изображения человеческих рук и ног, а также всевозможные лоскутки материи, ленты и пряди волос. Это был «священный дуб», а все висящее на нем – своеобразная дань-взятка потусторонним силам от живых христиан за своих почивших вечным сном собратьев – наивное смешение веры «истинной» с языческими суевериями древних славян.

– Для чего его так разукрасили? – спросил Степан, подводя к арбе коня и похлопывая ладонью по его крутой блестящей шее, отчего тот нервно вскидывал сухой головой и прядал маленькими островерхими ушами.

– Это не для красоты, – ответил Данел, косясь на коня и едва сдерживаясь, чтобы не броситься к нему с восторженными возгласами, что простительно нечто женщине, но не мужчине.

– Это люди дают богу жертву, чтобы в Стране мертвых не шибко забижал их родственников.

– Пустяковая уж больно жертва, – усмехнулся Степан, протягивая Данелу повод уздечки. – Ну, для чего понадобится богу какой–то ситцевый лоскуток?

– В хозяйстве и лоскут пригодится, —возразил Данел, и в его глазах вспыхнули озорные огоньки. – Бешмет, скажем, порвал, чем дырку зашьешь?

– Да разве бог в бешмете ходит?

– Конечно, в бешмете, а в чем же.

– Да где ты видел на иконах, чтобы бог в бешмете был? Он одет в хламиду.

– Гм. Я когда в своей сакле сижу, тоже в одной рубахе, а вот в город – черкеску надел. Так и бог: когда дома сидит, халмид носит, а как куда соберется в гости, бешмет и черкеску надевает, а как же.

Степан рассмеялся.

– Держи, – сунул он повод в руку Данела. – Витязем зовут.

Данел облегченно вздохнул. Теперь можно сбросить маску безразличия. Тотчас позабыв про висящие на дереве амулеты и про божьи рубахи, он обошел вокруг коня, пощупал суставы ног, осмотрел копыта, заглянул в зубы, покачал головой, заложил руки в боки и поцокал языком:

– Хорз баех ^[27]! – сказал по-осетински и затем снова по-русски: – Ах, красавец, скажи, пожалуйста! Ай-яй, Ольга! Умереть бы мне за эту девку. Цэ, цэ. Женись, Степан, на Ольге – такой жены нигде больше не найдешь.

– Жениться не напасть, да как бы, женившись, не пропасть, – возразил Степан.

– Зачем пропадать? Я не пропал, твой батька не пропал, а ты почему – пропал? На Ольге женись – казаком сделаешься. На кровати с блестящими дужками спать будешь. Силантий умрет – хозяин станешь. Сынов у него нет – все твое.

– Давай лучше домой двигаться, – переменил разговор Степан, – а то лягушки уж больно разорались – не было бы дождя сегодня.

– Давай домой, – согласился Данел. – А с конем что делать будешь?

– Коня возьми себе, в хозяйстве пригодится.

– Как...себе? – опешил Данел. – Это мне, да? – он несколько раз перевел взгляд расширенных глаз со Степана на коня и обратно. – Мне нечем платить тебе. Ты не шути, пожалуйста.

– Свои люди– сочтемся, – Степан сел на край арбы, взял в руки вожжи. – Но, Красавчик! Чтоб тебя волки не съели!

Арба качнулась и заскрипела, словно жалуясь на людское бессердечие. Данел, ведя на поводу коня, шел рядом и растерянно хмурил брови.

– Нет, – произнес он после некоторого раздумья, – так не могу, – повторил удрученно и протянул повод молодому другу.

– Да я же не продаю, а дарю, – отмахнулся от повода Степан. – Дарю, понял?

– Подарок? – обрадовался Данел выходу из затруднительного положения, но тут же вновь помрачнел, – А я тебе что подарю, мачи свои? – он насмешливо кивнул головой себе под ноги (выехав за пределы города, Данел снял сапоги и надел мачи – в степи на него смотреть некому).

Некоторое время он шел молча, обдумывая, чем бы в свою очередь одарить этого неправдоподобно щедрого парня.

– Знаешь что, возьми кинжал, – от деда мне достался. Хороший кинжал, сам Азе Дегоев делал ^[28].

– Да зачем же мне ...кинжал? – отозвался тот. – Стельки или переда кроить? Так ножом сподручнее. Не, кинжал мне без надобности, – и он затянул песню:

«Дам коня, дам кинжал,

дам винтовку свою,

а за это за все

ты отдай мне жену».

– Жену отдать? Пожалуйста! – Данел совсем развеселился. – Возьми эту старую бабу – я себе молодую, красивую найду. И всех девок возьми в придачу – кормить будешь. Только сына мне оставь.

– Всех не возьму, а одну – обязательно, – тоже смеясь, пообещал Степан и продолжил песню:

«Под чинарой густой

мы сидели вдвоем,

месяц плыл золотой,

было тихо кругом».

– Ай-яй, какая красивая песня! – восторгался Данел. – Ну и что дальше? Отдал ему Хазбулат жену?

– Нет, зарезал кинжалом.

– Правильно! Совсем потеряла баба стыд: ночью к чужому мужику бегать. Я б тоже зарезал.

– А сам только что отдавал жену, – прищурился молодой собеседник.

– Э, хитрый какой! – Данел погрозил пальцем. – Если б Хазбулат продал ее или подарил, тогда, пожалуйста, что хочешь, то и делай с ней: хочешь режь, хочешь так ешь, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин. А так – нельзя: чужая баба – чужое добро. Держись правее, а то арбу утопишь! – крикнул Данел, ибо в этот момент Красавец зачавкал копытами, проваливаясь по бабки в вонючую грязь Дурного переезда.

Помимо мужества и находчивости, проезжающий это гиблое, протяженностью в несколько верст место должен обладать крепкими мускулами и незаурядными голосовыми связками, ибо без громогласных понуканий, проклятий и матерщины преодолеть болото, по мнению местных жителей, было невозможно. Сколько порублено и уложено здесь дреколья и хвороста! Сколько оставлено в этих хлюпающих глубинах колес, осей, подметок и хороших настроений от удачной торговли на городском базаре! Вон выглядывает круглым глазом из воды ступица рассыпавшегося колеса, подняв кверху черные спицы – словно водяной вытаращился на отчаянных землепроходцев, изумленно растопырив редкие ресницы. Какой казак или осетин оставил тебя грустной вехой на этой трижды проклятой богом дороге?

– Воллахи! Знал бы, что Дурной переезд совсем дурным стал, опять бы через Колубашев поехал, – посетовал Данел, сидя на всхрапывающем подарке.

Однако на этот раз нашим путешественникам повезло. Лишь в двух местах пришлось Данелу слезть с коня, чтобы помочь Степану вытолкнуть колесо арбы из колдобины. Не прошло и часу героических усилий людей и животных, и вот уже снова под ногами у них твердая, покрытая пылью дорога. А впереди новая преграда – крутой подъем из терской поймы на высокий глинистый яр, служивший когда–то берегом взбалмошному Тереку, русло которого меняется подобно настроению капризной красавицы.

Данел снова соскочил с коня, вдвоем со Степаном стали помогать мерину. Когда они все трое, тяжело дыша, остановились на взгорке, до хутора Веселого осталось рукой подать. Но почему – «Веселый»? Что веселого в облике этого убогого осетинского селения? Ни деревца, ни кустика над серыми, казачьего типа хатенками с камышовыми крышами и турлучными, в лучшем случае саманными стенами.

– А ты посмотри, – показал Данел на идущих в обнимку двух мужчин, – я ж тебе правильно говорил – веселый хутор.

Мужчины только что вышли из ближайших ворот и о чем–то оживленно рассуждали. У одного из них слезла на ухо грязная со свалявшимися космами папаха, у другого развязалась оборка на маче и извивалась за ногой серой змейкой,

– О чем это они? – полюбопытствовал русский.

Осетин прислушался.

– Вон тот, что в мохнатой шапке, жалуется на старшину, – перевел он. – Не дает ему земли под саклю. А он только что переселился сюда с тор. У него большая семья, целых десять человек, а жить негде, живут в шалаше. Старшина ему сказал: «Зачем пришел? Что я тебе свою землю отдам?» А вон тот, у кого лапух ^[29] на башке, говорит переселенцу: «Пускай старшина подавится этой землей. Пойдем, Бибо, со мной, у меня есть земля, целых пятнадцать соток. Рядом с моей саклей поставишь свою. Зиу ^[30] соберем, саман сделаем, такой дом слепим – любой алдар ^[31] позавидует. Давай зайдем к Гиши Калоеву, еще по одной выпьем, чтоб дом крепкий получился». Вон видишь, Бибо кивает головой – согласился. Может, и мы зайдем к Гиши – коня обмоем, а?

Степан покачал головой:

– Не хочу, кум, Коня ты уже в болоте обмыл, да еще, наверно, и дождем вымоет. Гляди, на западе небо как засинелось.

Данел вздохнул: какой–то чудной этот русский – отказывается от араки. Зачем тогда на свете живет? Знал бы, что пить не будет, поехал бы домой через Колунбашев.

Некоторое время ехали молча.

– А знаешь, ма халар, что я думаю, – вновь нарушил молчание хозяин арбы, – хутор не очень веселый, не веселей нашего. Ну ты подумай, много ли бедняку земли под саклю надо – саженей десять. А ему не дают, говорят, нет земли. Как нет? Почему нет? Посмотри, Степан, сколько ее кругом – ого!

Данел обвел рукой раскинувшуюся во все стороны буроватую, с ярко-зелеными пшеничными полосами степь, над которой плавно кружили орлы, снова вздохнул:

– Земли много – правды мало.

* * *

Предчувствие не обмануло Степана. Еще вовсю светило солнце, лаская теплыми лучами пшеничную поросль и наливая ее жизненным и соками, а уже что–то переменилось в природе: незаметно исчезли с неба пернатые хищники, умолк и спрятался в прошлогоднем бурьяне жаворонок, легким ознобом пробежался по разгоряченной спине свежий ветерок, из норы высунулся любопытный суслик, посмотрел на арбу, тревожно свистнул и скрылся под землей; западный край неба быстро наливался свинцовой синью, словно пиявка чужой кровью. Вот она заняла полнеба. И теперь это уже не синь, а черно-белая туча, похожая на вывалянную в грязи собаку, несется по небу, стараясь ухватить оскаленной пастью зазевавшееся солнце. Кто–то выстрелил ей вслед из исполинского ружья. Голубая вспышка стегнула по глазам, и рокочущий грохот пронесся над землей, сотрясая небесные устои. Лежащий на руках Дзерассы Казбек то ли от грома, то ли от попавшей на лицо дождевой капли зашелся в плаче. Солнце скрылось в пасти лохматого чудовища. Сразу стало темно и неуютно в бескрайней степи. Сильный порыв ветра ударил в лицо – будто где–то позади открылась внезапно в одном из горных ущелий гигантская дверь, и образовался сквозняк. Испуганно передернул ушами Красавец, услышав шум приближающегося ливня, повернул голову к человеку, словно спрашивая: «Продолжать путь или остановиться?»

– Погоняй! – крикнул Данел, – пока дорога не раскисла, надо домой добраться, а то в степи ночевать будем.

Он соскочил с Витязя, выдернул из–под Дзерассы полсть и, усевшись на арбу, укрыл ею себя и своих спутников. И тотчас пошел дождь – словно картечыо застучал по полсти. Еще раз сверкнула недалекая молния, снова с треском разорвалось над головой какое–то крепкое полотно, и кто–то в тяжелых сапогах побежал вприпрыжку по железному куполу неба. Дождевые картечины слились в единую мощную струю.

* * *

– О бог, создатель наш! Страшное горе пришло с грозой в нашу саклю! – это навстречу еле ползущей по грязи арбе выскочила из ворот Даки, дергая себя за волосы и ударяя ладонями по заплаканным щекам.

– Что случилось? – Данел бросился навстречу жене, в груди у него бешено заколотилось сердце: «Неужели кого–нибудь из детей не уберегла?»

– Святой Уацилла поразил огненной стрелой нашего дорогого Чора! – выкрикнула сквозь рыдания Даки, выхватывая из рук Дзерассы своего мальчика и прижимая к груди. – О горе нам, горе!

Данел почувствовал, как отлегло от сердца: «Ох, дурная баба, напугала как!» Это – в мыслях, а вслух – следующее:

– Ой-ей, святой Уастырджи! Почему не заблудил мою арбу в степи, чтобы не слышать мне такую горькую сесть? – Данел бросил наземь шапку, ударил себя кулаком по лбу. – Уй-юй! брат мой Чора! Да умереть бы мне вместо тебя. Зачем ты ушел от нас? О-о-оей! Грудь моя разрывается от горя и слез!

Ударяя себя кулаком по голове, Данел направился к дому покойного. Степан, еще не осмыслив до конца происшедшего, побрел следом за ним.

Около убогой мазанки Чора с настежь раскрытыми воротами, несмотря на дождь, многолюдно, Хуторяне толпятся в маленьком пустом дворе, они мрачны и безмолвны. Лица у мужчин неподвижные, отрешенные, как у восковых манекенов. Женщины – те гораздо активнее. Сквозь видимую скорбь то и дело прорывается на их лицах любопытство и желание даже в такой неподходящей обстановке, как похороны хуторянина, поделиться своими новостями и узнать чужие, обсудить достоинства и недостатки намечающейся супружеской пары и вынести осуждение последним проделкам хуторской ведьмы бабки Бабаевой, которая сегодня взяла на себя по собственной инициативе руководство «хором» плакальщиц. Через открытое окно и дверь доносится ее басовитый, с хрипотцой голос:

– О ма бон ^[32]! Что мы будем делать, если закатилось наше солнце?

И тотчас нестройный хор женских голосов с рыданием подхватывает траурный запев:

– О ма бон!

Данел, продолжая самоизбиение, приблизился к покосившейся лачуге почившего родственника. Стоявшие у входа мужчины молча расступились, пропуская его в душное от множества людей помещение. Следом протиснулся в узкую дверь и Степан.

Чора лежал на снятой с петель двери, которая в свою очередь покоилась на двух низеньких скамеечках. Он был уже обмыт и обряжен. Ноги связаны ленточкой, челюсть тоже подвязана. В сложенных на животе руках теплится восковая свечка. Такая же свечка горит в тарелке с цандли – сладким рисом. На подоконнике стоит стакан с водой.

Подойдя к покойнику, Данел перекрестился и прикоснулся правой рукой к его груди.