Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Эй, что случилось? – крикнул Данел в темноту ночи.

– Вора поймали! – ответила темнота сиплым голосом Тимоша Чайгозты. – Проклятый Оса, чтоб у него руки отсохли, украл у меня курицу.

– Куда же вы его ведете?

– Ко мне домой. Пусть до утра посидит в курятнике, а завтра на нихасе судить его будем. Приходите на суд, почтенные.

Чуть свет собрались мужчины на хуторском холме – надо наказать мальчишку за воровство, дабы неповадно и взрослым было. А вот он и сам, маленький преступник, идет, понурив голову, между Тимошем и его работником-ногайцем Гозымом. В руках у последнего толстая плетка. В глазах у Осы стыд и ужас перед наказанием.

– Ты позоришь благородное имя осетина, – нахмурил брови хуторской судья Михел Габуев, обращаясь к подростку. – Зачем ты взял чужую курицу?

Оса исподлобья взглянул на старейшину, переступил на снегу ногами, обутыми в дырявые дзабырта.

– У нас в доме нет своей курицы, чтобы покормить бастыхицау, – ответил он дрожащим голосом.

В толпе мужчин послышались сочувственные разговоры. В самом–то деле: где взять бедной вдове курицу для жертвы домовому, когда она сама с детьми уже забыла запах жареного мяса? И потом, какое же это преступление – украсть курицу на Рождество? Надо делать получше запоры на хлевах да курятниках, только и всего.

– Почтенные! – перекрыл все голоса недовольный голос хозяина украденной курицы. – Вы забыли, что Рождество уже прошло. Следовательно, курица украдена в обычный день, и вор должен быть наказан. Я предлагаю всыпать ему пятьдесят плетей.

– Есть ли у тебя бог, Тимош? Это же убийство! – воскликнул Данел Андиев.

– Гнев ослепил его глаза, – поддержал Данела Аксан Каргинов. – Зачем, Тимош, давать волю сердцу над разумом? Дайте ему, православные, тридцать плетей.

– Ха! Пожалел волк кобылу, – зашумели хуторяне. – Такой же живодер, своего батрака за кусок пышки избил и руку ему сломал палкой.

– Тише, уважаемые! – возвысил голос Михел Габуев, исполняющий роль судьи не только за праздничным столом. – Пусть батрак Тимоша даст мальчишке десять плетей, а за украденную курицу взыскать с его матери мукой или деньгами. Прикажи, Тимош, своему батраку.

Тимош перевел ногайцу решение суда. Тот с сожалением взглянул на перепуганного. мальчишку и расправил в руках ременную змею. По к нему быстро подошел Данел и громко сказал по-ногайски:

– Иди в мой дом. Возьми пуд белой муки, отнеси Хестанову.

Гозым озадаченно глядел раскосыми черными глазами то на хозяина, то на Данела и не трогался с места.

– Ты что, новые порядки наводишь? – взвизгнул Тимош, хватаясь за кинжал. – Или у тебя заиграла ингушская кровь и ты хочешь, чтобы ее поубавили?

– Если я ингуш, то ты турок, чтоб закружился основной камень в твоей сакле. Может, это моя бабка была привезена из Закавказа?

Скандал грозил перейти в драку. Напрасно Михел Габуев призывал к порядку сцепившихся в словесной перепалке недругов: и у того, и у другого достаточно было приверженцев, чтобы вступиться за честь своего рода. Кое–кто уже закатывал рукава бешмета, чтобы легче было доказывать правоту. И тут в центр нихаса выкатился Чора.

– Огонь лучше всего тушить огнем! – крикнул он. Послушайте, люди! За паршивую курицу вы глупому мальчишке присудили десять ударов. А сколько следует присудить взрослому, который украл целое стадо скота?

Нихас зарокотал.

– Живым в могилу закопать! Кишки выпустить! – раздались возмущенные выкрики.

– Тогда пусть Гозым отсчитает двадцать ударов мальчишке и двести своему хозяину.

У всех открылись рты при таком странном предложении.

– За что? – вытаращил глаза Тимош.

– Вот за это, – и Чора взмахнул перед носом Тимоша мануфактурным ярлыком.

Давно уже нихас не испытывал столь сильных потрясений. Узнав от Чора подробности, связанные с этой радужной, похожей на деньги бумажкой, хуторяне в одно мгновение забыли о провинившемся мальчишке и все свое внимание сосредоточили на более интересном объекте. Шум, крики, нецензурная брань.

Воспользовавшись суматохой, Степан схватил за руку подростка, потащил с холма. Никто не стал их задерживать. У центрального колодца сапожник, прежде чем проститься с мальчиком, спросил у него:

– Оса, ты хочешь учиться?

Тот благодарно поднял глаза на своего избавителя:

– Очень хочу. Но кто станет учить вора?

– Поедем со мной в Моздок. Я устрою тебя на работу. Будешь работать и учиться.

Оса смутился, потупив глаза.

– Зачем ты будешь помогать мне. Я не только у Тимоша курицу крал, я у тебя, Степан, невесту крал.

– Для чего же тебе понадобилась чужая невеста, если ты еще несовершеннолетний? – прищурился Степан.

– Э... – поморщился Оса, – не для себя старался, для Микала Чайгозты. Три рубля давал, чтоб я в трубу залез, дверь открыл, понял?

– Выходит, ты мой кровник?

– Убей меня, я совсем плохой человек, – нагнул повинную голову юный осетин.

– Живой ты мне будешь нужнее, – подмигнул ему белорус. – Вечером заходи в мою саклю. Придешь?

Оса согласно кивнул головой.

* * *

Вечером Степан сидел дома, ждал мальчишку. Но вместо Осы в хату вошел Данел. Глаза у него возбужденно светились.

– Хочу в гости к Кондрату ехать, – сказал он после взаимных приветствий.

– С чего это надумал вдруг? – воззрился на тестя зять.

– Э... не сразу надумал. Давче мужик заезжал, он говорил.

– Какой мужик?

– Я почем знаю. Он из Стодеревской в Гашун ехал, там живет.

– Передал, значит, приглашение? – догадался Степан.

– Ну да, передал, – кивнул головой Данел. – Кунак просил в гости ехать на Крещенье. Очень просил. Ты вот что... Дай мне шубу, пожалуйста, а то я в своей черкеске сдохну дорогой. Такой чертов холод.

Степан снял с гвоздя старый, залубеневший от долгой носки полушубок, принадлежавший раньше тестю, накинул ему на плечи.

– Хорошо бы еще валенки, – поглядел с грустью на Данеловы чувяки.

– Ничего, – бодро сказал тот, направляясь к двери. – У меня сапоги дома почти совсем новые, зятем чиненные, доедем как–нибудь, не замерзнем.

Степан усмехнулся: его отец тоже надевал сапоги только по праздникам. Он проводил тестя в сенцы, пожелал счастливого пути и тут вспомнил вдруг про богомаза: отчего бы не воспользоваться такой удобной оказией? В Моздоке встречаться с Тихоном Евсеевичем теперь, пожалуй, опасно.

– Подожди, баба, – сказал он, берясь за рукав черкески Данела. – Вернемся на минутку в мою саклю. Я совсем забыл про икону.

– Какую икону? – удивился Данел, заходя снова в помещение.

– Вот эту, – ответил Степан, снимая с божнички маленькую иконку с образом Георгия Победоносца. – Ее нужно отвезти богомазу,

– Зачем? – еще больше удивился Данел.

– Видишь, у святого один глаз помутнел, как бельмо вроде, и на иконе краска треснула, потемнела вся. Пусть богомаз подновит, а я ему заплачу сколько стоит.

Данел взял икону в руки, осмотрел со всех сторон, затем насмешливо взглянул на зятя.

– Думаешь, Данел во? – он постучал по иконке костяшками пальцев и нахмурил брови. – Скажи мне прямо: ты хочешь, чтобы Данел был нукером того самого вождя, который хочет отобрать овец у Чайгозты и раздать их бедным людям?

Степан молча смежил веки, утвердительно кивнул головой.

– Тогда говори, что еще должен я сказать твоему богомазу? – спросил Данел.

* * *

Кондрат вышел из натопленной хаты и по тому, как сразу слиплось в носу, определил: «Ну и морозяка! Истинно, крещенская стужа». Он прошелся по базу, пнул носком сапога конский катышек, тот звонко щелкнул и запрыгал лягушонком по мерзлым комьям навоза. Да, мороз нынче лютый. Надо будет коням овса задать и быкам в мешку побольше отрубей всыпать – кормильцы!

Приняв такое решение, хозяин двора перевел взгляд с коровника на заснеженный терский берегу затем перекинул его на ту сторону реки, на заиненные макушки сгорбившихся от холода белолисток. В груди необъяснимо сладко ворохнулось сердце. Есть ли на свете места красивее, чем те, которые видны отсюда – с обрывистого терского берега? Наверно, есть. Только не для казака Кондрата Калашникова, родившегося на этом высоком, в тридцать саженей яру и не раз съезжавшего в детстве по его песчаной осыпи на собственных портчонках – прямо в изжелта-серую терскую воду. Видел он в Ростове Дон-батюшку – величав родимый; переезжал по мосту в Нижнем Новгороде Волгу-матушку – широка кормилица; поил своего коня под Хабаровском в братце-Амуре – вкусна водица. А все ж вкусней она в родном Тереке. Хоть и мутновата и холодна – до ломоты в зубах.

Кондрат любовно окинул взглядом усыпанную снежным серебром терскую пойму, уходящую вместе с белой лентой реки в неведомую даль, и облегченно вздохнул. Нет, не погаснет солнце – наврал чертов сосед. И черемуха за Тереком все так же будет цвести по весне. И так же удивленно-гортанно будут кричать в прибрежном камыше фазаны.

Тихо–то как нынче вокруг и покойно. В рассветной синеве вьются к небу из печных труб дымные нити, словно там, вверху, кто–то многорукий вертит одновременно сто веретен и успевает еще при этом подкладывать сухие поленья в разгорающийся на краю земли костер. И чем ярче разгорается этот огромный костер, тем голубее становится над ним небо, тем отчетливее проступают далеко-далеко за терским лесом нежно-розовые вершины Главного Кавказского хребта – по степи еще ползет многохвостой ящерицей, прячась в буераки и терновые заросли, ночная тень, а для них, этих гордых великанов, уже давно взошло солнце.

– Здорово дневали, казак, – донесся из–за скирды с сеном угрюмый голос Дениса.

– Слава богу, бывай и ты здоров, – ответил Кондрат. – Аль к заутрене не ходил в церкву?

– Грешен, – невесело ухмыльнулся Денис. – Заленился чуток. Стешка пошла, а я с девками остался. Да ты вроде и сам не того, а?

– Трофима не с кем было оставить. А с собой тащить – дюже холодно, простынет, чего доброго, – отвел смеющиеся глаза в сторону Кондрат. – Да ведь тебе со мной равняться не приходится. Я нынче же искуплю свой грех: сигану в купелю – и снова как младенец безгрешный.

– Что правда, то правда, – согласился Денис, утирая отсыревший на морозе нос. – Вон погляди, какую ирдань дед Хархаль вырубил в Тереку. И как тебе, Кондрат, не боязно сигать в нее?

– Это мне по наследству от бати перешло. Он в турецкую кампанию зимой в речку сиганул и живой остался. А разве тебе, Денис, не страшно было под плети ложиться, когда казаки решили колодец Невдашовым назвать?

– Память хотел оставить по себе, вот и лег. Только зря муки терпел...

– Почему зря?

– Да видишь ли, какое дело – Денис страдальчески сморщил лицо, – колодец–то Кривым называют, сам слыхал. Встрел надысь кума Андрея, спрашую: «Откель, кум, сену везешь?» А он говорит: «С Кривого колодца». «Где ж ты такой колодец нашел?» – опять спрашую. А он в ответ: «В бурунах на десятой ленте, где ж еще». Я ему знов: «Так то ж Невдашов колодец». А он, черт косондылый, смеется: «Нет, Денис, Кривой колодец, у кого хошь спроси». Не выдержал я, рванул в тот же день на десятую ленту. Заглянул внутрь – точно: кривой, весь сруб песком на сторону повело.

Денис дернул нижней губой, показывая тем самым, какая непостоянная штука человеческая память.

– Ты, сосед, забегай как–нибудь ко мне, я тебе арбузных семечков дам, Знатные, брат, арбузы вырастают. За так отсыплю, ей-бо. Только говори, что арбузы, мол, «невдашовские» – сорт такой. Лады?

– Лады, – улыбнулся Кондрат, отходя от плетня. – Побегу, однако, в хату, а то ноги зашлись, я ведь на босу ногу. Да и на водосвятие пора собираться.

Хороша удалась погода на Крещение господне: солнечная, тихая, морозная. Блестит иней на деревьях, сияет позолотой крест на церкви, искрится алмазными россыпями нетронутый снег по обочинам дороги. По ней, спускаясь с яра наискось от Большой улицы, черным ужом извивается к Тереку огромная толпа станичных жителей с попом и хоругвью во главе. На священнике переливается разноцветными огнями парчовая риза, в руках у него серебряный крест, в глазах торжественная озабоченность. Его сопровождают станичный атаман с помощниками, церковный ктитор и псаломщик, который поет дребезжащим тенором соответствующий моменту тропарь. Хор певчих разноголосо, но усердно подтягивает запевале. «Блямм!» – несется вслед крестному ходу жиденький, как голос псаломщика, звук церковного колокола.

Процессия, сопровождаемая мальчишками и собаками, спустилась к берегу Терека. Там уже стояло и двигалось множество народу в ожидании захватывающего зрелища.

– Минька! Пашка! Бегить скореича! Счас Кондрат окунаться в пролуб будет! – кричали друг другу казачата, скатываясь с яра кто на ледашах, кто на санках, а кто и на собственных ягодицах.

– Посуньтесь, посуньтесь в сторону! Ну, чего ты к пролубке лезешь, не тебе ж в ей крещаться, – теснили любопытных от «иордани» специально выделенные для этой цели казаки. Они сегодня в парадной форме с кинжалами и саблями поверх черкесок и с карабинами за плечами. Карабины – для праздничного салюта.

– Эй, разойдись, бабы! Дайте дорогу его преподобию!

Толпа, теснимая нарядом казаков, нехотя расступилась, и отец Михаил подошел к дымящейся проруби. Одновременно с другой стороны подошел к ней Кондрат, закутанный в длинный до пят тулуп. Сейчас священник поднимет вверх крест и пропоет извечное: «Во Иордане крещающуюся тебе господи...» Затем он опустит крест в воду, и тогда Кондрат, сбросив с себя тулуп, валенки и шапку (остальное снято заблаговременно) опустится в прорубь.

Кто–то тронул его за рукав. Кондрат оглянулся: позади него стоял Денис, тоже в тулупе.

– Уступи, Кондрат, – пробормотал он ему на ухо.

– Чего тебе? – выкатил удивленные глаза Кондрат.

– Дай я заместо тебя в пролубку...

– Ты? – еще больше удивился Кондрат. – Да зачем тебе это понадобилось? Сдохнешь чего доброго, не в бане ведь.

– Авось не сдохну, а память в народе останется.

– Да какая же память, Денис? Чудно даже...

– Ирдань–то того... «Невдашовой» прозвать могут, если посчастливится, как, к примеру, бочаг «Хархалевым» назвали, в котором дед саженного сома выволок. Вот и память.

Кондрат дернул черным усом.

– Ну, коли так, валяй, – согласился он, поражаясь в душе неодолимому желанию соседа увековечить свое имя любым подвернувшимся способом.

Тем временем священник поднял над головою крест, пропел басом традиционную стихиру. Хор певчих дружно закозлетонил вслед за ним:

«...Тройческое явись поклонение. И дух голубине...» При этих словах над «иорданью» захлопали крылья выпущенных мальчишками голубей. Выстроенные шеренгой казаки подняли к небу стволы карабинов, скосили глаза в сторону атамана.

Священник, склонясь над прорубью, окунул в нее крест. И тотчас Денис, смахнув с узких плеч своих дырявый тулуп, закосолапил по запорошенному свежим снегом льду к краю священной купели.

– Отвернитесь, чего бельмы вывернули? – прикрикнул он на хихикающих баб и девок, одной рукой прикрывая стыдное место, а другой теребя на груди замусоленный гайтан ^[71].

– Было бы на чего смотреть, о господи! – отворачиваясь и прикрывая лицо растопыренными пальцами, вздохнула озорница Сюрка Левшинова. – Худорба ходячая.

В толпе зрителей загалдели, заахали:

– Гляди-кось, Денис Невдашов!

– Заместо Кондрата!

Но четче других прозвучал в морозном воздухе возмущенный голос Стешки:

– Мать моя родная! Куды тебе несеть, дурень будылястый? Мало я на тебя грошей сопсувала? Еле-еле отходила, а он знов, как тот черт в вершу.

У попа при таких ее богохульственных речах даже борода затряслась от возмущения.

– Не суесловь, греховодница! – крикнул он, перекрывая голоса певчих и пронизывая гневным взглядом дурную бабу. И тотчас набросился на Дениса, пробующего пальцами ноги освященную крестом воду:

– Ну, чего рот раззявил, раб божий? Лезь в купель!

– Спаси Христос, – «крещающийся в Иордани» перекрестился на всякий случай свободной рукой и шагнул в ледяное очко.

– За край держись, а то теченией уволокеть! – посоветовала чья–то сердобольная душа.

Однако опасения излишни. Присмирел стиснутый тяжелой ледяной броней Терек-богатырь. Нет в нем былой мощи, как в «вишневку» или «грушевку» ^[72], когда переполненный влагой-силушкой, выходит он из берегов, смывая все и вся на своем пути. Мелкая оказалась купель – едва прикрыла посиневший на морозе Денисов зад.

– Окунайся, раб божий, окунайся! – снова закричал отец Михаил и надавил крестом на лохматую Денисову макушку.

– У-ух! – Денис по-бабьи плюхнулся в воду, ухватился за край проруби.

Атаман махнул рукой, и нестройный залп из карабинов потряс воздух над головами верующих.

Но вот обряд крещения подошел к концу. Как ошпаренный выскочил Денис из ледяной купели. Трясясь, словно в лихорадке, с ходу нырнул в распахнутый Кондратом тулуп и застучал зубами по горлышку водочной бутылки. Тогда бросились к проруби верующие. Осененные Троекратным знамением сверкающего на солнце креста, плескали себе в лицо целительную воду, пили из сложенной ковшиком, ладони, наполняли ею кувшины, бутылки, пузырьки и прочие домашние емкости. Святая вода! Иорданская! Пользительная!

– Ты бы, старая, прикатила к пролубке бочку – до самой смерти запаслась! – крикнул Кондрат Химочке Горбачихе, булькающей в проруби бутылью-четвертью.

– А мне и энтой водицы должно хватить до смертного часу.

– С такой посудиной до второго пришествия Христа дотянуть можно.

– Пустобрех ты, Кондратушка, прости тебя бог, – ласково укорила станичника бабка. – А только я сама дивуюсь: и в чем душа держится? Обезьяний век прожила, вороний распечатала. Я уж и покрывало приобрела на смертный час...

– Не пролей, бабушка, лекарству, – не унимался Кондрат, – мой сосед нарочно полгода в бане не мылся, чтобы в пролубке гуще взвар был.

– И-и... зубоскал непутящий, – покачала головой Горбачиха, с трудом выволакивая на лед огромную бутыль. – Разум твой не ведает, что уста глаголят. Испил бы лучше святой водицы, чем богохульничать.

– Сей момент, бабуся! – Кондрат забрал из рук укутанного в шубу Дениса бутылку, опрокинул недопитое соседом себе в рот. Затем вскочил в передок тачанки, крутнул над головой вожжами. – Но, родимые!

Кони рванули и в один миг вынесли тачанку из–под яра на станичную площадь.

Микал проводил глазами тачанку и подошел к другой, на которой помощник атамана Афинасий Бачиярок, перевалив через колено огромную бутыль, оделял чихирем станичную знать и рядовое седобородое казачество. Он смотрел на деревянную чашу в руках Афанасия, и видел вместо нее пуховую шаль и смеющиеся глаза под этой шалью. Воллахи! Никогда бы не подумал, что можно любить сразу двух женщин. Ему бы ненавидеть ту, хуторскую, а он по-прежнему думает о ней. Даже тогда, когда обнимает украдкой эту, здешнюю. Она шепчется о чем–то с Сюркой Левшиновой и не спешит уходить от священной проруби.

Хорошо живется Микалу в казачьей станице, дай бог здоровья Ольге и ее отцу Силантию. Казаки, хоть и хмурятся порой, что–де не казачьих кровей над ними начальник поставлен, могли бы и своего подыскать грамотея, но при встрече снимают перед писарем шапку, кланяются – кто б он ни был, а персона важная, рядом с атаманом на сходе сидит.

Плохо только, что с некоторых пор стал коситься на него атаман. Ревнует невестку. Того и гляди, ушлет старый шайтан на действительную в Закавказ. Прощай тогда Ольга и вольная жизнь. Сколько раз уже предлагал ей уйти из станицы, а она лишь смеется в ответ. Недавно снова приезжал Гапо, одноглазый приятель. Соблазнял разгульной жизнью в чеченском ауле. Звал в горы к удалому разбойнику Зелимхану. Не пошел с Гапо, отказался. Из–за Ольги. Из–за ее чарующих глаз, чтоб они ни на кого не смотрели, кроме него, Микала. Даже к матери забыл дорогу. Как побывал у нее однажды ночью тайком от хуторян, так с тех пор больше и не появлялся в родном гнезде.

– Миколай, слухай сюда, – кто–то подергал задумавшего за рукав черкески.

Микал оглянулся: это был казачонок Петька, младший сын мельника Евлампия Ежова. У него – азартный блеск в черных широко открытых глазах и заговорщическая улыбка на круглом, слегка побитом оспой лице.

– К богомазу ктой–то на арбе прикатил, – зашептал он в ухо наклонившемуся писарю.

– О чем они говорят? – спросил взрослый.

– Не разобрать за дверью, – скривился подросток. – Должно, икону заказуеть.

– Молодец, – похвалил Микал мальчишку и пошел прочь от тачанки, над которой уже поднималась ввысь песня, вырвавшись вместе с паром из разгоряченной вином груди деда Хархаля: «Сла-авный пышный, быстрый Терек...»

– А пятак? – догнал Микала Петька и протянул руку.

Микал остановился, побренчал в кармане мелочью и дал мальчишке вместо пятака гривенник.

У того от радости так и вспыхнули глаза. А Микал невольно вспомнил Осу – тоже деньги любил. А кто их не любит? Может быть, богомаз, который утверждает, что в будущем человеческое общество будет обходиться без денег? Он–то говорит, а сам не гнушается брать деньги за свою мазню. Подозрительный тип. Недавно опять в Грозный ездил. Привез икон всяких, как будто у него своих мало.

Станица гуляла. Отовсюду слышались оживленный разговор, смех, песни. Некоторые казаки, упившись чихирем, уже, что говорится, не вязали лыка. Неподалеку от Сюркиной хаты куражился над своей дебелой супругой Ефим Недомерок. Он бил себя в грудь кулаком и спрашивал с вызовом:

– Я казак?

– Казак, казаку отвечала жена, – ведя его под руку. – Говорила ж, не пей боле.

Ефим не удовлетворялся ответом и снова требовал от своей половины подтверждения того, что он не какой–нибудь иногородний-хохол, а казак, его имперррраторского величества верный слуга и защитник.

– Кто мене запретит пить? – крикнул «государев защитник» фистулой и бросил на дорогу шапку. – Я казак, мене усе дозволено. Баба, подай шапку сей момент.

Казачка молча подняла шапку, отряхнула от снега, натянула мужу на бритую макушку.

– Да казак же, казак, будь ты неладен, сто разов тебе об том гутарила, – вздохнула она и вдруг озлилась: – И откель ты навязался на мою голову? Дерьмо ты, Ефимушка, а не казак. Вон из хаты вышел казак, хоть и не казацкого роду. Сюрка знала, кого на фатеру пущать...

Микал взглянул туда, куда казачка показывала пальцем, и у него захватило дух от неожиданности: из Сюркиной хаты выходил богомаз, а следом за ним – Данел Андиев! Последний держал в руках небольшую иконку.

Увидев Микала, он бросил иконку на солому в арбу и схватился за кинжал.

– Хочу кровь твою выпить, проклятый абрек! – крикнул Данел, бросаясь к кровнику.

Микал тоже выхватил кинжал, раздувая ноздри, приготовился к смертельной схватке. Но вмешался богомаз. Длинной ручищей ухватил Данела за плечо, оттащил назад.

– Не годится так, браток, – сказал он сердито, вставая между врагами и рискуя быть проткнутым кинжалом не того, так другого.

– Клянусь богом, я убью этого грязного щенка! – продолжал бушевать Данел, стараясь оттеснить в сторону богомаза.

– Прежде я тебя сдам под стражу, старый ишак, чтоб не бросался на людей, как бешеная собака. Эй, казак! – позвал Микал возвращающегося с «иордани» Миньку Загилова. – Иди–ка сюда.

Минька подошел, снял с плеча карабин:

– В чем тут дело, господин писарь?

– Посторожи вот этого с кинжалом, – распорядился писарь, забрасывая собственный кинжал в ножны и подходя к Данеловой арбе. – А я посмотрю, за чем приезжал мой земляк к вашему богомазу.

С этими словами он стал ворошить в арбе солому.

– Чтоб тебя привязали к шесту кзабах ^[73]. Это ты у деда своего научился шарить по чужим кладовкам, – скрежетал зубами в бессильной ярости Данел под направленным на него дулом винтовки.

Микал продолжал рыться в соломе. Ничего в ней не найдя, взял в руки икону, и тотчас крайнее недоумение отразилось на его бледном от сдерживаемого гнева лице. Он перебросил иконку с руки на руку – она оказалась такой тяжелой, словно была отлита из чугуна.

– Ого! – воскликнул Микал. – Клянусь бородой моего попа, я, кажется, нашел золотые слитки.

Он отстегнул ногтем два латунных крючочка, скрепляющие половинки иконного футляра, и из него посыпались в снег какие–то плотно уложенные друг к другу серые брусочки.

Микал порозовел от радости: такой удачи он не ждал сегодня – в иконе находился типографский шрифт! Нетрудно догадаться, для какой цели он предназначался.

– Загилов, отведи их в тюгулевку, – распорядился писарь, захлопывая крышку иконы с изображением Георгия-Победоносца под стеклом и беря ее под мышку. – Да отбери у осетина кинжал, чтоб он им не баловался. А я к атаману схожу.

* * *

Тюгулевка находилась в саманной пристройке позади казачьего правления. Она единственным зарешеченным окошком близоруко всматривалась в поросший акациями речной извив и напоминала собой сгорбленную от старости бедную родственницу, взятую из милости в богатые покои. Грустная постройка. Саманные стены, дубовый потолок, такие же нары вдоль стены – вот и все ее составные части.

Тихон Евсеевич прошел к нарам, пощупал горбылястое ложе, подмигнул Данелу:

– Не перина, однако. И дернуло же тебя, браток, наброситься на этого писаря.

В его голосе прозвучала досада.

– Он мой кровник, – нахмурился Данел, доставая из кармана полушубка табак и трубку. – Он дочь мою хотел украсть, чтоб у него украли его собственные глаза.

Тихон Евсеевич грустно усмехнулся.

– Знаешь, куда нас теперь отправят из–за твоей кровной мести? – спросил он по возможности спокойно, протягивая руку за табаком для цигарки.

– Знаю, – с удивительным спокойствием ответил Данел, – в моздокскую тюрьму,

– Как ты догадался?

– Хе! Что тебе Данел – маленький мальчик, да? Думаешь, Данел не знает, что там за пазухой у святого Георгия лежало? Этими штучками умные люди слова пишут о том, как у Тимоша Чайгозты овец забирать, бедным раздавать, чтоб всем людям жилось на свете одинаково хорошо. Данел все понимает. Детей только очень жалко: подохнут без отца, как мухи осенью.

– Твой зять позаботится о детях.

– Э... не то говоришь, – махнул рукой осетин. – Как он будет заботиться, если его тоже посадят в тюрьму? Думаешь, в полиции совсем дураки? Не поймут, кому Данел вез эти буквы? – он поцокал языком. – Как плохо получилось. Воллахи! Как плохо... Тебя подвел, Степана подвел, всех подвел. Черт подсунул мне на дороге этого хестановского выродка. Дай прикурить.

Тихон Евсеевич пошарил в карманах.

– Спички дома забыл, —сказал он и, подойдя к двери, постучал в дубовую доску: – Эй, казак!

– Чего тебе? – отозвался часовой.

– Открой дверь, что я тебе скажу.

– Говори так. У меня ухи, как у той совы – за версту слышу, как мышь скребется.

– Врешь, так далеко никто не слышит. Ну, открой или ты нас боишься?

– Чего мне вас бояться? Ну, чего тебе? – распахнул дверь Минька и уставился в арестованных веселыми глазами.

– Дай прикурить.

– Это можно, – часовой достал из кармана кресало. Зажав меж колен винтовку, высек искру из кремня и протянул через порог задымившийся трут.

– Спасибо, браток, – Тихон Евсеевич прикурил, передал трут Данелу. Потом снова обратился к часовому: – Что стоишь на морозе? Заходи сюда, здесь все же теплее, чем на дворе.

– Ну да, – хохотнул Минька, – я зайду, а вы меня жвякнете по кунполу али придушите. Не, я лучше тут постою.

– Да разве мы похожи на злодеев? – улыбнулся Тихон Евсеевич. – Мы ведь, чай, крещеные.

– Крещеные, а богохульничаете, – прищурился веселый казак. – В икону букв напихали, которыми сицилисты противозаконные листки печатают. Знаем мы таких крещеных...

– Чудак-человек... Это же мне в Грозном на базаре по ошибке подсунули. Или пошутил кто.

– Шутки бывают жутки. За такие шутки нынче по этапу гоняют. И чего вы ее только мутите?

– Что мутим? – не понял арестованный.

– Жизню, – пояснил казак. – Она и без того мутная, как Терек в июле.

Богомаз внимательно посмотрел на молодого казака. Наверно, хотим, чтобы посветлела чуть, – усмехнулся загадочно.

– Как же ты ее высветлишь? – заинтересовался казак.

– А вот так. Договорятся все бедные люди промеж собой, придут, например, к тебе, заберут всех твоих быков да коней и разделят поровну.

– Это ж по какому праву? – Минька округлил глаза от мысли о такой вопиющей несправедливости. Но тут же прыснул от смеха. – У меня не заберут.

– Почему не заберут?

– Забирать нечего. У меня один только конь строевой – его брать никак нельзя, да коровенка дохлая. Не на тот баз попал, божий человек. Это тебе с твоими релюционерами надо к Евлампию заглянуть або к атаману нашему Вырве. Вот там есть чего делить! У атамана одних только быков пять пар, да коней, да овец – как у мандарина.

– Какого еще мандарина?

– А это в Китае богачей так зовут. Как, к предмету, генеральша Сафонова. Вот спужалась баба, как в девятьсот пятом годе наши казаки почали в ейном лесе дубы валять.

– Ты тоже валял?

– Не. Я еще в те поры дурака валял, даже в десятниках не числился. А батя мой ездил.

– Ну и как?

– Атаман Отдела полковник Александров ему собственноручно после того в зубы съездил за дубья те, что из помещичьего лесу привез. Дескать, не точи зубы на чужие дубы.

– А если народ опять, как тогда в революцию, пойдет трясти помещиков, ты с ними пойдешь или тоже, как атаман, будешь в зубы бить? – вонзил в собеседника взгляд блестящих глаз богомаз. «Терять–то мне нечего», – говорил этот взгляд. – Не мы, браток, преступники в этом подлом мире, – продолжал узник. – Преступники те, которые сидят на наших горбах и погоняют нас палками.

– У меня никто не сидит на горбу, я сам себе хозяин, – нахмурился Минька.

– Это тебе только кажется так, – возразил Тихон Евсеевич... – Хозяин – Евлампий Ежов, который дает тебе в долг муку под дьявольские проценты, хозяин – поп, который обирает тебя и в горе, и в радости, хозяин – атаман, который пошлет тебя, в любую минуту умирать за главного хозяина – царя-батюшку.

Тихон Евсеевич говорил и чувствовал, что в груди у него растет удивительное вдохновение, подобное тому, которое он ощущал в себе во время митингов на Садонских рудниках в незабываемые дни революции 1905 года.

Казак слушал его хоть и недоверчиво, но внимательно. Простые слова этого моклакастого «хохла», падая в душу, жгли ее своей горячей правдой.

– Может, ты и верно гутаришь, – сказал он, выслушав до конца взволнованную речь арестованного богомаза, – а только я все равно не отпущу вас отсюдова.

– Тебя никто и не просит, – успокоил стражника Тихон Евсеевич. – Главное, чтоб ты понимал что к чему. На будущее, так сказать. Закрывай дверь, а то холоду напустил...

* * *

Микал спешил к атаману. Он был счастлив и горд самим собой – одним выстрелом уложил несколько зайцев: поймал с поличным богомаза, отомстил Данелу, ухватил за горло его зятя Степана и угодил атаману. Доложит в Отдел о его заслуге, могут к медали представить и чин урядника дать.

Он уже хотел свернуть в Цыганский переулок, чтобы выйти на берег Терека, где по-прежнему стояли окруженные казаками правленческие тачанки, как вдруг увидел Ольгу. Она поднималась по тропинке от места крещенского парада к станичной площади. «Домой направилась», – подумал Микал и решил не сворачивать к реке. Никуда не денется атаман, успеет узнать о случившемся. Вскоре он вышел к правлению. Опоздал: Ольга уже пересекла площадь и приближается к своему двору. У Микала зачастило сердце. Прижимая к боку тяжелую икону, он решительно двинулся вслед за казачкой. Ему сегодня нечего бояться, у него есть причина на тот случай, если в доме окажется кто–нибудь, кроме Ольги. Ведь он ищет атамана по очень важному государственному делу.