Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

А в это время атаман стоял возле тачанки в кругу подчиненных ему казаков, пил чихирь и вместе со всеми пел старинные казачьи песни. Хорошее настроение сегодня у старого Вырвы. Как изменилась его жизнь с той самой свадебной ночи, когда обнял, утешая, плачущую невестку! Тогда понял, что счастье не выдумали люди, что прожил свои шестьдесят лет впустую, что не было в этой жизни ни настоящей цели, ни любви, ни даже привязанности. Словно кто–то насмешливый приподнял перед его взором завесу над тайной человеческого бытия. Правда, грех это – засматриваться на жену сына. Да милостив бог: простит. Неужели, не поймет, что сыну от его любви вреда нет: дураку одна только рыбка на уме да деньги.

– Простит господь? – задает атаман вопрос закусывающему вяленым осетром отцу Михаилу.

У батюшки осоловелые глаза и всклокоченная, облитая чихирем борода.

– Господь милостлив, – отвечает он густым басом, щурясь на солнце и не вникая в суть вопроса. – Как сказал пророк Исайя: «Изглажу беззакония твои, как туман, и грехи твои, как облако; обратись ко мне – я искупил тебя».

А... шут с ним, с грехом. Замолит долгогривый. Пожертвует атаман на церковь сотенную – и вся недолга.

– Давай, отче, еще по единой.

– Аминь, – соглашается священник, принимая в руки деревянную кружку из рук помощника атамана Бачиярка, сидящего на тачанке возле бутыли с чихирем и исполняющего обязанности виночерпия.

Атаман взглянул на стоящих возле проруби стодеревских молодок. Что–то не видно среди них дорогой невестушки. Неужто домой ушла? Почему ушла? Что ей здесь не нравится? Прокопий Севастьянович почувствовал, как по сердцу холодной тысяченожкой пробежал испуг. Может, другого любит? Что–то зачастил дело без дела к нему в хату этот приблудный писарь. Нет ли промеж них амуров? Не потому ли за него просил в Отделе рыжий сват Силантий? При этой мысли холодная тысяченожка в груди ужалила в сердце.

Ох, не нравится ему молодой осетин. Гордый, непокорный и нечистый на руку: где только можно к чужому добру лапу протягивает, словно он не писарь, а сам атаман. Казаков сторонится, а с какими–то подозрительными чужаками дружбу водит. Недавно опять его видели с тем самым одноглазым чеченцем, у которого через всю морду шрам от шашки. И все бы это не беда. Нет ничего страшного в том, что писарь взятки берет (а кто их не берет?), и пусть якшается хоть с самим сатаной, тьфу, тьфу! помолчать в худой час, но только бы не пялил он свои глазищи на Ольгу...

– Будь здоров, Прокопий Севастьянович! – это дед Хархаль снимает перед атаманом шапку, прежде чем опрокинуть в рот предложенную ему в честь праздника чапуру с чихирем.

– Пей на здоровье, – отвечает рассеянно атаман, снова окидывая горящим взглядом толпящуюся на берегу и вокруг купели молодежь – не видно писаря. Где же он? Только что здесь стоял и вдруг – словно сквозь землю провалился. Ревность крутым кипятком плеснула по груди. «Неначе парубок», – усмехнулся он криво над собой и, ни слова не сказав окружавшим его казакам, зашагал прочь от тачанки.

– Свершилось! – неслись ему вслед хмельные возгласы отца Михаила, – Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, жаждущему дам даром от источника воды живой!

В рокочущий бас святого отца вплетался, как плющ в виноградную лозу, воркующий тенорок деда Хархаля:

– И-и... батюшка. Даром, что за амбаром – плесенью поросло. Даром, положим, ты и лба не перекрестишь. Да ить и не от тебя сие повелось. Не ты первый, не ты последний, рви твою голову..

– Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, первый и последний! – не унимался святой отец, размахивая куском вяленой осетрины.

Чем ближе хата, тем чаще бьется сердце. Дай бог, чтобы ревнивые мысли об Ольге оказались поклепом на нее. Тихонько открыл калитку, на носках сапог прокрался по двору к хате. Со стороны конюшни донеслось призывное ржание коня – почуял, шельмец, хозяина. Прокопий Севастьянович толкнул легонько дверь – она оказалась незапертой.

Но где же Ольга?

В хате тишина. Только часы-ходики на стене равнодушно отсчитывают мгновенья Вечности да тонюсенько дребезжит от тяжелых сапог посуда в шкафу.

Прокопий Севастьянович вышел из хаты, заглянул в летник, потом во времянку – нет нигде. Сразу пропала радость предвкушаемой встречи. Снова в отягченную хмелем голову полезли мысли. А вдруг они милуются где–нибудь в Дорожкиных Дубьях или Орешкином лесу? Ну, если так...

Прокопий Севастьянович еще не знал, что сделает, если предположение окажется верным. Но сама мысль об этом сделалась для него такой невыносимой, что он едва не бегом бросился к конюшне, чтобы оседлать Кайзера и помчаться на розыски пропавшей.

– Не балуй, – отмахнулся от коня, который потянулся к его носу мягкими теплыми губами.

Конь не обиделся. Фыркая от свежего морозного воздуха, охотно пошел за хозяином.

– Не дуйся, дьявол, – Прокопий Севастьянович подтянул подпругу еще на одно отверстие, поставил ногу в стремя, но вспомнив, что калитка закрыта, повел коня в поводу. И тут он увидел на снегу, под самым окошком времянки, отпечаток Ольгиного ботинка – маленький, узенький, с ямочкой от острого каблучка. Старый казак нагнулся, инстинктивно осмотрелся вокруг – не видит ли кто его мальчишеской выходки? Вон еще один след – к сараю. «До ветру, должно, на баз ходила», – усмехнулся свекор, чувствуя, как снежный след холодной струйкой побежал по горячим пальцам.

Он набросил повод уздечки на столбик калитки и, не отдавая себе отчета в том, что делает, пошел по следам. Они прочастили вдоль стены сарая, миновали припорошенный свежим снегом баз и свернули к стоящей у плетня скирде с сеном. Тут только Прокопий Севастьянович заметил, что Ольгины следы переплетаются со следами чьих–то сапог. Так и есть! Это сапоги чертова осетина!

Атаман крадучись подошел к скирде и услышал приглушенный разговор:

– Отстань, смола, – шептала женщина, смеясь и, очевидно, шлепая дружка по рукам. – Ты неначе наш поп: чем больше берешь, тем жаднее делаешься. Уходи–ка, мил-друг, пока мой дурак с Тереку не приперся – придется тогда рубль давать.

У Прокопия Севастьяновича потемнело в глазах. Ольга! Вместе с писарем! Мнут сено, которое он косил собственными руками! Усилием воли удержал себя, чтобы не броситься вперед, лишь скроготнул зубами.

– Посмотри, какие я тебе серьги принес, – послышался в ответ Микалов голос. – Разве они не стоят еще одного поцелуя?

– Ой, какие красивые! – воскликнула Ольга.

С минуту за скирдой слышались тихая возня, поцелуи, смех.

– Что я тебе сказать хочу, – снова заговорил Микал. – Давай уйдем из станицы.

– А куда?

– К Зелимхану. Воллахи! Какой молодец этот чеченец! Вольный, как орел, и богатый, как шах персидский. Тогда я тебе к этим серьгам подарю бусы из жемчуга и браслеты золотые.

– Если самому не наденут на руки железные, – засмеялась Ольга, словно ручеек побежал между камнями.

– Не родился еще кузнец, который выкует для меня такие браслеты! – вспыхнул Микал, но тотчас понизил голос – Уйдем, Ольга, отсюда. Женюсь на тебе, очень крепко любить стану.

– Крепче Сони?

– Не вспоминай это презренное имя. Я навсегда вырвал его из сердца, клянусь честью предков моих.

– А вот я вырвать не могу, – вздохнула Ольга. – Нет, Микал, никуда я с тобой не пойду. Не желаю заменять твою Соню-засоню да и сама, по правде сказать, не люблю тебя так, как должно любить. Ты уж не обессудь: сердцу не прикажешь. Лучше я тебя так целовать-миловать буду. Ну, ну, не дергай ноздрями, свирепенький мой да чернобровенький. Дай–ка я тебя еще обниму на прощанье.

Однако Ольга не успела прижаться к широкой груди любовника.

– Пущай его обнимет могила! – рявкнул атаман, появляясь из–за скирды разъяренным медведем.

– Ой! – только и смогла произнести Ольга, оставаясь сидеть на сене.

Зато Микал вскочил на ноги, словно на него плеснули кипятком.

– Видит бог, не вовремя ты пришел сюда. Отойди в сторону, пожалуйста, мне пройти надо, – сказал он, стараясь казаться спокойным.

– Ты пойдешь в землю вместе со своей... – атаман обозвал сноху гнусным словом и, обнажив кинжал, бросился на соперника.

Но, видно, в Книге Судеб счастливая отметка стояла не перед именем казачьего атамана. Ловчее оказался молодой противник. Пырнул кинжалом старого казака под ребро, и упал тот оскаленным от боли ртом в надерганное из его скирды сено рядом с маленькой иконой святого Георгия.

– Что ты наделал, Микал! – крикнула Ольга.

Но Микал только рукой махнул: сделанного не поправишь. Вложив кинжал в ножны, зашагал через баз на атаманский двор. Там никого нет. Только стоит у калитки оседланный конь. Сам бог посылает ему такую удачу. Сорвал со столба повод уздечки, рванул на себя калитку и невольно отпрянул в сторону – навстречу ему шла атаманша Гавриловна. Нарядная, с улыбкой на широком лице и с квадратным штофом святой воды в руке. Идет не спеша, семечки лузгает.

– Фу ты! шалапут горбоносый, испужал ажник. Чегой–то у тебя рука в кровище, ай порезался?

Микал остолбенело взглянул на правую руку – вся красная. На черкеске тоже темнеют багровые пятна.

– На косу напоролся... в сарае, когда коня седлал, – пробормотал он первое, что пришло на ум и, прыгнув в седло, поскакал через станичную площадь к Тереку.

– Осподи Исусе! – перекрестилась Гавриловна зажатыми в щепоть семечками и с неясной еще тревогой в сердце поспешила в распахнутую калитку.

– Ты чего это белая, ровно смерть? – остановилась перед Ольгой, которая привалилась спиной к стене сарая и выбивала зубами лихорадочную Дробь.

– Ма... ма... ня, па... паку уб-бил абрек проклятый.

– Чего? – побелела Гавриловна.

И тут из–за угла сарая показался Прокопий Севастьянович. Глаза дико вытаращены. Сквозь растопыренные пальцы, прижатые к правому подреберью, бегут на снег алые капли, словно ягоды калины сыплются из–за пазухи.

– Догоните душегуба. – прохрипел он из последних сил и сковырнулся на залитую кровью тропку.

– Батюшка! Сокол мой ясный! Да что ж энто с тобой приключилося?! – бросилась Гавриловна к мужу. Упала рядом, завыла дурным голосом. Потом вскочила, побежала на улицу, крикнула:

– Караул, люди добрые! Убили-и! Ааааа...

И повалилась головой в снег, не выпускал из судорожно сжатого кулака подсолнечные семечки.

Глава шестая

Атамана убили! Эта страшная весть понеслась во все концы станицы. Донеслась она и к Кондрату Калашникову. Благодаря соседке его Стешке Невдашовой.

– Там Гапка Слюсаренкина сказывала, кровищи! – шмыгнула она красным носом и, хлопнув дверью, помчалась к месту происшествия.

Кондрат оделся, отправился, следом за соседкой на атаманский двор.

Атаман лежал, скорчившись на снегу, под ним расплывалось в стороны красное пятно. Глубоко вошел ему в печень кинжал писаря, недолго дергался в агонии старый Вырва, лишь успел сообщить близким, что сбежал писарь в горы к Зелимхану.

Жутко выла по убитому обезумевшая от горя атаманша:

О-ох! Да закрылися навеки твои глазеньки

Да не взглянут они боле на меня, разнесчастную.

О ох! Да погубила тебя, миленкой,

Да вот энта змея подколодная,

Что пригрел на своей белой груди.

Кондрат взглянул на «подколодную змею» – она больше походила на попавшегося в силок жаворонка, чем на гадюку. При последних словах свекрови Ольга смертельно побледнела и, не глядя ни ка кого, ушла в хату.

В калитку быстрым шагом прошел помощник атамана Афанасий Бачиярок. Сиял шапку, перекрестился, утер согнутым пальцем воображаемую слезу, бросил несколько утешительных слов вдове покойного и первым взялся за костенеющее от мороза и смертельного холода тело:

– А ну, берите его, казаки.

Атамана унесли в хату. На утоптанном снегу под стеною сарая осталось большое алое пятно. Со страхом смотрели на него станичные жители.

– Царствие небесное, – вздохнула Стешка. – Недаром сказано: «Смерть не спросит, придет да и скосит».

– А где Денис? – спросил у нее Кондрат. – Что–то его не видать с самого утра.

Стешка поджала губы, поправила выбившуюся из–под платка прядь волос. – На печи лежит твой Денис, зубами ляскает, доси согреться не может. Понесла его нечистая в тую пролубку, холера ему в бок. Сдохнет, чего доброго, как я тогда с малыми детьми? Замучил совсем, окаянная душа. Все отличиться хочет, паралик его расшиби. То добровольно под плети уляжется, то в пролубку залезет. Небось, на японскую не пошел, как ты, своей охотой.

– Не горюй, – усмехнулся краем рта Кондрат. – Вот начнется война с германцем або с турком, тогда и Денис навоюется.

– Спаси Христос! – испугалась Стешка и кивнула на стоящего рядом Миньку Загилова. – Пущай молодые воюют. Они вон без войны на каждом шагу кинжалами рубятся ^[74].

Кондрат пожал Миньке руку.

– Чего ж за убивцем не погнался? – спросил, нахмурясь.

– Да видишь ли какое дело, Кондрат Трофимыч, – стал оправдываться Минька. – Я тюгулевку охраняю... Пойдем на улицу, расскажу чтой–то...

Они вышли в калитку. Навстречу им брел бросаемый выпитым чихирем из стороны в сторону дед Хархаль. Он держал указательный палец кверху и бормотал в белую, как лен, бороду: «Ему же урок – урок, ему же дань – дань, каждому по делам его, рви мою голову».

– Набрался дедок до поросячьего визгу, – усмехнулся Минька и, отведя Кондрата в сторонку, рассказал о том, что произошло после водосвятия на Джибовой улице.

– Осетин, говоришь? – переспросил Кондрат. – А какой он из себя?

– Обыкновенный, как все, горячий, чисто порох. Только глаза голубые, как пролески ^[75] весной.

– Голубые? – встрепенулся Кондрат. – А маштак у него не буланой масти?

– Ага, буланой. Дрянная такая лошаденка, на живодерню просится.

– Кто–нибудь еще видел эту икону?

– Не. Там рядом был Ефим Недомерок, так он даже дороги у себя под ногами не видел – в дымину пьяный.

– В таком разе, и ты ничего не видел, ага?

Минька пожал плечами:

– Мне–то что. Лишь бы писарь не поднял бучу.

– Твой писарь уже за Тереком с чеченами жижиг ^[76] лопает. Ну, пошли к твоим арестантам.

Идти было недалеко, через площадь. Минька снял замок, распахнул дверь тюгулевки:

– Вот они сидят, голуби.

Кондрат шагнул внутрь помещения, радостно засмеялся.

– Я так и думал, – сказал он, подходя к сидящему на нарах осетину и обхватывая его за плечи. – Чегой–то тебя, брат Данила, заместо моего куреня в тюгулевку занесло?

Данел вскочил с нар, прижался щекой к щеке кунака.

– Ма халар Кондрат! – воскликнул он с неменьшей радостью. – Ты сейчас мой бог, помоги мне. Проклятый Микал, да остынет пепел на очаге его отца, посадил нас сюда вот с этим хорошим человеком.

– За что ж он вас посадил?

Данел замялся, взглянул на казака-охранника.

– За икону посадил, будь проклят весь его род по седьмое колено.

Кондрат лукаво усмехнулся:

– Чего ж он отца Михаила не посадил? У него энтих икон что в хате, что в церкви...

– Разве батька-поп кровник Микалу – за что его сажать? А я кровник – меня посадил.

Кондрат снова усмехнулся:

– Повезло вам, братцы мои, дюжей некуда. Вот уж истинно: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Убег твой кровник, брат Данила, за Терек. Атамана нашего зарезал и убег на его же коне.

Крайнее изумление отразилось на лицах обоих арестантов. Они взглянули друг на друга, не в силах скрыть радости.

– Царство ему небесное! – перекрестился богомаз, и под низкими сводами станичной тюрьмы это прозвучало как «Слава тебе, господи!»

– Сдается мне, – взглянул на него насмешливо Кондрат, – что ты, Тихон Евсеич, только сейчас в бога уверовал. Говорят, в церкву не ходишь и пост не соблюдаешь. Может, ты другой какой веры, как молокане или баптисты?

– У каждого своя вера, – подмигнул в ответ Тихон Евсеич.

А Кондрат снова обнял за плечи приятеля-осетина.

– Что ж сразу не ко мне? – упрекнул, ведя его к выходу. – Заезжал, говоришь, да меня дома не было? Верно: я у пролубки крещенья ждал. Ну, ладно, успеем еще попраздновать. Пошли, братцы мои, к моему куреню, помянем нашего атамана, царствие ему небесное. То–то Бачиярок доволен: место высвободилось... Ты, Минька, тоже пойдем, только винторез домой занеси, а то люди подумают, под конвоем нас ведешь.

Хорошо на воле! Тихон Евсеевич взглянул на солнце, блаженно зажмурился. Только что собирался отправляться в моздокскую тюрьму, а повернулось так, что собирается он сейчас к казаку в гости. Лишь мысль об иконе несколько омрачала его поистине праздничное настроение. Где она сейчас? В чьи попала руки?

Со стороны дома Вырвы неслись вопли и стоны оплакивающих атамана родственников, но они не затрагивали в душе струны, скорби. Так уж устроен мир: что горе одному, то может быть радостью другому.

– Зайдемте на минуту к соседу моему Денису. Давче Стешка говорила, что захворал он после крещенья в ирдани, – вывел его из раздумья голос Кондрата, остановившегося у саманного куренька с парой узеньких окошек и дырявым ведром на трубе, торчащей, словно палец с наперстком из камышовой крыши. «Слава казачья, а жизнь собачья» – подумал Тихон Евсеевич, проходя вслед за спутниками в пахнущее кислым тестом помещение.

Несмотря на солнечный день, в нем было сумрачно. Серые стены не отражали света, и без того скупо пропускаемого крохотными оконцами. Потолка в куреньке не было. Кривые слеги, сходясь на такой же кривой балке-матице, словно ребра на позвоночнике, являли собой одновременно и потолок и крышу. Слеги и камыш, наваленный на них, обмазаны глиной и побелены известкой, которая уже успела покрыться слоем копоти.

Почти все жилище, занимали нары с подстилкой из камыша, на которой вместе с кучей тряпья находилась и куча детишек разного возраста, но одного и того же пола – женского. Самая маленькая девочка лежала отдельно в подвешенной к матице люльке и с видимым наслаждением насасывала собственный палец. В углу под божницей, состоящей из почернелого лика Спасителя и двух каких–то святых, стоял стол с широкими черными щелями между досками. За столом вдоль стен протянулись в обе стороны колченогие лавки. Справа от входа раскорячилась старой жабой покосившаяся русская печь. На ней стоит дежа. Рядом на свесившейся дерюге лежит косматая мужская голова.

– Пропадеть не за хрен Невдашовская фамилия, – изрекла она отрешенно и сплюнула на земляной пол.

– Ты живой, сосед? – крикнул Кондрат. – А баба твоя сказывала, что уже и не дышишь вовсе. Говорил же, не лезь в купель.

– Память хотел по себе оставить, – проскрипел Денис, переворачиваясь задом наперед и спуская с печи ноги в холщовых подштанниках. – Ох, все боки заложило и в глотке першит.

– Да неужели он вместо тебя в иордань нырнул? – удивился Тихон Евсеевич, обращаясь к Кондрату.

– Ну да, нырнул. Упросил, чертова болячка, а теперь за бока держится.

– Ну и Денис! – покрутил головой Тихон Евсеевич. – Да разве ж так оставляет по себе память человек?

– А как? – уставился на него Денис, слезая с печи и надевая заскорузлые киргизиновые штаны, одни на все времена года.

– Придешь ко мне как–нибудь вечерком, я тебе объясню честь по чести.

– Чего ж до вечера откладывать? Замахнулся, так бей. Пока Стеша придет да на стол накроет, мы и послухаем, чего нам умные люди скажут. И куды она подевалась? Ты не знаешь, Устя, куда матеря ушла? – спросил Денис у старшей дочери, лет восьми, худой, глазастой, как он сам.

Та молча покачала кудлатой головенкой.

– Жрать вы только знаете, – недовольно заворчал отец. – Покачай Дорьку, видишь, морду скосоротила, реветь собралась.

Устя взялась за люльку, наклонила над сестренкой бледное личико.

– Ну, чего рот раззявила, постылая? У людей господь прибирает, а нас обходит, – заговорила она сердитым голосом, подражая матери.

– Помолчала бы, пустомеля! – прикрикнул на нее отец и пошел мимо люльки к столу. – Садитесь, гостечки дорогие, чего же остановились у порога?

– Мы к тебе, сосед, не в гости, а как бы проведать, – сказал Кондрат. – Вот знакомься: друзьяк мой с хутора Данила. Ты давай одевайся, да пошли в мой курень, а то Параська убежит знов на атаманский двор, придется тогда самим закуску готовить.

– Что она там забыла у атамана? – спросил Денис.

– То же, что и твоя Стешка. Атамана нонче убили, а ли ты не слыхал вовсе?

У Дениса открылся рот:

– Будя брехать–то. Кто ж его убил?

Кондрат рассказал о случившемся.

Денис пожевал губами, поскреб в затылке:

– Вот она какая дела... Хоть и не так, как люди, а все же для чего–то жил человек. Неужели для копоти?

– Почему для копоти? – спросил Тихон Евсеевич.

– Жизнь наша, как кизек: сгорел в печке – только дым из трубы. Все тлен на этом свете...

– Неправда, – возразил Тихон Евсеевич. – Не для копоти рождается на свет человек, а для жизни. Для хороших дел. Для счастья.

– Какое уж тут счастье? – развел руками Денис.

– Это уж другой разговор, – тоже развел руками Тихон Евсеевич. – Счастье завоевать надо. Так–то, брат.

* * *

Чем ближе к вечеру, тем крепче мороз. Отчаянней завизжал снег под колесами арбы, заметнее стал пар от дыхания Красавца.

Данел повыше поднял воротник полушубка, поглубже засунул руки в обтрепанные рукава. «Придется в потемках добираться», – подумал он, выезжая за станичную околицу. И зачем, спрашивается, поехал на ночь глядя? Сидел бы сейчас с Кондратом в тепле и попивал чихирь. Ведь как уговаривал кунак остаться до завтра. И Прасковья уговаривала. И Денис со Стешкой. Не поддался на уговоры. Очень уж обрадовался, что из–под стражи вырвался – не до гулянья. Скорей домой нужно добраться, чтоб рассказать о случившемся. Пока Микал не отдал эти проклятые буквы в полицию. Дай бог здоровья Кондрату – выручил из беды. Хотя, точнее сказать, выручил случай. Не убей Микал атамана, быть бы Данелу с богомазом в тюрьме, не помог бы ни Кондрат, ни сам бог-батька. Надо все же при случае ему свечку в церкви поставить.

– Эй, подожди! – донесся сзади звонкий голос.

Данел оглянулся: по дороге бежит какая–то девка и машет рукой. Данел натянул вожжи.

– Ты что, красавица, дай бог тебе жениха, чтоб не кривой был? – спросил запыхавшуюся казачку. У нее раскрытые губы и большие глаза. Пуховый платок сбился на сторону. Из–под него выглядывает золотистый локон и такого же цвета сережка с голубым камешком. Под мышкой у нее что–то завернутое в темный платок.

– Да это же Ольга, покарал бы меня бог! – обрадовался Данел. – Здравствуй, дочка, да будешь ты жить сто лет в счастьи, а потом еще столько – в радости. Куда это ты бежишь из дому?

– Я бы и из жизни убегла, если б не так страшно, – ответила Ольга, и в ее голосе зазвенела такая безысходная тоска, что у Данела захолодало под ложечкой.

– Садись, – показал он на место позади себя, ни о чем больше не спрашивая. И так ясно: не получилась жизнь у этой красивой девки. Глаза у нее – предвечернее небо, румянец на щеках – отсвет зари на снежном склоне горной вершины, голос – весенний ручей. Гейша новая, с воротником из выдры, а счастье дырявое, из мочала сотканное. Недаром Прасковья прослезилась за столом, рассказывая о ее житье-бытье.

Некоторое время ехали молча. Лишь снег повизгивал под колесами, да цокали копыта лошади, нарушая розовую предвечернюю тишину. Наконец Данел не выдержал. Вынул из–под себя полсть, бросил на ноги пассажирке.

– Надень, а то замерзнешь, – сказал он с грубоватой нежностью. – К отцу тебя везти, что ли?

– Ага, к отцу, – ответила Ольга, закутывая ботинки в грубый войлок.

Данел крякнул: какой придется делать крюк из–за этой девки! Но промолчал и только хлестнул вожжой Красавца. Мерин дернулся, переходя с неуклюжей рыси на такой же неуклюжий галоп, но тут же остановился, придавленный упавшей на него дугой.

– Уй, шайтан! – заругался Данел, спрыгивая с арбы. – Гуж порвал, чтоб тебя волки рвали. На чем теперь домой поедем?

Он подергал за обрывок гужа на хомуте, огорченно покачал папахой. Потом, бормоча по-осетински, вернулся к арбе и стал ворошить солому в надежде найти под ней какую–нибудь веревку. Не найдя, сел на арбу, задумался.

– Знаешь что, дочка, – повернулся к Ольге. – Иди домой, пока недалеко отъехали. Я один здесь мерзнуть буду.

Но Ольга в ответ покачала головой.

Вот же упрямая девка!

Сзади на дороге послышался звон бубенцов. Данел облегченно вздохнул: может быть, у проезжего найдется ремешок или обрывок веревки.

– Эгей, добрый человек! Не очень спеши, пожалуйста! – крикнул он, поднимая руку перед тачанкой, запряженной парой рысаков.

Тачанка остановилась. Кучер, оборотясь к седоку-хозяину, с презрением скосил глаза на плохо одетого осетина:

– Нам бы вроде неколи, Вукол Емельяныч...

– Цэ не твое дило, – оборвал его хозяин, грузный старик с красным бородатым, лицом и короткими руками. Он перегнулся через борт тачанки, хитро прищурился:

– Шо тоби надо, кунак?

– Дай, пожалуйста, кусок веревки привязать к хомуту оглоблю – гуж порвался, – подошел к тачанке Данел. – Ехать надо далеко. Замерзли совсем – такой чертов холод.

– Гм, – старик откинулся на кожаную подушку сидения: – У мени допомогы просышь и мэнэ ж чертом лаешь.

– Прости, пожалуйста, – приложил к груди руку Данел. —Не знаю, с кем говорю.

– Оце ж и видно, шо не знаешь. Я и есть Холод, тильки не чертячий, а тавричанский. А цэ дочка твоя? – устремил Холод довольно горячий взгляд на сидящую в арбе молодую женщину.

– Нет, знакомая казачка. В Моздок везу к батьке в гости.

– Хай сидае на мою тачанку, бо я сам иду в тую сторону. Эй, вродлива! Чуешь, шо кажу? Сидай, доню, рядом, я тэбэ зараз туды пидвизу.

Но Ольга отрицательно покачала головой.

– Мне не к спеху, – отвернулась от доброжелателя.

– Ну, гляди, як знаешь, – помрачнел Холод и ткнул палкой в кучерскую спину. – Трогай давай.

– А веревку что ж не дал? – шагнул к нему Данел.

– Бог даст, – подмигнул ему тавричанин, плотнее запахиваясь в бараний тулуп. – Она ить веревка ця на снегу не валяется. Як каждому старцу подавать в дорозе, сам без штанив останешься.

Данел опешил от неожиданности. «Не тот ли это Холод, который ограбил Чора в бурунах?» – мелькнула догадка. Если тот, надо его зарезать. Он бросился вслед за тачанкой, но та уже уносилась, звеня бубенцами, в оранжевую даль.

– Чтоб тебя повесили на этой веревке, старый ишак! – крикнул Данел, потрясая кулаками и проклиная на все лады ставропольского помещика, Затем он вернулся к арбе, полоснул кинжалом по вожже.

– Ничего, и так не собьешься с дороги, – сказал он понуро стоящему мерину, привязывая к хомуту отрезанную веревку.

В Луковскую приехали поздно вечером. В небе сияла полная луна. Вокруг нее, как пчелы вокруг матки, роились звезды.

– Уастырджи хорошо нам светил дорогу, – сказал Данел спутнице, ведя коня по уздцы к знакомым воротам. – Иди домой, дочка, да приснится тебе сегодня красивый сон.

Ольга соскочила с арбы, пошла к калитке.

– Я сейчас ворота открою, – пообещала она, берясь за щеколду.

– Зачем их открывать? – спросил Данел, прикидываясь простачком.

– Коня поставим, сами в хату греться пойдем.

– Незваный гость хуже татарина, говорил наш вахмистр Кузьма Жилин, – забормотал смущенный Данел, благословляя в душе Ольгу за ее доброе сердце. Мысль о дальнейшем пути в ночь да еще при таком морозе не вызывала у него восторга.

Калитка оказалась запертой. Ольга постучала. На стук вышел отец.

– Кого там еще по ночам носит? – проворчал он, отодвигая дубовый засов.

– Это я, папаша.

– Ты? – удивился Силантий, открывая калитку. – Что случилось? Почему – ночью?

– Потом расскажу. Дайте–ка я отчиню ворота.

Подошел Данел приложил руку к груди, поздоровался:

– Пусть будет много добра в твоем доме, ма халар Силантий. Как твое здоровье?

– Не жалуюсь, – буркнул Силантий и снова повернулся к дочери: – Ай еще чего вытворила, как тогда после свадьбы? Можа, знов сбежала от мужа?

– Ушла, – подтвердила отцову догадку Ольга и досадливо изломила бровь, – Сказала же, что апосля расскажу обо всем. Проводите лучше гостя в хату.

– «В хату, в хату», – передразнил Силантий дочь и вдруг озлился: – Что у меня хата – гостиница?

Данел почувствовал, как от стыда загорелись под шапкой уши. Он выругался по-осетински и, подбежав к Красавцу, потянул его прочь от негостеприимных ворот.

– Может, и мне, папаша, в этом доме нет места? – услышал он дрожащий от негодования Ольгин голос.

– Твое место возле законного мужа, – ответил на это Силантий. – Ступай в хату, я там с тобой разберусь что к чему.

– Ну нет уж, любезный папанюшка, – снова прозвучал раздраженный голос Ольги. – Я, слава богу, сама разобралась во всем. Прощайте покудова. Пойду поищу себе другое место.

– Скатертью дорога! – прорычал Силантий, окончательно выходя из себя от дерзких слов строптивой девки. – Только не встречайся мне боле, все одно не признаю.

– Встрелся нам уже один такой в степе, – зло бросила на ходу Ольга. – Куска веревки не дал хомут починить, а у самого овец в бурунах сорок тыщ. И вы, папаша, такой же: продали родную дочь за четвертной дураку стодеревскому.

– Убью, стерва! – Силантий выскочил на улицу с поднятыми кулаками. Следом за ним выбежала плачущая Антонея:

– Силаша, опомнись! Что ты удумал, Христос с тобой?

– Цыть! – отмахнулся от нее рассвирепевший муж, бросаясь к дочери. Но дорогу ему преградил осетин.

– Зачем кричишь? – спросил он, положив руку на кинжал. – Мы к тебе не ехали – ты нас не встречал, иди в свою саклю, пожалуйста, а то простудишься.

Силантий остановился. Тяжело дыша, закричал на всю улицу:

– Антоня! Неси скореича шашку! – и сам не выдержал, побежал к калитке.

Данел не стал дожидаться, пока казак сбегает за шашкой.

– Садись скорей! – крикнул он Ольге, вскакивая на арбу и взмахивая кнутом. Конь всхрапнул от неожиданного удара и помчал громыхающую арбу по какому–то переулку.

Ольга от рывка повалилась на спину. Круглая луна беззвучно захохотала ей в лицо, прыгая серебристой белкой по сучьям акации: «Ну что, погрелась в отчем доме, блудная дочь?»

Снова пересекли пустырь, отделяющий станицу от города, и выехали на Фортштадтскую улицу. Справа чернеет роща, слева – Успенский собор. Во дворах лениво брешут собаки. Кое-где раздаются пьяные человеческие голоса не все еще спят в этот поздний час.

– Сюда заезжай, дядя Данила, – показала Ольга на переулок с огромной белолисткой на углу. – Здесь друзьях твоего зятя живет, Темболат, у него переночуешь.

– Спасибо, дочка, быть бы мне жертвой за тебя, – отозвался Данел. – А ты куда пойдешь?

– Обо мне не беспокойся, к подруге пойду. Ну, прощай покудова. Прости, что из–за меня мотаться столько пришлось, – и Ольга спрыгнула с арбы.

«Какая смелая девка!» – проводил ее Данел восхищенным взглядом и вспомнил вдруг, что она забыла в арбе свой узелок.

– Эй, погоди немного! – крикнул он, хватая узелок и устремляясь вслед за Ольгой. – На, забери, забыла совсем.

Ольга взяла узел, развязала концы платка, и перед изумленным взором Данела сверкнул золотой фольгой знакомый образ святого Георгия.

– Дарю тебе на память, – сказала казачка, возвращая икону потерявшему дар речи осетину. – За доброту твою, за ласку. Не рассыпь только, – добавила с кривой усмешкой и зашагала прочь по скрипучему от мороза снегу.