Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

На дрожащей его ладони вспыхивали голубыми огоньками два небольших сапфира, вделанные в золотые сережки в виде скачущих во весь мах лошадей.

– Где ты их взял? – прервал поток красноречивой самокритики Степан, беря в руки драгоценную находку.

– Ты начальник полиции, да? Зачем спрашиваешь? – сплюснул глаза Чора. – На дороге нашел, понял?

– Продай серьги.

Чора раздвинул глазные щели.

– Ты – купить? Зачем тебе бабские... – он покрутил пальцами, не находя в своем русском лексиконе подходящего слова, и вдруг расплылся в понимающей улыбке. Глаза его снова спрятались в зарослях черных ресниц. – А... понимаем, все понимаем. Девке дарить будешь. Ты ей серьги – она тебя целовать крепко.

– Что ты плетешь? – Степан густо покраснел и протянул серьги их владельцу. – Какие еще девки?

– Ты, Степан, хитрый, а Чора еще хитрей: давеча видал, как Сона в сарай звал. Я все понимаю...

Степана словно оса ужалила. Резко повернулся к провидцу, сжал молоток – жилы так и вспухли на руке лиловыми выползками.

– Говори, да не заговаривайся, старик. Сона – хорошая девушка. Я хочу ей туфли сшить, понял? Мерку с ноги надо снять, а ты: «в сарай звал», – передразнил он Чора и отвернулся.

Чора перестал улыбаться. Взял собеседника за плечо:

– Не серчай, ради бога, я немножко шутил. Хочешь, я буду тебе Сона сватать? Цэ, цэ, не девка – вишня.

– Да она не пойдет за меня, —вздохнул Степан и снова покраснел.

– Э, пойдет-не пойдет, много ты знаешь. Ведь Сона любит тебя.

– С чего ты взял?

– Она Дзерассе говорила, я слышал.

– Что же она сказала? – Степан почувствовал, как сильнее забилось сердце.

– «У русского глаза красивые», – Чора взглянул на собеседника, пожал плечами. – И что она в них нашла? Глаза как глаза. Вот плечи, правда, красивые: широкие, крепкие. И руки...

– Ну и дальше что? – прервал перечень своих достоинств сапожник.

– А Дзерасса ей сказала: «Ой, Сона, не надо: Микал узнает – и тебя, и русского кинжалом зарежет».

– А кто такой Микал?

Чора поджал толстые губы.

– О, это такой джигит! Сильный-сильный и никакой черт не боится. Любит нашу Сона; а отец не хочет брать бедную невестку – богатую хочет.

С этими словами Чора мячиком выкатился из мастерской и стал на пути у возвращающейся от колодца своей дальней родственницы.

– С какого райского дерева упал этот нежный цветок и каким счастливым ветром занесло его в саклю моего брата Данела! Послушай, Сона...

Ах, как жаль, что Степан не мог оценить этот перл осетинского красноречия! Глядя в дверной проем, он довольствовался лишь пленительной улыбкой, заигравшей на губах Сона.

– Скажи ей, что хочу мерку снять с ее ноги! – крикнул он старику.

Чора перевел его слова на родной язык. Сона покраснела от радости, но на предложение зайти к сапожнику молча покачала головой.

– Воллахи! – Чора в притворном отчаянье воздел кверху руки. – Козленок хочет пить, но боится замочить в реке свои копытца. Иди, моя овечка, не бойся. Не в чувяках же тебе выходить замуж.

Спустя минуту красная, как пион, девушка переступила вслед за Чора порог ставшего с некоторых пор запретным для нее помещения, а еще через минуту она смотрела краем глаза, как их жилец очерчивает мелом поставленную на обрывок газеты ступню, и трепетала от стыда и еще какого–то необъяснимого чувства. Потом она ушла в хадзар, и ее дядька поцокал ей вслед.

– Хорошая девка, – вздохнул он, – почти такая же, как моя Настонка. Как я любил ее, когда молодой был!

– А почему не женился? – поинтересовался сапожник.

Старый холостяк развел руками:

– Невеста дорогая очень попалась, отец большой ирад брал. Красивая Настонка была лучше Сона. Батька – ишак, пусть он в Стране мертвых собачьи кишки ест, сказал мне: «Деньги триста рублей давай – Настонку забирай». А где я возьму такие деньги? Пошел к тавричанину Холоду. Три года с его овцами буруны топтал. Заработал немножко денег, пошел домой. Холод ночью догнал, деньги забирал, в зубы больно давал, чуть живой остался. Делать нечего, пошел в абреки. Кунак у меня был чечен Сугаид – хороший человек. С ним русского купца на большой дороге поймал, коней брал, товар брал, ему в зубы давал, чтоб не кричал. Сугаид просил: «Давай ево киджал резит». Я не дал – очень жалко. А он, сволочь, на базаре меня узнал, начальника звал, меня в тюрьму сажал. Сволочь! – повторил Чора и снова потянулся к газырю за махоркой.

– Ну и дальше что? – спросил старого бобыля Степан.

– Дальше? Погнали меня дальше и дальше – на Маныч, дальше некуда. Там колодцы копал, воду доставал. Уй, горькая там вода. Пять лет на каторге работал, чуть живой остался. Вот там и достал эти бабские... – Чора покрутил короткими пальцами около ушей.

– Где же ты их достал?

– Один старик холером помирал, мне сказал:«Дай честное слово, что когда помру, в церкви службу закажешь, – я тебе тайну говорить буду». Я честное слово дал – не жалко, а он мне рассказал, где копать курган надо – там много золота есть. Нашел курган, небольшой такой. Много копал, замучился совсем. Там —камень большой. Стал поднимать – не могу. Пошел к калмыкам: «Помогите, пожалуйста, денег дам». Подняли камень, а там мертвая баба лежит, кости одни. На костях шелковый бешмет. На поясе золотая пряжка. Череп в шапке лежит. Под шапкой – блюдо серебряное. Коса длинная, черная, как змея, на нем и эти вот, – рассказчик прикоснулся рукой к газырю с серьгами, – лежат там, где уши были. Я брал, в карман клал. Думал: «Теперь я богатый. Блюдо продам, браслеты продам, много денег получу. Калмыкам немного дам, попу на службу в церкву дам, остальное себе заберу, тестю ирад заплачу, Настонку замуж возьму, Ай, как хорошо будет! Надо помянуть мертвую бабу». Бутылку водки из мешка достал – калмыков угостил и сам выпил. Весело было. Слышим – кони скачут. Это урядник лисицу в степи гонял. Свесил над могилой усы: «Кто грабить покойников разрешал?» Никто не разрешал. Меня – в зубы, калмыков – в зубы. Все золото забирал, серебро забирал – одни кости и тряпки в могиле остались.

Степан усилием воли сдержал рвущийся из груди смех. Почувствовал, , что если не удержится – рассмеется, обидит старого неудачника крепко.

– Что же дальше было? – спросил подчеркнуто серьезно.

– Дальше? – переспросил Чора. – Пошел все дальше и дальше – к своей сакле. Очень далеко – дальше некуда. Дорогой думал: «Денег нет, Настонку карапчить надо, серьги дарить ей буду».

– Ну и скарапчил?

– Нет, не скарапчил, она замуж вышла.

– А серьги что ж не подарил?

– Что я, совсем дурак – чужой бабе золото давать? Спрятал в газырь: когда жену – куплю, ей отдам. Ай-яй, старый ишак: совсем про них забыл. Всю зиму голодный ходил, на груди золото носил. Кудыр, совсем кудыр! – и Чора, сняв папаху, несколько раз ударил кулаком по своей блестящей лысине.

Он долго молчал, очевидно, предаваясь горьким воспоминаниям, потом, будто вернувшись издалека, спросил:

– Так ты мне скажи, ма хур, что такое Государственная Дума?

Степан наморщил лоб, почесал черными от сапожного вара пальцами широкую шею.

– Как бы тебе объяснить получше... Государственная Дума – это когда правит царь государством не один, а вместе с депутатами, выборными от народа, понял?

– Как наш пиевский старшина со старейшинами, – обрадовался Чора собственной сообразительности. – Ох, и сукины сыны эти выборные. Я у Алыки Чайгозты, отца Тимоша, да не достанется ему в Стране мертвых места у теплого очага, целый год проработал батраком, а он мне вместо денег по шее дал. Пошел я в Пиев на него жаловаться, а старшина на меня как закричит: «Ты что клевещешь на порядочного человека?» Это Чайгозты – порядочный человек? Он у Коста Татарова землю отобрал, у вдовы Адеевой корову отнял; у Бехо Алкацева все зерно из кабица выгреб. Твои выборные в Государственной Думе тоже такие разбойники?

– Они не мои, – засмеялся Степан, беря в руки молоток. – Но ты правильно понимаешь: депутаты Государственной Думы в большинстве – своем стоят за интересы помещиков и капиталистов, потому что они сами помещики и капиталисты. «Ворон ворону глаз не выклюет», – говорят у нас.

– А у нас говорят «Паршивая лошадь о паршивую трется», – козырнул в свою очередь пословицей Чора и вздохнул: – Скажи, ма халар, там, где твоя родина, бедным тоже плохо живется?

– Бедным всюду плохо живется, – ответил Степан.

– А когда–нибудь будет им хорошо?

– Будет, если они дадут всем богачам по шапке и станут сами себе хозяева.

– Зачем же им давать еще по шапке, когда у них своих много? – затрясся Чора от смеха. – Ой! Живот мой лопнет и выльется пиво, которым меня угощал этот старый дурак Мате.

Степан хотел было объяснить неграмотному горцу, что в выражении «дать по шапке» заложен иной смысл, но смешливый старик замахал руками.

– Не надо, дорогой, – сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы. – Чора не дурак, он все понимает. Ты посмотри на мою шапку: облезла, как старая собака, Тимош Чайгозты такую не возьмет.

Насмеявшись, снова погрустнел:

– Как дашь по шапке Тимошу, если у него пол-хутора родственников. Да в Пиеве столько, да в Моздоке. Вон Коста Татаров: от голода у него пупок к спине присох, а в драке за Тимоша встанет, потому что он ему родня: его дед и его дед были двоюродные братья.

– Выходит, Коста любит Тимоша? – Степан искоса взглянул на Чора.

– Как лошадь арбу: чем она тяжелее, тем больше любит. Коста Тимоша зарезать готов – столько он ему зла сделал: землю отнял, зерно отнял.

– Почему ж он за него заступаться должен?

– Э... непонятливый какой, – скривился Чора. – Я же тебе по-русски говорю: родственники они, понимаешь? Закон у нас такой.

– Неважный закон, – покрутил головой Степан. – Я так думаю: Коста больше родственник тебе, чем Тимошу. И Данелу твоему и Бехо Алкацеву.

– Правду ты говоришь, – вздохнул Чора и поднялся с порожка. – Хоть молодой, а ум у тебя в голове есть, не то что у нашего Дудара: только и знает лезгинку плясать да кинжалом играться. Ну, прощай, ма халар, пусть будет тебе удача в делах твоих. Я не знаю, кто ты, но думаю так: святой Георгий знает, кого он привел в наш хутор. Вчера на нихасе Аксан Каргинов плохо говорил о тебе, значит, ты хороший человек. Чора не бойся, Данела не бойся: у них шапки из простой овчины. Аксана бойся, Тимоша бойся: у них шапки из каракуля, а души из гадючьего яда.

С этими словами старик побрел к своей сакле.

* * *

Сона шла по хутору, и вся душа ее пела от счастья: скоро у нее будут настоящие кожаные туфли, ничем не хуже, чем у Дзерассы, к которой она и направлялась в данный момент.

Чудной этот русский парень: грамоту знает, а сам чувяки шьет. И усов не носит...

– Ты, может быть, перейдешь мне дорогу, а я постою? – услышала она сбоку сердитый голос.

Девушка тотчас, замерла, словно вросла в землю, нагнула пониже голову, скосила глаза вправо: от мельницы к дороге шел, опираясь на костыль, старый Мырзаг Хабалов. И как она его не заметила? Хорошо, хоть палкой не огрел по спине за такое непочтение к своей особе. Старик прошел мимо, недовольно ворча себе под нос о том, что молодежь потеряла всякий стыд и что жить старикам при таких испорченных нравах нет никакого смысла.

Едва Сона разминулась с суровым блюстителем старинных обычаев, как ей снова пришлось остановиться.

– Разрешите пройти? – обратилась она к далеко еще не старому мужчине, достающему для своего коня воду из общественного колодца, мимо которого пролегала центральная хуторская дорога.

Мужчина махнул рукой: разрешаю, мол.

Сона пошла дальше. «О ангел мужчин, – думала про себя девушка, – зачем так много расставил ты их на моем коротком пути?!»

Дзерасса была дома одна.

Ее узкое лицо с острым раздвоенным подбородком светилось приветливой улыбкой.

– Посмотри, какое платье купил мне отец в Моздоке, – засуетилась она у сундука с разрисованной яркими цветами крышкой.

– Хорошее платье, – похвалила Сона покупку, не скрывая зависти. У нее–то самой платьев раз-два и обчелся.

– А мне наш русский туфли шьет, – похвасталась она в свою очередь, желая этим сообщением хоть чуточку поднять уровень своего достатка.

Но та лишь снисходительно повела худым плечиком.

– У меня туфель целых две пары, – вздохнула Дзерасса, – и платьев много. Клянусь моим братом, я все бы отдала за такие глаза, нос и брови, как у тебя. Посмотри на мой длинный нос. Им не будешь любоваться. Счастливая ты: все парни заглядываются, даже этот чужак сапожник... И что ты нашла в нем хорошего? Нос – вот такой, – Дзерасса надавила пальцем на кончик собственного, – глаза, как у лягушки. Усов нет, кинжала тоже нет.

– А ты бы пошла за него замуж? – усмехнулась Сона. Дзерасса опешила: такие мысли не приходили ей в голову.

– Нужна я ему, если ты для него – чище зеркала, – сказала она со вздохом. – К тому же... Ох, совсем забыла! Я ведь завтра с ним в Моздок еду крестить твоего братишку. Кумой его буду. Вчера отец твой приходил, я согласилась.

– Ой, как интересно! – воскликнула Сона, обнимая подругу. – В город на пасху поедешь, увидишь...

Но она не успела договорить, что же такое интересное увидит Дзерасса в городе, – стукнула дверь, и в хату вошла соседка Кельцаевых Срафин, жена Тимоша Чайгозты.

– Да будет у вас, красавицы, столько женихов, сколько бусинок на ваших шеях, – сказала она со стоном, держась рукой за морщинистую щеку. – А где же хозяйка?

– Мама ушла к Хуриевым, – ответила Дзерасса. – Она скоро вернется.

– Ох! Пока она вернется, я, наверно, отправлюсь к своим предкам. Не знаешь ли, доченька, куда она положила корешок от зубной боли, что давала ей бабка Бабаева?

– Не знаю, нана ^[13].

– Ох, погибель моя! Нет сил больше терпеть. И бабка как назло в гости уехала, – запричитала больная женщина.

И тут вперед выступила Сона.

– Дайте я посмотрю, – попросила она.

Больная раскрыла рот, ткнула пальцем: «Оэ-э», – сказала она вместо «вот этот».

Сона тронула зуб, он качался.

– Ой, смерть моя! – заголосила несчастная женщина, замотав головой, словно лошадь от наседающих оводов.

– Зуб негодный: весь почернел и дырка внутри, – поставила диагноз доморощенный врач. – Дай–ка мне, Дзерасса, суровую нитку, чтоб крепкая была.

Нитка нашлась. Сона сделала из нее петлю, надела на больной зуб, попросила подругу подержать стонущую пациентку за руки. Последняя не сопротивлялась: когда доймет тебя боль, пойдешь на что угодно.

– Я у нашей Лизы уже два зуба вытащила, – сказала Сона и, намотав нитку на кулак, сильно за нее дернула.

Больная вскрикнула и вылупленными от боли глазами уставилась в раскачивающийся на нитке зуб. Когда пришла в себя, сказала взволнованно:

– Какие силы небесные привели тебя в дом моих соседей, милая девушка? Пойдем ко мне, я дам тебе свое платье, оно почти новое.

Сона в ответ покачала головой:

– Мне не надо ничего давать, я же еще не такая старая, как Мишурат Бабаева.

Срафин с одобрением взглянула на свою избавительницу:

– Как быстро выросла старшая дочь у Данела. А я думала, что рос все эти годы только мой Микал. Осенью пойдет служить в казачий полк. Счастлива будет та, на которой он женится. Ну, прощай, мое солнышко, быть бы тебе до ста лет такой же красивой и сильной. Когда придешь на праздничное игрище, спляши лезгинку с моим сыном – хочу посмотреть на вас.

Глава вторая

Пасха в том году выдалась ранняя. На дворе было еще прохладно. Особенно по утрам. Поэтому новорожденного поверх пеленок и байкового одеяла укутали отцовской шубой. Он лежал на соломе в арбе и сосредоточенно смотрел на купающуюся в солнечных лучах голубую звезду, словно пытаясь определить, не его ли это звезда, и если его, то какую судьбу уготовила она своему подопечному...

Рядом с ним, укрыв ноги полстью, сидела его будущая крестная мать Дзерасса. На ней черная шелковая шаль с ярко-красными цветами, синий суконный бешмет и длинная с оборками юбка, тоже синяя. Сразу видно, собралась девка не на посиделки к бабке Бабаевой, а в город на праздник.

– А ну, подвинься немного, – сказал ей Данел, держа в руках связанного барашка. Он положил барашка у стенки арбы, засунул в солому рядом с ним графинчик с кукурузной кочерыжкой в горле и, взяв в руки вожжи, крикнул в открытую дверь:

– Эй, ваше сиятельство, карета подана!

Из хаты вышел Степан, большой, улыбающийся. На голове – облезлый от долгой носки заячий треух, на ногах – сапоги-вытяжки, смазанные в дорогу чистым дегтем.

– Эгей, Красавец! – Данел хлестнул вожжой по линяющему боку мерина, и арба застучала по неровной дороге расшатанными колесами.

– Постойте!

Это Сона выскочила из дому, держа перед собой бутылочку с коровьим молоком для одномесячного братца; мать прихворнула и не может сопровождать своего сыночка на крещение в моздокский собор, до которого отсюда не много не мало двадцать пять верст.

– Так мы и к вечеру в церковь не попадем, – проворчал Данел, останавливая лошадь и ожидая, когда бутылка займет место в соломе рядом с графином, а подружки в последний раз обнимутся перед дорогой.

– Купи мне колечко такое, как у Веры Хабалоновой, – шепнула Сона Дзерассе и сунула ей под покрывало узелок с накопленными медяками.

– Ладно, – так же шепотом ответила подруга. – А почему ты не попросишь сделать это вашего жильца? – Дзерасса подмигнула в сторону разговаривающего с хозяином арбы русского парня. – Он бы для тебя и золотого колечка не пожалел, я–то знаю...

– Вредная! – Сона ударила подружку по руке. – Нужен он мне больно...

– А чего ж ты на него все время глаза пялишь и рубахи его через день стираешь?

– Да ну тебя! – Сона деланно рассмеялась и убежала к дому, только чувяки замелькали.

Данел снова хлестнул вожжой облезлого Красавца, и тот неохотно поволок арбу мимо взъерошенных, словно спросонья, хат, провожающих путников удивленными взглядами перекошенных окон: «И куда подались в этакую рань?»

* * *

Сразу же за хутором начиналась степь. Ровная, буровато-зеленая, усеянная бородавками перекати-поле. Ни кустика, ни деревца – куда ни поверни голову. «Гой ты, степь, ты степь, степь моздокская», —сказал про себя Степан словами старинной песни, шагая рядом с арбой и вдыхая всей грудью свежий, чуть горьковатый от полынной прели воздух: – И занесла же тебя, Степа, нелегкая в эту забытую богом сторону». Вспомнилась родная белорусская деревня, вся в зелени садов и окруженная с трех сторон сосновым лесом. Перед глазами встала зеркальная гладь озера, протянувшегося во всю длину Кочанихи. Любил Степан встречать утренние зори на берегу этого древнего водоема. Бывало, с отцом своим Шалашом (так прозвали чудака-псаломщика за то, что большую часть своей жизни проводил на рыбной ловле, ночуя в шалашах) сядут в лодку ранней ранью, заплывут к самому Чертову пальцу, огромному валуну, торчащему посредине озера, закинут удочки и смотрят, как начинают пламенеть макушки сосен от продирающегося вверх сквозь лесную чащу солнца, как плещут хвостами по розовой воде полупудовые лещи. Хорошо ловилась рыба в Кривень-озере. Вот только есть ее не с чем. Своего хлеба хватало хорошо если до Велика-дня. Наварят, бывало, ухи и стербают ее, что говорится, в одноручку. Скуповата белорусская землица, не балует хорошими урожаями, да и приход – самый бедный во всем уезде. Попробуй проживи с такой семьищей на жалкие гроши псаломничьего жалованья. И потому пришлось Степану, как старшему из братьев, наняться батраком к богачу Петру Шкабуре. Зашел как–то Шкабура в избу Андрея Журко, перекрестился на образа, небрежно сунул руку для пожатия хозяину и сразу же приступил к делу.

– Вот что, Андрюха, гляжу я, звон какая у тебя в хате жердина вытянулась, – ткнул он пальцем в стоящего у печи Степана. – Давай–ка мне его в работники. Три рубля в месяц, ну и с харчей долой. Чай, в закромах–то не густо? Одежа-обужа тоже мои. Ну как?

– Оно бы можно, – вздохнул отец «жердины», – только мал он еще, хоть и вымахал, как тот дурень. В певчие хотел я его...

– Э... – скривил губы Шкабура, – не верхом же мне на нем ездить. Чай, мы тоже не без сердца. На, держи рупь задатку и пускай собирается, у меня как раз на подводе свободное место. А петь в церкви можно между делом, по воскресеньям да по праздникам.

В тот же день перебрался Степан из села на шкабуринский хутор.

– Вот гляди сюда, – завел хозяин нового батрака во двор. – Это коняшки. Их у меня всего пять голов. Как видишь, хозяйство не очень большое: штук шесть коровенок да телят чуть побольше десятка, ну и овечек хорошо как с сотню наберется. Тебе только и дела, что почистить в хлевах, покормить скотину да овечек попасти.

И завертелся Степан в этом «не очень большом хозяйстве», словно белка в колесе. От зари до зари чистил, пахал, косил, возил, пас. И когда ночью падал в отведенный ему на кухне угол, то моментально засыпал мертвым сном, не успев даже раздеться.

Тяжело доставались три рубля и бесплатные хозяйские харчи тринадцатилетнему мальчишке. И нелегок оказывался кулак у Шкабуры, когда он за любую провинность пускал его в ход.

Однажды встретил хозяин юного батрака у овчарни.

– Бегом гнал? – кивнул на тяжело поводящих боками овец. Степан опустил глаза в дорожную пыль, переступил с ноги на ногу:

– Они сами чегой–то побежали...

В следующее мгновенье, сбитый с ног ударом кулака, он уже лежал на дороге, а хозяин, потирая руку, ласково поучал сверху:

– Не лукавь, отрок, перед кормильцем своим. И да пойдет сия наука тебе на пользу. Говори, зачем бегом гнал?

– Хотел дотемна... в село – к папаше, – закрываясь руками, хрипло ответил Степан.

– Соскучился, значит, – хозяин снова занес кулак над головой мальчишки.

И тогда Степан крикнул пронзительным от ненависти и отчаянья голосом:

– Не трожь!

– Чего? – вылупил глаза Шкабура.

– Не трожь, а то хутор спалю, если еще хоть раз вдаришь.

Хозяин побагровел от ярости.

– Сукин сын! – набросился он вновь на мальчишку, молотя кулаками по чему придется. – Благодетелю своему грозишь, конская ты судорога? Вот тебе – раз! Вот тебе – два! Вот тебе...

Очнулся Степан в своем углу на кухне. Всю ночь ворочался на жесткой подстилке, накаляясь мыслью о мести этому жестокому человеку. Перед рассветом вышел из хаты, чиркнул спичкой под застрехой и, ковыляя от слабости, побежал к лесной опушке... Остаток ночи провел в лесу, а утром ушел в город Витебск. Навсегда...

– О чем задумался, ваше сиятельство? – вывел Степана из раздумий Данел.

– Родину вспомнил, – с грустной улыбкой ответил Степан. – У нас таких степей нет, у нас лес больше.

– Дров много, кизяков не надо, – вздохнул осетин.

– Это верно: дров хватает, – согласился белорус и подмигнул Дзерассе, слушавшей с приоткрытым ртом не очень понятную русскую речь. – Ворона в рот залетит! – крикнул он ей насмешливо. А Данел перевел по-осетински.

– Сам ворона, – обиделась Дзерасса и, отвернувшись от мужчин, склонилась над своим неразговорчивым соседом, который по-прежнему сосредоточенно смотрел в голубое небо. Чудной какой–то этот русский. Вот уж почти месяц живет на хуторе и уходить, по-видимому, не думает. И делом немужским занимается – чувяки шьет. А сам здоровый: запряги в плуг – один потащит.

Солнце уже склонилось к белеющим в сизой дымке горам, когда на горизонте показались купола городского собора.

– Великий Уастырджи вел нас по правильному пути, – сказал Данел и, переложив вожжи из правой руки в левую, перекрестил вспотевший под косматой шапкой лоб.

Но еще долго тарахтела арба рассохшимися за зиму колесами, прежде чем смочила их в ручье, протекавшем на окраине города и служившем границей между Ярмарочной площадью и площадью Успенской, посреди которой возвышался всеми своими пятью куполами красавец собор.

«Вот это храмина!» – подумал Степан, невольно любуясь каменным великаном, который казался пришельцем из какого–то неведомого мира красоты и богатства – так убого выглядели в сравнении с ним разбросанные вокруг глиняные постройки местных жителей.

– Тпру! – Данел остановил мерина у соборной ограды, бросил ему под ноги охапку сена, что–то сказал по-осетински Дзерассе и в сопровождении Степана направился к храму. Оттуда доносилось пение хора – шла вечерняя служба.

– Подайте Христа ра-ади! – потянулись навстречу идущим руки нищих, сгрудившихся на ступеньках церковной паперти.

Степан сунул скрюченной в три погибели старухе копейку и вслед за Данелом вошел в набитый до отказа богомольцами храм. Осенив себя крестом, он поклонился в спину какого–то горожанина и стал разглядывать внутреннее убранство собора. Над головой огромная люстра. Сотни свечей горят в ней, наполняя помещение запахом расплавленного воска. Степан перевел взгляд с люстры на иконостас. Что и говорить, потрясающее зрелище. Блеск позолоченной резьбы, сверкание драгоценных камней в золотых и серебряных лампадах, суровые лики святых, расположившихся поодиночке на стенах и целой компанией над царскими вратами и смотрящих с потемневших иконных досок с угрюмым видом тюремных надзирателей: «Ужо попадитесь только...» – все это подавляло толпу, внушало верующим мысль о собственном ничтожестве перед великолепием и всемогуществом небесных сил.

– Господу помолимся!

Голос у батюшки жиденький, бесцветный. Зато облачение на нем сияет небесным цветом. Прямые, как конский хвост, рыжеватые волосы ниспадают с остроконечной головы священнослужителя на ярко-голубую ризу, расшитую золотыми и серебряными узорами. Такая же рыжеватая борода, узкая и редкая, обрамляет красноносенькое личико, на котором поблескивают из–под мученически изломленных бровей острые, как шильца, глазки.

«Однако здесь жарче, чем в бане», – подумал Степан, чувствуя, как между лопатками по спине покатилась холодная капля, и незаметно от Данела попятился к выходу: пока служба кончится, лучше погулять по городу. Обогнув храм по круговой сплошной галерее, он вышел к южной калитке соборной ограды.

– Что, аль служба началась уже? – спросил у него встречный мужчина в черном картузе и длинных до колен сапогах. По тому, как при ходьбе он широко и не слишком уверенно ставил ноги на дорогу, нетрудно было догадаться, что их владелец влил в себя сегодня не один стакан хмельного зелья.

– Да, началась, только что, – ответил Степан, подаваясь в сторону. – А где тут у вас главная улица?

Встречный с любопытством уставился на незнакомца.

– А ты откель будешь? – спросил он вместо того, чтобы ответить.

– Мы–то? С хутора. Ну, пока, дядя...

– Постой. Экой шустрый. Ты, случаем, не социалист?

– Не, я сапожник.

– А водку пьешь?

– Кто ж ее не пьет...

– Пойдем угощу.

– С удовольствием, но некогда.

Мужчина от удивления даже по животу себя хлопнул.

– Ты знаешь, от кого отказался принять угощение? – он откашлялся, словно селезень прокрякал.

– Не имею чести знать.

– То–то, «не имею». От самого Неведова Григория Варламовича, понял?

– Ну и что? – улыбнулся Степан – его начал забавлять этот разговор.

– А то, что я имею два дома, магазин и мельницу, понял? У меня, к примеру, денег – куры не клюют.

– У меня тоже не клюют, – засмеялся Степан.

– Почему не клюют? – не понял богач.

– Да клевать нечего.

Отрекомендовавшийся Неведовым удовлетворенно расхохотался и, достав из кармана сафьяновый бумажник, предложил:

– Хочешь красненькую?

– Оставь, господин, для своих детей.

– Что?! – Отказываешься от денег? Ну не дурак ли?

– Прошу без дураков, – Степан повернулся, намереваясь уйти, но словоохотливый богач удержал его за рукав:

– Хоть и дурак, но обожди. Ей-богу, первый раз за всю свою жизнь встречаю, чтобы от денег отказался. Аль своих невпроворот?

– Мне хватает.

– Ишь ты, «хватает». Гордый, подлец, сразу видно.

– Прошу не...

– Ничего, слопаешь: и подлеца, и дурака. За деньги, брат, все сожрешь. Деньга, она любую гордость ломает. Знаешь, как я свое богатство наживал?

– Мне не интересно.

– Ничего, послушаешь. А нет – я городового кликну, вон на углу стоит. Скажу, что ты этот самый... и будешь сидеть в каталажке как миленький. Хочешь? Так вот слушай.

«И надо же мне было попасть на глаза этому пьяному идиоту», – затосковал Степан.

– Так вот слушай, – продолжал Григорий Варламович. – Хватанул я горя сызмальства. Уж досталось, как той Сидоровой козе. Разве только жернова не вертели у меня на голове. И не везло притом страшенно. Бывало, в батраках: сяду за стол обедать, всем попадается печенка или сердце, а мне – легкое. Зато на работе: всем – что–нибудь полегче, а мне – самое тяжелое. Тащишь кожу вонючую – с души, воротит, а все равно прешь. И-ык! Теперь за меня другие эти кожи таскают. Так возьмешь деньги? – рассказчик неожиданно повернул к прежней теме.

– Нет.

– Ах так? Ну, я тоже гордый. Эй, Змеющенко! Иди–ка сюда!

У Степана оборвалось сердце: «Влип и до него же по-дурацки!»

– Чего изволите-с? – полицейский, подбежав, почтительно отдал честь. У него добродушно-круглая физиономия, на которой прежде всего обращают на себя внимание такие же круглые, чертовски веселые глаза.

– Вот этого злодея нужно проводить в участок.

– Чего он исделал, ваше степенство?

– Не хочет брать моих денег – брезгует. Я так думаю, это подозрительная личность, анархист какой–нибудь.

Полицейский от удивления похлопал светлыми ресницами и тотчас набросился на Степана, словно науськанная хозяином собака:

– Зачем же ты, болван, отказываешься, ежли они-с тебе добра желают?

– Я думаю...

– Молчать! – гаркнул блюститель порядка. – Сейчас же возьми деньги и чтобы духу твоего здеся не было!

Степан облизал пересохшие губы: положение из комического становилось критическим, вокруг уже собирались зеваки. Он молча протянул руку.

–А вот энтова ты не хотел? – пьяно рассмеялся купец и вывернул в ответ волосатую фигу. – Ты обратись ко мне по всей форме: «Господин, купец второй гильдии, дайте мне, пожалуйста, десять рублей».

– Господин купец второй гильдии, дай мне, пожалуйста, десять рублей, – повторил Степан, словно попугай.

Неведов снова расхохотался.

– Так–то, брат Гордыня Бродягович, вышло по-моему. На, держи, – он достал из бумажника деньги, сунул в Степанову руку. – А теперь прощай... Хотя погоди–ка. Ведь нынче Велик-день, кажется. Дай–ка я с тобой похристосуюсь.

Хоть и противно целоваться с подвыпившим самодуром, но куда деваться от вековой традиции – подставил стиснутые губы к усам расчувствовавшегося богача.

– Христос воскрес.

– Воистину...

Купец трижды облобызал Степана, обдавая его запахом «Зубровки» и жареного барашка, затем вынул из кармана смятое яичко:

– Держи... Заходи при случае к Неведову. Приму, ей-богу, приму. Ну, прощай, большевик.

– Сапожник я.

– Один черт. Большевики, они ведь не среди купцов водятся, а среди вот таких, сапожников... гордых.

В это время к ним подковылял донельзя оборванный нищий и протянул грязную тощую руку.

– Тебе чего? – уставился на него Неведов.

– Господин купец второй гильдии, дайте, пожалуйста, десять рублей.