Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Вокруг – ни души. Куда идти? К кому обратиться за помощью? Может, к Нюре Розговой? Да уж больно стыдно тревожить людей поздней ночью. Побрела к Александровскому проспекту. «Как бездомная собака», – посочувствовала сама себе.

На проспекте тоже пустынно. Только одинокий фаэтон скрипит по дороге, покачиваясь на прогнутых рессорах. Куда он едет? Кому еще не спится в крещенскую ночь? Ага, у гостиницы остановился. Видно, кто–то приезжий... И тут Ольгу осенило: да ведь она тоже может переночевать в «меблированных номерах» Каспара Осипова.

* * *

Сона ехала на арбе вместе с пожитками: обитым жестью сундучком – подарком покойной бабушки, лоскутным одеялом и мешком с сапожным инструментом мужа. Мужчины – их было трое: Чора, Степан и подросток Оса – шли пешком.

– Совсем плохой мир стал, – щурясь на сверкающий крест Успенского собора, вздохнул Чора, – баба едет, а мужчины идут. Когда встречусь со своим дедушкой в Стране мертвых, расскажу ему про новые порядки, он со смеху во второй раз умрет.

Между тем арба приближалась к одному, из домиков на Фортштадтской улице, стоящему через дорогу напротив большого каменного дома купчихи Макарихи.

Заслышав стук колес, из калитки выскочил хозяин дома Егор Завалихин в одной рубахе и опорках на босу ногу. Следом за ним показалась хозяйка, изможденная, состарившаяся раньше времени женщина с грустной улыбкой на блеклых губах. Заношенный ситцевый платок да залатанная кофта с юбкой, поверх которых накинут дырявый кожух – вот и весь ее наряд. Не отличались роскошью и одежды их малолетних отпрысков, выскочивших на улицу босиком. Один, Васька, – в грязной рубахе с чужого плеча и обтрепанных штанах, другой, Сенька, – вовсе без рубахи, но с голубым казачьим башлыком за плечами.

– Вы не прогадали, господин, что решили поселиться у Егора Завалихина, – подмигнул хозяин Степану, словно старому знакомому. – Я вам доложу, что лучше, чем эта квартира, во всем городе не найдете. Все удобства под руками. Лавка? Вот она через улицу у Макарихи. У нее же и это самое имеется, ежли к случаю... Колодец тоже рядом. Вода в ем – нарзан. Хотите, скажем, бельишко стирнуть? Пожалуйста! Вон в полуверсте отсюдова Терек текеть. Для приятства души можно в свободный час и в рощу променаж сделать. Не квартира – театр. И всего за пять с полтиной в месяц, почти задарма.

– А она не обрушится? – кинул квартирант тревожный взгляд на крышу, словно переломленную посредине гигантской дубиной.

– Помилуй бог! – воскликнул в ложном испуге Завалихин. – Она еще при моем деде как прогнулась, так и доси стоит. Там же матерьял, ему сносу нет. А прогнулась – от тяжести. Видите, какая черепица на ней? То–то же... Зато удовольствия, как в графском дворце: отдельная комната и собор рядом. Так что располагайтесь. А если вам, допустим, надо послать, то меньшой мой в един момент смотается. – За чем посылать, он не стал уточнять, считая, что высказался с предельной ясностью.

Степан вынул из кармана рублевку:

– Ну что ж, пошлите, хозяин.

У того так и поплыло в стороны широкое лицо. Он бережно расправил желтую бумажку.

– Та-ак... возьмем пару, чтоб лишний раз не ходить. На остальные селедки, что ль? Хлеб у нас, кажись, есть... Настя! Я спрашиваю, хлеб у нас есть?

– Нету, Егорушка. Можно к Макарихе послать.

– Без тебя знаю, куда посылать, Эй, Сенька! Чего зря ноги морозишь? А ну, слетай в лавку.

Сенька взмахнул крылом башлыка и замелькал красными пятками по заснеженной улице.

Отдельная комната оказалась тесной каморкой с единственным окошком, выходящим на улицу.

Степан внес вещи, подмигнул Сона:

– Давай устраиваться в графских апартаментах, ваше сиятельство.

Вечером пришел Темболат. Поздравил супругов с переездом на новое жительство и подарил им Кавказский календарь на 1911 год – толстую книжищу с муаровыми обложками.

– Оса поселится у меня, – сказал он не терпящим возражения тоном. – Работать будет в мастерских Загребального, я уже договорился с хозяином. Кстати, о твоей работе, – Темболат подмигнул Степану. – Вчера встретил Неведова. Он говорит, что локомобиль уже стоит у него во дворе.

– Может быть, мне тоже пойти слесарем к Загребальному? – предложил Степан.

– Думаю, что это нецелесообразно, – возразил Темболат. – Там работают наши хлопцы. Да вот еще Оса пойдет к ним в помощь. Одним словом, у Неведова ты будешь нужнее.

– Хорошо, – согласился Степан. – А вот насчет Осы у меня своя думка. Пусть–ка он работает со мною. Я из него машиниста сделаю. Хочешь быть машинистом? – спросил он у притихшего в необычной обстановке мальчишки.

– Хочу, – не очень весело улыбнулся Оса и вздохнул: ему сейчас очень жалко было оставленных дома мать и сестер.

* * *

На дворе холодно и уныло, а в духане тепло и весело. В нем пахнет вином, жареным мясом и уксусом. Под сводчатым подвальным потолком стоит сизая табачная облачность. На небольшом помосте трио музыкантов в кафтанах восточного покроя исполняют на балалайках тустеп и поют необычайно высокими голосами, которые никак не вяжутся с их огромными тушами:

А что тебе нада?

Ничего не нада.

При этом все трое поворачивают лоснящиеся физиономии к такому же дородному, как они сами, посетителю, сидящему за ближним столом, густо заставленным бутылками и всевозможными закусками.

Пачиму ти бледни?

– спрашивает средний музыкант в зеленой феске с красной кисточкой, не сводя масляных глаз с аппетитно жующего посетителя.

Патаму что бедни,

– отвечает его собрат по «искусству», закатывая под низкий чернобровый лоб маленькие желтоватые глазки.

И затем все вместе:

А что тебе нада,

кроме щеколада?

– Выпить мэнэ треба, – добродушно проворчал посетитель, берясь одной рукой за бутылку, а другой – за стакан. – И побледнив я не с того, шо бедный, а с похмилья, разумиите? – дружески подмигнул он певцам и повернулся к сидящему за соседним столом молодому подпоручику: – Персюки, а бач, як гарно спивают.

Он выпил, крякнул, вытер ладонью усы и снова повернулся к офицеру:

– Ото я дивлюсь на вас, ваше благородие, и сгадую, десь я тэбэ бачив: в заведении мадамы Брыскиной али на выставци?

Подпоручик усмехнулся, приподнял над столом рюмку:

– Ваше здоровье, господин Холод.

– Та-та-та, – удивился Холод, ибо это действительно был он, помещик-тавричанин. – Виткиля ты мэнэ знаешь?

Подпоручик развел руками в стороны:

– Кто ж не знает знаменитого ставропольского овцевода Вукола Емельяновича Холода. Клянусь моим попом, который меня крестил, не у каждого в отаре найдется такой меринос, какого вы вчера продали наурцу Шкудеряке.

– Тэ ж воно так и було, шо бачив я тэбэ на выставци, – довольно потер руки Вукол Емельянович.

В это время в духан вошел какой–то одноглазый оборванец. Он был пьян и с трудом держался на ногах, обутых в рваные опорки. Мутно оглядев единственным глазом музыкантов и посетителей, он направился к Холоду и сел за его стол. У богача-тавричанина дух захватило от такой наглости.

– Да як ты смиешь сидать за один стил со мною? – загремел он, с изумлением взирая на непрошеного гостя. Но тот не обратил на его возглас ровно никакого внимания, а взял со стола наполненный вином бокал и преспокойно опрокинул его над своей не очень опрятной бородой.

Тавричанина едва не хватил удар от прихлынувшей к голове крови.

– Духанщик! – крикнул он не своим голосом. – Убери витцеля цю паскуду!

Тотчас из кухни выскочил хозяин трактира, такой же толстый, как и его музыканты. Беспрестанно кланяясь, попросил оборванца пересесть за другой стол. Но бродяга не удостоил его даже взглядом своего единственного глаза. Он взял со стола бутылку и, плеская вином на скатерть, наполнил бокал.

Тогда поднялся из–за соседнего стола офицер, твердым шагом подошел к нарушителю порядка, схватил его за шиворот и повел к выходу. Бродяга что–то лопотал не то на чеченском, не то на ингушском языке, хватаясь за столы и упираясь в пол опорками, но подпоручик бесцеремонно подволок его к выходу и пинком вышвырнул на улицу.

– Отирается здесь всякая рвань, – сказал он, возвращаясь к своему прерванному завтраку и брезгливо вытирая носовым платком руку. Но Вукол Емельянович преградил ему путь:

– Будьте ласка, ваше молодое благородие, уважь старого Вукола, посыдь трохи за его столом, выпей с ним по чарци горилки.

* * *

Ольга убирала постель в номере, когда кто–то сильный обхватил ее сзади за талию.

– А ну не хапай! – крикнула она, думая, что ее обнял кто–либо из жильцов гостиницы, и занося руку для удара по физиономии нахала.

– Да бон хорз, моя ласточка...

Ольга повернула лицо, и удивление, смешанное с радостью, разлилось по нему горячей краской. Перед нею стоял Микал, стройный, сильный, пахнущий дорогим табаком и конским потом. На голове у него офицерская папаха с кокардой, на плечах золотые погоны. Новая, голубоватого оттенка шинель перехлестнута ремнями, на которых висит казачья шашка с одной стороны и револьвер в блестящей кобуре с другой.

– Микал! – Ольга обняла его за плечи, прижалась к груди. – Откуда ты взялся? И почему в такой одеже?

Микал поднес к ее рту ладонь, оглянулся через плечо на полуоткрытую дверь.

– Потом расскажу, – пообещал он. – А сейчас слушай...

Он вернулся к двери, выглянул в коридор, затем закрыл дверь на задвижку и снова подошел к Ольге.

– Как узнал, что я здесь? – спросила Ольга.

– Мужа твоего Кузьму встретил на Тереке – рыбу ловил.

– И он не убил тебя?

Микал презрительно засмеялся:

– Разве заяц может убить волка? Клянусь требухой попа моего, который хотел утопить меня в купели, он рад, что прикончили его папаку. Уж очень часто покойник, да будет он в милости у Барастыра, выбивал из него пыль своей плеткой.

– Надысь заходил ко мне, – вздохнула Ольга, – уговаривал вернуться.

– Что ж не вернулась? Прибрала бы к рукам все хозяйство, поискала бы, где покойник деньги спрятал.

– Пропади они пропадом, эти деньги. Не надо мне ни ихних денег, ни хозяйствы. Хочу сама себе быть хозяйкой.

Микал заложил руки за спину, в раздумье прошелся по комнате.

– Глупая ты, Ольга, – сказал он, вновь беря ее за плечи и притягивая к себе, – Ушла, богатство бросила. Теперь вот на постоялом дворе подушки стелешь, гостей ублажаешь.

– Ты меня не держал за чувяки, – блеснула острыми зубами оскорбленная намеком женщина и брезгливым движением плеч скинула с них тяжелые руки. – Не нравлюсь такая – убирайся к черту. Тоже мне честный нашелся: под чужой одежиной скрываешься...

– Ну, ну, не сердись, – Микал взял в ладони пылающее гневом лицо, потянулся к нему губами. – Ты мне лучше скажи, куда делась икона с буквами?

– Не знаю, – соврала Ольга, продолжая хмуриться. – Ты что ли за иконой сюда приехал? Так подавайся в церкву.

– Воллахи! Женщина всегда перевернет на свой лад. Ну не знаешь и не надо. Я приехал не за иконой, а за тобой. Сегодня ночью ты уедешь со мною в горы. Крепче прежнего любить тебя стану, золотом осыплю, княжной сделаю. Только помоги мне в одном деле... – и красавец-офицер перешел на свистящий шепот.

– Не, на такое я несогласная, – затрясла головой Ольга, выслушав просьбу мнимого подпоручика. – Зачем мне принимать грех на душу?

– Не беспокойся, ради бога, – снова зашептал Микал. – Грех я запишу на свой счет, а ты мне только открой дверь.

– Чего ж не отнял у него деньги по дороге, когда из Владикавказа ехали?

– Он, дурак старый, еще двух офицеров посадил в тачанку, настоящих. Ты только открой дверь...

– Нельзя грабить человека, – не соглашалась Ольга.

– А я разве сказал – человека? Холод, по-твоему, человек? Это же волк из ставропольской степи. Даже хуже волка. Знаешь, сколько он загубил человеческих душ?

– У него красная морда и вот такой нос? – приставила Ольга к собственному носу кулак.

– Ну да, толстый и мордастый, как стодеревский мельник, – подтвердил Микал.

А Ольге тотчас вспомнился розовый от заходящего солнца снег за станичной околицей и наглый, оценивающий взгляд владельца попутной тачанки, и его издевательский ответ на просьбу Данела: «Бог даст».

– Хорошо, – сказала она, – я согласная.

Над Моздоком, в темно-синей небесной степи, словно овцы вокруг чабана, сгрудились вокруг месяца звезды. Они огромной отарой передвигаются по широкому прогону Млечного Пути, сопровождаемые хищными выводками Большой и Малой Медведиц. Тихо и спокойно на космических пастбищах. Лишь иногда выскользнет из–под копыт звездного ягненка камешек и прочертит огненным штрихом черную глубину небесной пропасти. Тихо и на земле, уснувшей под мягким снежным одеялом. Умолк до утра большой колокол на Стефановском соборе, только что отбив двенадцатью ударами половину ночи. И даже собаки умолкли за отсутствием влюбленных парочек и драчунов-мастеровых. Все разбрелись по своим лачугам.

...Гулко стучат подковы на Терском мосту, стремя в стремя идут скакуны. Сердце тоже стучит наперегонки с конскими копытами – до сих пор Ольга в себя не пришла. Человека убили! И за что? За деньги, которые ей не нужны. Куда теперь несет ее роковая судьба? Зачем скачет в горы к этому страшному абреку Зелимхану, чьим именем ее пугали в детстве?

Степан... опять он возник перед ее глазами. Вот кого смертельным ядом напоить вместе с его поганой осетинкой.

– Соперник твой с хутора в Моздок перебрался! – прокричала Ольга Микалу, испытывая при этом злорадное удовольствие, что своим сообщением делает ему больно, – Твоя Сонька с ним под ручку, как барыня, ходит, сама видела.

Микал ощерился взбешенным волком:

– Зачем говоришь мне? Клянусь луной, я не хочу слышать имени этой женщины, – прошептал он свирепо и пришпорил коня.

Глава седьмая

Солнце сегодня сияет особенно ярко. Оно отражается в растаявшей посреди двора лужице и в блестящем шатуне локомобиля.

Степан положил гаечный ключ на колесо, разогнул спину. Скоро весна, вторая его весна на Северном Кавказе. Что нового принесет она? Степан улыбнулся. С каждым днем все теснее становится пальто любимой женщине. Глядя на свою располневшую талию, Сона с притворным ужасом закрывает лицо руками: «Не смотри на меня, наш мужчина, я стала совсем как бабка Бабаева». Скоро она подарит ему сына с такими же тонкими черными бровями, как у нее самой. Недаром вчера хозяин дома, провожая взглядом идущую по двору квартирантку, сказал Степану без всяких обиняков: «Ежли хочешь своему сыну крестного отца-молодца, не ищи его дюже далеко», и подмигнул лукаво.

– Ну как дела, сицилист? – раздался сзади знакомый голос. Это Григорий Варламович дружелюбно хлопнул своего машиниста по плечу ручищей.

– Пора пускать двигатель, вот только воду зальем да разведем пары, – ответил машинист.

– Однако ты шустрый парень. А десятку я все равно удержу из заработка,

– Какую десятку?

– А ту, что я тебе отвалил на пасху в прошлом годе.

– Тогда пускай двигатель сам, – нахмурился Степан, вытирая ветошью замасленные руки.

Неведов рассмеялся. Серые его глазки с одобрением окинули крепкую фигуру нового работника.

– Гонорист ты, Гордыня Бродягович. Ну да не боись, не обижу. Десятку вычту для успокоения собственной души, а четвертной выдам сверх положенного, вроде как премию. Если эта чертопхайка хорошо будет работать.

– А не жалко? – усмехнулся Степан.

– Жалко, да иначе нельзя. Хорошему работнику накинешь лишний пятерик, глядишь, он тебе на сотельную прибыли принесет, а то не так?

– Ну, а если не принесет?

– Значит, маху дал хозяин. Придется эту пятерку у других по копейке, по зернышку наверстывать. Вот так всю жизнь и крутишься, а спроси для чего, – и сам не знаю. Прихлопнут однажды, как того Холода, и все твое нажитое – как пыль по ветру.

– Какого Холода?

– Так ты и не слыхал вовсе? А в Моздоке только и разговору. Полиция с ног сбилась. Ночью сегодня в номерах ставропольского овцевода Холода прирезали, служанка, говорят, замешана: денежки себе за пазуху и только видели. Эх, жизнь наша! Как свечка: плюнул на нее – и потухла. Верно люди бают: «Если не судьба, так в океане не утопнешь, а коль судьба – в луже захлебнешься». Из Владикавказа человек ехал – дорогой бог миловал, а тут в городе – на тебе... царство ему небесное. Ну, давай, инженер, заводи эту «адову кочегарку», я погляжу, стоющая ли она в работе.

Спустя час «адова кочегарка», шипя паром и ухая в небо черными кольцами из длинной трубы, пришла в движение. Замелькал туда-сюда блестящий шатун. Завертелось маховое колесо.

– Крути шибче! – крикнул хозяин, возбужденный могучей силой своего заграничного детища.

Машинист посмотрел на манометры, пощупал втулку, отрицательно покачал заячьей шапкой:

– Нельзя быстрее. Подшипник греется, надо останавливать.

– Зачем останавливать? Нехай крутит.

– Нельзя. Двигатель сломается.

– Да ведь двигатель, мой! – округлил глаза владелец машины.

– А отвечаю за него я, – возразил Степан. – Я мастер.

– Ха! Мастер. Кочегар ты, а не мастер. Вот дед у меня был мастер: двадцать пять штук детей смастерил, три жены допреж времени отправил на тот свет за этим делом. А ты... Пущай крутит.

– Тогда я умываю руки, – сказал Степан, направляясь с хозяйского двора в сторону ворот.

– Ну и умывайся к едрени-фени! – крикнул ему вдогонку Григорий Варламович. Но вскоре опомнился, догнал за воротами машиниста, заговорил примирительно:

– Ты что ж, и впрямь уходишь?

– Ухожу.

– Вот черт! Так ты хоть того... останови эту фыркалку.

Вернувшись к локомобилю, Григорий Варламович гаркнул в сердцах на любопытных работников:

– Ну что рты пораззявили, черви навозные? Пропустите к машине человека, – он виртуозно выругался и добавил с гневным торжеством в голосе: – Есть еще на Руси люди, не то что вы, канальи.

В конце рабочего дня подошел к Степану, предложил как ни в чем не бывало:

– Приходи сегодня с супругой ко мне на ужин. Пристав обещался быть и сам Ганжумов, городской голова. Мелькомов придет, Марджанов, Циблов и другие, кои помельче.

Степан шел домой и думал, для чего понадобился на званом вечере городских заправил никому не известный и весьма небогатый машинист, – любопытно.

Приглашение в купеческий дом испугало Сона.

– Ох-хай! – воскликнула она горестно. – Я плохо говорю по-русски, они будут смеяться надо мной.

Степан фыркнул.

– Ты бы послушала, как говорит по-русски городской голова Ганжумов. Одевайся, а то вон уж за нами и Темболат идет.

– Во что же я оденусь? – Сона подняла на мужа скорбные глаза. – У меня нет городского платья.

– Надень свое хуторское. Ты в нем будешь на вечере самой красивой женщиной.

– Ты правду говоришь? – скорбь в глазах Сона сменилась радостью.

Она открыла сундук, достала из него праздничное платье, усыпанную бисером бархатную шапочку с кисейным покрывалом.

– Ну как? – повернулась перед зеркалом в наряде своей бабушки. – Не очень я толстая?

– Боюсь, что придется мне сегодня возвращаться домой одному, – в притворном отчаяньи вздохнул Степан. – Отобьют у меня там мою чызгинюшку.

Сона подошла к мужу, уткнулась лицом в грудь.

– Я всегда буду идти рядом с тобой, наш мужчина, – сказала она дрогнувшим голосом.

К удивлению Степана и его спутников, их посадили за стол не с теми, кто «помельче», а с самыми крупными городскими «китами».

– О! – закатил от восторга глаза сидящий рядом с приставом городской голова, пожилой, грузный армянин с большим носом и такими же ушами, торчащими по. сторонам блестящей, как начищенный самовар, головы. – Какой красивый у вас жена, молодой человек.

Степан благодарно наклонил голову, незаметно толкнул Сона. Но Сона ничего не видела, кроме прибора на столе и своих сложенных на коленях рук. Ей было мучительно стыдно. Никогда, наверное, не привыкнет она сидеть за одним столом с мужчинами, пить и есть вместе с ними. Вот бы увидела ее мать. Сказала бы: «Чтоб ты колено свихнула, разве можно так вести себя, негодница?»

– Вы меня приятно удивили, э... забыл, как вас зовут, – донесся к ней сквозь гул застольного разговора знакомый голос, и, приподняв голову, Сона увидела того самого начальника, который освободил из тюрьмы Степана.

– Степан Андреевич, – учтиво наклонил голову Степан.

– Ну да, – пристав смерил своего визави презрительным взглядом, – Степан Авдеевич. Оказывается, вы не только сапожник, но и инженер?

– Ну, какой я инженер, – заскромничал Степан. – Немного паровую машину знаю, только и всего.

– Где же вы ее изучили? Неужели на осетинском хуторе?

– Зачем на хуторе? Это я, ваше благородие, в Витебске на железной дороге, когда кочегаром на паровозе работал.

– Прикидывается кочегаром, Дмитрий Елизарович, – вклинился в разговор сидящий неподалеку от Степана хозяин дома, – а разбирается в машине что твой инженер. Такой, я вам скажу, мастер: за один день локомобиль в ход пустил.

– Дед был у вас мастер, – улыбнулся хозяину недипломированный инженер, – а я кочегар.

Неведов расхохотался.

– Ну и язва ты, Гордыня Бродягович, – сказал он, вытирая платком выступившие от смеха слезы. – И то верно: дед мой, царствие ему небесное, был большой мастер по бабьему делу. Двадцать пять детей смастерил за свою жизнь. Ты против него, парень, действительно кочегар – хоть бы на одного хватило пару. Ха-ха-ха!

Все засмеялись: и мужчины, и женщины. Только Ксения, жена околоточного Драка, капризно скривила губы:

– Фу, как пошло! И вечно вы, Григорий Варламович, про всякие пакости...

Но вот ужин кончился, и общество разбрелось по уголкам гостиной. Одни уселись за карты, другие занялись игрою в фанты.

К Сона подошла Ксения, запорхала вокруг нее, защебетала на ухо:

– Ах, ах, ах! Какая вы милая. Ну не будьте букой, оставьте своего супруга хоть на минутку, никуда он от вас не денется. Пойдемте играть в фанты. Не умеете? Я научу, это так просто. Вы совсем покорили всех наших мужчин. Даже мой Драчонок и тот не сводит с вас влюбленных глаз. О приставе я уж не говорю. По секрету вам скажу, это он позаботился о том, чтобы вы были здесь. Какие это непостоянные существа мужчины, просто ужас. Вчера волочился за мной, а нынче... Вам очень к лицу национальный костюм, но, милочка... Кстати, как вас зовут? Сонечка? Ах, как хорошо! Меня – Ксенией. Забыла, о чем говорила...

– О костюме, – подсказала Сона с улыбкой, ей понравилась эта энергичная, красивая женщина.

– Ах да... Вам обязательно нужно сшить платье из батиста. Только не шейте у Звигайлы, испортит. Я вас отведу к своей портнихе. Вы видите в том углу размалеванную старуху? Это жена почтмейстера мадам Сусманович. Улыбается поручику Быховскому, а у самой вставные зубы. Ужасная сплетница. Интересно, как это вы, осетинка, вышли замуж за русского? Он вас случайно не украл? А я бы хотела, чтобы меня украли. Вот если бы вон тот осетин-учитель, который разговаривает с Быховским. Мой Драк говорит, что он большевик и что за ним учинен негласный надзор.

Сона слушала болтовню Ксении и чувствовала себя так, словно видит очень красивый сон. Вот сейчас она проснется, и все исчезнет: блестящие гнутые стулья, выложенная гладким белым камнем печь, огромные во все стены ковры, богатые платья на женщинах с голыми плечами и пышными прическами. Но сон продолжался, и Сона мало-помалу начала осваиваться в необычной обстановке. Перестала смущаться и хмуриться от каждого направленного на нее взгляда, свободнее заговорила со своей новой знакомой и даже решилась поиграть в «цветы».

Ведущая в игре, жена помощника пристава Гликерия Фортунатовна подала ей карту, наблюдая со снисходительной усмешкой, что будет делать с нею эта неграмотная осетинка. На карте была изображена колючка лопуха, а под нею что–то написано. «Не в свои сани не садись», – прочитала по складам Сона, и щеки у нее вспыхнули, словно от пощечин. С гневом посмотрела на хихикающую публику и, швырнув карту, отошла в сторону.

– Ты что, Сонечка? – обратилась к ней Ксения.

– Я не хочу играть в цветы, – ответила, Сона с трудом сдерживая слезы. – Они очень колючие.

Потом, когда возвращалась со Степаном домой, спросила у него:

– Зачем, ма хур, садимся с тобой не в свои сани?

Степан остановился, с удивлением взглянул на подругу:

– В какие сани?

– В чужие, – пояснила Сона. – Они не любят нас и смеются над нами.

Степан обнял жену.

– Скоро не будет богатых людей, – шепнул он ей на ушко.

– А куда они денутся?

– Вон туда, – кивнул Степан головой на сияющую в небе, луну.

Сона улыбнулась, прижалась к плечу любимого человека.

– Наш муж, ты большевик? – спросила она тоже шепотом.

– С чего ты взяла? – снова удивился Степан.

– У нашего дома сегодня весь день ходил какой–то мужик в шапке, негласный надзор называется. У Темболата тоже такой есть, мне Ксения сказала. А почему он не пошел домой с нами?

– Наверно: боится негласного надзора. А может быть, на свидание отправился. Ведь он же у нас пока холостяк, – усмехнулся Степан, поражаясь в душе тому, как неузнаваемо изменился за последние полгода его «степной цветок».

Снег хрустел под их подошвами, искрясь и переливаясь в лунном свете разноцветными огнями. Казалось, круглолицая старушка расщедрилась сегодня необыкновенно и без конца сыплет с неба целыми пригоршнями под ноги прохожим драгоценные камни.

* * *

Тем временем их приятель Темболат спешил на свидание к Успенскому собору, который, словно гигантский, продрогший на морозе пес, задрав к небу голову, беззвучно выл на луну.

Взойдя на паперть и посмотрев по сторонам, нет ли сыщиков, Темболат постучал в дверь собора раз-другой. Спустя некоторое время она открылась, и на пороге появился ктитор.

– Поздненько, – проговорил церковный служитель, пропуская ночного гостя в божьи хоромы. – Смотри, не опрокинь впотьмах престол.

– Придет время – опрокинем, – пробасил Темболат, направляясь к амвону.

Ктитор довольно хмыкнул. Вслед за Темболатом прошел через царские врата в алтарь, куда и поп–то заходит только в исключительных случаях, помог ему отодвинуть в сторонку престол. Нащупав на полу кольцо, приподнял крышку люка, и Темболат привычно скользнул в четырехугольное отверстие.

– Я скоро, Иннокентий Федорович, только взгляну на производство, – шепнул он из–под пола.

Спустившись по лестнице в подвал, Темболат ощупью стал пробираться среди всевозможного хлама в сторону светящейся в дальнем углу керосиновой лампы. Она стояла на ящике, перед которым сидел, подложив под себя старую ризу, Василий Картюхов.

– Как дела? – подошел к нему Темболат.

– Как в Польше: у кого денег больше, тот и пан, – поднялся с ризы Василий. – Жутковато здесь одному, сидишь, будто в склепе. Зря Нюрку отпустил...

– Зато надежно, – рассмеялся Темболат, – от всякой нечистой силы. Получается что?

– Получается. Только картаво выходит как–то.

– Почему картаво?

– Буквы «р» нету в шрифте, ты же знаешь. Ну и пришлось Нюрке ставить вместо нее мягкий знак кверху ногами. И как это богомаз проглядел?

– Это не богомаз виноват, а писарь казачий: при обыске рассыпал. Ну да не беда, лишь бы понятно было, о чем речь.

– Понятней уж некуда, вот посмотри, – сказал Василий и подал старшему товарищу только что вышедшую из–под резинового валька листовку, остро пахнущую типографской краской.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – прочитал Темболат пламенные слова призыва своей партии. Хорошо отпечаталось. Жаль только, что буква «р» смотрит не в ту сторону.

* * *

И настал день, которого так ждал и боялся Степан. У Сона начались схватки. Собственно, день еще не начинался. На дворе была темная весенняя ночь, и Степан то и дело натыкался впотьмах на корыта, меряя шагами во всех направлениях хозяйский двор и обжигая пальцы искуренными цигарками. В эту необыкновенную для него ночь его попросту вытолкнули за ненадобностью из теплой комнаты, а вместо него ввели туда бабку Макариху, знавшую толк не только в торговых делах, но и делах повивальных.

Из хаты доносились дверные стуки и тревожные женские голоса. Нет-нет прорывался оттуда оттаянный крик роженицы, от которого заходилось сердце в груди и делалось сухо в горле. Наконец, вышла на веранду хозяйка и со вздохом облегчения, словно не квартирантка, а она сама разрешилась от бремени, – произнесла: «Благодарение богородице, заступнице нашей: опросталась раба божия Софья».

Эти слова прозвучали для Степана как разрешение вернуться в свою комнату. С бьющимся сердцем он подошел к жене, нагнулся к измученному лицу, поцеловал влажный от перенесенных страданий лоб. Сона благодарно покривила почерневшие губы.

– Я люблю ее, Степан, – прошептала по-русски.

– Я тоже люблю ее, – улыбнулся Степан, поняв, что родилась девочка.

В это время бабка Макариха что–то заворачивала на столе в одеяльце, и это «что–то» резко попискивало. «Дочка! Моя дочка!» В груди Степана полыхнуло огнем неведомое дотоле отцовское чувство, и ему сделалось вдруг нестерпимо весело. Его дочка! Частица его самого, его кровинка. Он подошел к столу, склонился над свертком. В свете керосиновой лампы увидел сморщенное красненькое личико с щелочками мутных глазенок, плоский, как у папуаса, нос.

– Не дыши на дитю табачищем! – прикрикнула на него повивальная бабка, и ошалевший от счастья отец послушно отпрянул в сторону.

Утром шел на работу, как на праздник. Не удержался, показал язык выдравшемуся из гущи акаций солнцу, сыпнул играющей в «чижика» ребятне горсть медяков – на пряники. Один из малышей вместо благодарности крутнул ему вслед пальцем у собственного виска. «Блажной какой–то», – сказал он по примеру взрослых,

На проспекте Степану встретился пристав. Он был в белом кителе с медалью на груди и в отменном настроении.

– Здравствуйте, Степан э...

– Андреевич, ваше благородие, – подсказал Степан.

Пристав сморщил схожее с царским лицо:

– К чему такая, казенщина, Степан э... Андреевич. Как поживает на новом месте степной цветок? Наши дамы в восторге от вашей жены, господин Орлов. Заходите как–нибудь к нам на чашку чаю.

Тон у пристава покровительственно-отеческий, а глаза холодные, равнодушные, как у японского болванчика.

– У Сона родилась дочь, господин капитан, она не может сейчас ходить по гостям.

Пристав изобразил на своем цареподобном лице улыбку радости.

– Ах вот как! Homo novus ^[77], поздравляю. Был бы весьма счастлив называться крестным отцом вашей малютки.

– Да разве я мог подумать о такой чести, ваше благородие, – положил Степан руки на грудь. – Да если б я знал, ни за что б не взял крестным отцом нашего хозяина-плотника.

У «их благородия» презрительно дрогнули уголки губ:

– По пословице: «Руби дерево по себе»?

– Нет, по другой: «Зачем украшать лапти бисером?»

С тем и расстались. Один направился в полицейский участок, другой – на хозяйственный двор купца Неведова, что задней стороной выходил на берег Терека.

Но вслед за счастьем пришла беда. Недаром сказано, радость и горе ходят в обнимку.

Заехал как–то к молодым супругам Чора, и до того захотелось Сона съездить с ним в родной хутор – хоть криком кричи: мать-отца повидать, сестренкам, братцу гостинцев отвезти, дочкой похвастаться. Брови у нее черные, кавказские, а глаза серые, кацапские.