Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

– Понял.

– А теперь слушай, раз пришел. Темболата взяли вчера вечером, заодно прихватили и Степана. Причина ареста пока неизвестна. Но, надо полагать, она связана с листовками, которые ты расклеил в Алдатовском сквере.

– А причем тут учитель с сапожником?

Иннокентий ползал плечами;

– Сам теряюсь в догадках. Знаю только одно: за Темболатом давно уже установлен негласный надзор.

– Что же делать, дядя Кеша?

– Использовать старое, проверенное средство. Немедленно расклеить листовки в том же самом месте. «Да не скажет враг мой: «Я одолел его». Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь», – закончил церковный служитель свою речь куплетом из псалма и пошел в угол ризницы. Открыл кованый сундук, вынул из–под сложенных в нем риз какую–то пачку, сунул ее в руки пришедшему в неурочный час прихожанину. – «И язык мой всякий день будет возвещать правду твою, ибо постыжены и посрамлены ищущие мне зла», – добавил он из другого псалма и подтолкнул собеседника к выходу.

– Я их мигом, – пообещал Василий, пряча пачку за пазуху.

– Ни в коем случае, – возразил ктитор, – Пусть листовки расклеит Нюра. Хватит с меня этого твоего дурацкого визита. «В бедствии ты призвал меня и я избавил тебя, из среды грома я услышал тебя, при водах Меривы испытал тебя». Ну иди, иди, конспиратор.

– До свиданья, дядя Кеша. А где это ты так хорошо священное писание выучил? В духовной семинарии, что ль?

– Моя, брат, семинария за пять тыщ верст отсюда в таежной глухомани. Там от тоски да одиночества не токмо писание, индусскую «Махабгарату» ^[67] наизусть выучишь, – усмехнулся дядя Кеша и закрыл за Василием тяжелую дверь.

Уже совсем стемнело, когда Василий, пересекши город с запада на восток, подошел к знакомому домику на глухой Астраханской улице, в котором жила Нюра Розговая. Калитку открыл отец Нюры, сгорбленный, чахоточного вида рабочий, человек, в свое время обучавший Василия слесарному делу. Узнав в запоздалом госте товарища по работе, укоризненно покачал взлохмаченной головой:

– И ты, Васек, вместе с ними? Чует моя душа, договорятся они когда–либо до веревки или каторги.

– Ты о чем это, Семен Фролыч? – удивился Василий.

– Да все об энтих, об политиканах, душа с них вон. Девке о приданом надо думать, а они ей в ухи одно долдонят: «манихвест», «гегемондия» какая-сь. И тот туда же, Тереха Клыпа. «Классовая сучность», – говорит, вроде он аблакат или городской голова, а у самого грамоты: два года гомназии на бойне у Хоргония Зверилина да один курс хвостокрута в батраках у луковского казака Брехова...

– Ох, и ядовит ты, Семен Фролыч, как тот дурман на пустыре, – рассмеялся Василий. – Мне бы Нюру повидать...

– Иди в хату и повидай, не богородица, чай, – проворчал Розговой и, почесываясь, заковылял к своей времянке.

«У такого горбыля и такая красавица-дочка», – подумал Василий, всходя по порожку на веранду дома, и слыша за дверью возбужденные голоса. На его стук вышла сама Нюра, тоненькая, маленькая, в платье гимназистки, но без передника. Она в этом году закончила Владикавказскую женскую гимназию и теперь готовилась ехать в Ростов на учительские курсы.

– Заходи, заходи, – защебетала она, блестя в луче вырвавшегося вместе нею из комнаты лампового света большими горячечными глазами. – У нас такая полемика идет – страсть!

– Я только на минутку, дело серьезное есть, – попытался остаться в коридоре Василий, но Нюра, схватив его за руку, уже кричала дурашливо своим гостям:

– Господа! Прошу, любить и жаловать. Василий Картюхов, представитель рабочего класса, надежда и опора нашей несчастной родины.

Василий вынужденно улыбнулся, снял картуз перед сидящими вокруг стола «господами». Они все ему знакомы в той или иной степени, за исключением одного, сухопарого и белобрысого, как он сам, юноши в офицерском кителе без погон и с, короткой трубкой в зубах. Председательствует, как всегда, Игнат Дубовских, красивый брюнет с франтоватыми усиками под тонким нервным носом. Рядом с ним сидит Георгий Бичерахов, осетин из Черноярской станицы, инженер по, профессии. На нем шерстяной серого цвета бешмет, ладно облегающий мускулистую, по-кавказски стройную фигуру. Напротив, него, положив на стол белые руки, откинулся на спинку стула гимназист-старшеклассник Николай Дремов. У него светлые, какие–то безмятежные глаза и ленивая усмешка на круглом, тоже белом лице. Терентий Клыпа, сосед Картюхова по верстаку в мастерских, сидел на старой самодельной софе и тренькал на расстроенной гитаре. По раскрасневшимся лицам гостей Василий понял, что к его приходу они успели опорожнить стоящий посредине стола самовар, а заодно с ним и какую–нибудь философскую тему.

Василий сел на предложенный Нюрой стул, прислушался к возобновившемуся спору. Больше всех горячился Игнат Дубовских.

– Только культурный капитализм, свободный от давления самодержавия, станет тем самым Архимедовым рычагом, который перевернет вверх ногами не только прогнившую в своем многовековом сне Россию, но и весь мир, – доказывал он, любуясь собственным красноречием.

– И будет драть при этом с нашего брата-мастерового по семь шкур, – бросил ему в ответ увесистую, как дубовая палка, реплику Терентий Клыпа.

– Что за манера так гиперболизировать свои мысли, – скривил сочные, красиво очерченные губы поборник «культурного капитализма». Его бледное лицо с трагическими черными глазами подернулось тенью грусти. – Неужели мой оппонент и впрямь считает доминирующей силой века марксовскую так называемую диктатуру пролетариата?

При этом вопросе Георгий Бичерахов с усмешкой взглянул на Терентия: что ответит малограмотный рабочий образованному чиновнику?

– Другой силы, к сожалению, не вижу, – рванул гитарные струны тот.

– Жаль. Тебе бы, Терентий, следовало прочесть книгу Мережковского «Грядущий хам». В ней автор с предельной ясностью дает определение этой силе. Дикость и пьяный разгул несет миру твоя диктатура пролетариата.

– Я отведал этой стряпни с черной кухни. Твой Мережковский сам порядочный хам. К чему он призывает? К палке и кнуту? Чтобы бить ими нашего брата-рабочего за то, что он тянется к лучшей жизни.

– Браво! – хлопнул в ладоши Бичерахов и тотчас прикрыл пальцами перекосившийся рот. А Картюхов улыбнулся одними глазами: «Так его, Тереха, пусть не выламывается».

– Культура – не синоним революции, – поморщился Дубовских, – никакой еще бунт не приносил с собой в общество порядка и благополучия. Достаточно вспомнить, господа, пугачевщину или хотя бы недавние события. Неоправданные жертвы, слезы, голод и холод – вот что такое ваша пресловутая свобода.

«Нет, никогда этот гусь не будет с нами, зря с ним нянчится Темболат», – снова подумал Василий. При мысли о Темболате у него заныло сердце: его старший друг в тюрьме, а он тут сидит сложа руки и слушает болтовню этого языкастого буржуйчика.

– Что же ты предлагаешь? – прекратил бренчать на гитаре Терентий.

– Я предлагаю постепенный переход народных масс из состояния невежества в более высокие стадии человеческого развития при ведущей роли передовых интеллигентных членов общества. Я предлагаю ограничить самодержавие конституцией и парламентом.

– То есть Государственной Думой? – уточнил Бичерахов и насмешливо посмотрел на соседа. – А тебе не кажется, что наш великодержавный государь не очень с нею церемонится? Росчерк царского пера – и нет Думы. Я лично за парламент без монархии. «Вся власть – широкой демократии», – вот мое политическое кредо. Царь слишком скомпрометировал себя перед народом, ему больше нельзя оставаться у власти.

– Отара без чабана – пропащая отара, – возразил Дубовских. – Царь сильно потрясен происшедшей революцией, и хотя я не оправдываю его крутых мер, однако, думаю, что усилия его направлены в конечном счете, к спасению России.

– Господа! – раздался довольно приятный баритон белобрысого незнакомца. Он сидел, положа ногу на ногу и независимо попыхивал трубкой. – Россию спасут немцы.

Это заявление прозвучало столь неожиданно, что все с нескрываемым изумлением воззрились на его автора, не то студента, не то офицера в штатском платье.

– Кто это? – спросил шепотом Василий у сидящей рядом Нюры.

– Какой–то Гизлинг. С Николаем приехал из Владикавказа, – ответила Нюра, вся сияющая от радостного возбуждения, производимого на нее политическим спором.

– Да, господа, – продолжал между тем Гизлинг, – великая германская нация возьмет шефство над этой варварской страной.

– Как! – не удержался от возгласа сторонник конституционной монархии, – немцы предложат нам содружество на взаимовыгодных началах?

– О нет, – скривил в презрительной усмешке тонкие губы представитель «великой нации», – немцы предложат вам военную диктатуру. Господа не дружат, они властвуют.

– Ну, это вы слишком; молодой человек, – прищурился Бичерахов. – Не следует забывать уроки истории. Однажды уже фельдмаршал Салтыков, прошу прощения за вольный образ, – он склонил голову в сторону хозяйки дома, – насыпал «великому» Фридриху горячих углей в соответствующую часть его мундира. Тоже лез в диктаторы.

«Ловко, сукин сын!» – пришел в восторг от слов осетина Василий, чувствуя, как его самого подмывает сказать что–нибудь едкое этому спесивому немцу.

– Исторический курьез, – пыхнул невозмутимо трубкой Гизлинг. – Кайзер Вильгельм учтет промахи своих предшественников.

И тут уж Василий не выдержал.

– Пусть начинает учитывать их с Ледового побоища, – посоветовал он, с бешеной веселостью глядя в серые немигающие глаза своего визави и медленно поднимаясь со стула. – Ты сидишь за русским столом, пьешь, жрешь и гадишь на него. За такие слова у нас бьют по морде.

На мгновенье в комнате воцарилась тишина. Только часы на стене по-прежнему бойко отсчитывали секунды, да Терентий, повалившись на спинку дивана, давился в приступе неудержимого хохота.

Дубовских с укоризной попенял Василию:

– Ну, нельзя же так... прямолинейно: как топором по гусиной шее. Это же политическая дискуссия. Тут, Василий, нужно дипломатом быть.

– Матом их нужно крыть, – перефразировал Картюхов, – Черт их нанюхал на нашу землю, и еще войной грозятся. Суньтесь только, колбасные обрезки.

Гизлинг, внешне спокойный, но бледный от сдерживаемого гнева, по-военному твердым шагом подошел к комнатной перегородке, снял с гвоздя пальто, молча оделся и, уже стоя на пороге, проговорил раздельно и четко, словно продекламировал:

– Я, господа, считаю, что человеческий язык плохо доходит до вашего сознания. Однако скоро заговорят пушки. Надеюсь, их язык будет доходчивей. Ауфвидерзейн! – он щелкнул каблуками сапог, повернулся через левое плечо и вышел вон.

– Ну и характерец! – с невольным уважением посмотрел ему вслед Бичерахов.

– Где ты его выкопал, индюка такого? Не родня ли он ихнему кайзеру? – накинулись остальные на Николая Дремова. Последний, торопливо застегивая пуговицы на студенческой шинели, чтобы бежать за своим оскандалившимся приятелем, недовольно хмурил брови и бормотал:

– Ах, господа, какая досада! И чего вы к нему прицепились?

– Да тебе–то что с этого? – поднялся с софы Терентий.

– А то, что отец у него имеет лавку мясную во Владикавказе, а я у них бываю иногда. Теперь чего доброго голодный насидишься. Эх, господа, господа!

Вслед за Дремовым и остальные стали расходиться по домам. В ночной тишине долго еще слышались раздраженные восклицания Терентия Клыпы: «Ах ты, затычка керосинная, свинячья мешалка! На Россию замахнулся, погань».

Последним ушел Картюхов. Прощаясь с Нюрой, шепнул ей в самое ухо:

– Смотри, чтоб на том самом месте. Да жандармам не попадись.

* * *

Первым повели на допрос Степана. Идти было недалеко: полицейский участок находился по соседству, между базаром, тюрьмой, городской управой, мировым судом и церковью. Такая сосредоточенность главных административных центров отнюдь не случайна, в ней заложен глубокий смысл. Куда направляется человек в начале своего бытия? В церковь. А куда он придет в его конце? Опять же в церковь. Если человек на протяжении своего бренного существования не размышляет о его тяготах, а полагается во всем на волю отца небесного, то, ему вполне достаточно упомянутого учреждения с христианским символом на маковке. Здесь он регулярно выстаивает душеспасительные службы, причащается, венчается, соборуется. Одним-словом, он всю жизнь находится в поле зрения недремлющего духовного пастыря, который не даст своей овце заблудиться в дебрях пороков и непослушания сильным мира сего.

Ну, а если человек начинает думать да еще задавать при этом вопросы типа следующих: «Почему у купца Неведова в мошне тысячи, а у плотника Егора Завалихина – копейки?» Или того хуже: «Зачем нам монархия, если, мы желаем иметь конституционное правительство?» Вот для таких–то мыслителей-еретиков и поставлена рядом с церковью тюрьма. За ее железными решетками можно думать и мечтать сколько угодно и о чем угодно, только не о скорейшем освобождении, ибо мировой суд, здание которого возвышается тут же неподалеку от тюрьмы, не столь сурово наказывает мошенников и убийц, сколь вольнодумцев.

Ну, а для чего, в таком случае, вписалось в этот административно-карательный ансамбль пожарное депо? Для символа. Попробуйте, мол, господа вольнодумцы, только заронить в сердца людей искру ненависти к своим угнетателям – тотчас хлестнем по этой искре тугой струей из пожарного брандспойта.

– За что меня арестовали, ваше благородие? – обратился Степан к сопровождавшему его околоточному.

– Отставить разговоры! – крикнул тонким голоском Драк, выпячивая грудь и задирая острую, как у мышонка, мордочку. Он и всем остальным сильно смахивал на этого маленького серого зверька с той лишь разницей, что замашки у него были не мышиные, а скорее кошачьи. При своем малом росте сей облеченный властью муж обладал огромным самомнением.

Приведя арестованного в участок, прапорщик нерешительно затоптался в коридоре перед кабинетом начальника полиции. За дверью слышался его гневный голос и еще чей–то, смиренный, заискивающий.

– Ты у меня узнаешь, каналья, как ярлыками вместо денег расплачиваться! – неистовствовал пристав, вызванивая шпорами по половым доскам.

– Ай, господин пристав, шутки не понимаете, мы же с вами не один год знаем друг друга. Нашли кому верить – этим степным прохвостам. Я же пошутил с этими глупыми ногайцами, – оправдывался собеседник пристава, и его голос показался Степану знакомым.

– Amicus Рlаtо, sed magisamisa veritas ^[68], как говорили древние римляне. Чем ты докажешь, что это была шутка?

– Вот, пожалуйста... – за дверью прошелестели какие–то бумажки. После чего начальник полиции удовлетворенно крякнул и сказал более низким тоном:

– Ну, смотри у меня, шутник. В следующий раз за такие шутки голову оторву.

После этого открылась дверь, и из нее вывалился купец второй гильдии Григорий Варламович Неведов, потный и красный, как разваренный рак.

– Страшен во гневе, яко лев рыкающий, – подмигнул он околоточному и, даже не взглянув на арестованного, торопливо прогремел сапогами по дощечкам крыльца.

– Разрешите? – Драк заглянул в приоткрытую дверь и щелкнул каблуками. – Господин капитан, преступник доставлен по вашему приказанию.

– Хорошо. Оставьте нас одних, – махнул рукой сидящий за столом пристав, усатым, выхоленным лицом и горделиво-презрительной осанкой поразительно, похожий на висящий у него над головой портрет императора Александра Третьего. Такие же стеклянные бесчувственные глаза, такой же прямой красивый нос и тяжелый подбородок. Только вместо роскошных эполет на плечах у царского двойника узкие серебристые с красной окантовкой погоны.

– Садитесь, – двойник покойного царя милостиво кивнул на табурет.

Степан сел.

Пристав некоторое время сосредоточенно перебирал бумаги в папке.

– С каким заданием приехали из Ростова и от кого получили соответствующие инструкции? – пристав поднял на арестованного равнодушные глаза.

– Я приехал из Витебской губернии, господин начальник, по сапожному делу, а не по инструкциям. Погорели мы прошлой зимой, все начисто сгорело, одна только труба торчит. Сапожник я.

Пристав словно согласился, задумчиво покивал головой:

– Телятей прикидываетесь? А еще лучше прикинуться дураком... Какую и куда возили запрещенную литературу?

«Разнюхали!» – екнуло в груди у допрашиваемого. Тем не менее он пожал плечами:

– Ничего не знаю, ваше благородие.

– А о чем вы говорили с Битаровым на Пасху?

Степан оживился:

– Да о том, как на хуторе живу. Вот подработаю...

– С какой Осетинской группой ваш приятель установил связь? Отвечайте быстро.

– С группой? – удивился допрашиваемый. – В Черноярской, рассказывал, у него родня. Он собирался съездить, чтобы не терять связей...

– Где познакомились о Битаровым?

– Да в хуторе же и познакомились, на свадьбе у Михела Габуева, тот внука женил. Хороший человек Темболат, учитель хороший. Астрономией с ним занимаюсь. Не пойму, ваше благородие, почему нас забрали.

– Откуда знаете, что он тоже арестован?

– Как же не знать, если он со мной на одних нарах.

Пристав вскочил со стула, дернул усом:

– Остолопы, дух с них вон! Даже здесь ума не хватило. Вот же дал бог помощничков...

– Схватили, господин капитан, как какого–нибудь разбойника на улице, даже домой не дали зайти. Что в хуторе подумают? – продолжал между тем Степан. – А вы, случайно, господин капитан, не сродни им?

– Кому? – встрепенулся пристав.

– Да вот ихнему величеству, – Степан благоговейно показал пальцем в сторону царского портрета.

Пристав сдержанно улыбнулся, поправил под кадыком воротник кителя, в его мерзлых глазах появились проталинки.

– Что, похож?

– Как две капли воды, ваше благородие. Не может быть, чтоб не было какого сродства.

– Весьма отдаленное, – снисходительно поморщился двойник покойного императора. – Что–то там в пятом колене... Гм, так какую вы читали с вашим другом антиправительственную стряпню?

– Помилуй бог! – с выражением ужаса на лице воскликнул Степан.

– Кто может радоваться падению царизма, а? – перегнулся через стол хитроумный следователь.

Степан почувствовал, откуда дует ветер и, не мешкая, направил в нужном направлении парус своей лодки.

– Отщепенцы, ваше благородие, – с готовностью выпалил подследственный.

– Какие отщепенцы? – удивился пристав.

– Русские по рождению, но не по духу, – снова отчеканил Степан. – А еще инородцы, присоединенные в разное время силой оружия к России.

– Это что же, так в большевистской прокламации написано?

– Никак нет, господин капитан, так пишет газета «Казачья неделя».

– Значит, вы читали разрешенную газету?

– Ее самую. Караулов редактор, из станицы Терской казак.

– Гм... а стихи?

– Читали и стихи. Осетинского поэта. Складно сочиняет, вот послушайте:

Зима и нас не миновала,

В рост человека выпал снег,

И злая стужа с перевала

Уж замостила русла рек.

Здесь ночи тягостны и долги...

– Довольно, довольно, – сморщил нос начальник полиции, словно собираясь чихнуть. – Я и своих–то поэтов терпеть не могу. Все они вольнодумцы и мятежники. «Пока сердца для чести живы!» – с ложным пафосом продекламировал «его благородие» и с чувством плюнул в урну. – Вы вот что... можете пока идти, – сказал после некоторого раздумья пристав и крикнул в направлении двери: – Прапорщик Драк! Уведите арестованного и приведите другого.

Темболата продержали на допросе недолго. Он вернулся в камеру веселый, довольный, словно побывал не в кабинете начальника полиции, а в гостях у хлебосольного родственника.

– Ну что, Дон-Жуан каторжный, долюбился до тюремного алькова? – хлопнул он ладонью по плечу товарища. – Будешь знать, как любезничать с казачками.

– Неужели все–таки Ольга? – нахмурился Степан, у него было далеко не такое игривое настроение.

– Она, и это хорошо, что не кто–либо другой. – Темболат понизил голос до шепота. – Вспомни тетрадь со стихами. И потом... Разве не говорил Тихон Евсеевич, что вспугнул какую–то девку под нашим окном? Вот уж истинно: вино и женщины не доводят до добра. Ну, а теперь угадай, кого я видел в полицейском участке?

Степан вопросительно посмотрел на друга:

– Данела?

– И Сона вместе с ним, – подмигнул в ответ Темболат, садясь на нары.

* * *

Пристав был приятно удивлен: экий роскошный пион вырос в моздокской степи. Да... у этого простоватого белоруса-сапожника губа не дура – какую красавицу отхватил себе в жены! Он снова, в который уже раз, бросил вожделенный взгляд на сидящую перед ним Сона и подкрутил усы.

– Не надо плакать, – как можно ласковее проговорил начальник полиции. – Мы не держим в тюрьме невиновных.

Сона радостно закивала головой, с улыбкой надежды взглянув на этого строгого и вместе доброго человека.

– Мы отпустим вашего мужа, – продолжал пристав, – только... вы сами должны нам помочь сделать это. Скажите, зачем он ездил вчера на базар?

– Покупать икону, – не задумываясь ответила Сона – Наша совсем стала черная, как печная заслонка.

Пристав не смог скрыть удивление.

– Только и всего? – ухмыльнулся он.

– Зачем «всего», – возразила Сона. – Платок мне привез шелковый и материн на платье. Данелу, отцу моему, табаку купил н косу новую.

– А книжки кому он купил? – спросил начальник полиции наобум, полагаясь на неопытность этой наивной, как ему показалось, девчонки.

– Книжки? – Сона покраснела, потупив глаза – Книжку тоже мне привез, «Родная речь» называется.

– Я не про «Родную речь» спрашиваю, а про маленькие такие книжечки, которые он хуторянам читает.

Сона подняла на пристава непонимающие глаза, сама же подумала: «Шакал решил, что он самый хитрый на свете».

– Правда, я и забыла! – обрадовалась она. – Читал тоненькую книжку про святого Никона. Очень интересно.

Пристав недовольно дернул усом, но тем не менее удержал на красивом лице своем благосклонную улыбку.

– Ну хорошо, я не буду больше мучить вас своими вопросами. Мне теперь все ясно: вышло небольшое недоразумение. Прапорщик Драк! – крикнул он в направлении двери. – Приведите арестованных.

«Все же он неплохой человек», – подумала Сона о приставе. Зря отец наговаривал дорогой на полицейских чиновников. Люди как люди, никакие они не звери. Вот разобрались, что Степан не виноват, и отпускают теперь... Ну что он так долго не идет?

Послышались шаги в коридоре, и в открытой двери снова показался похожий на мышонка прапорщик.

– По вашему приказанию преступников в количестве двоих человек привел, господин капитан! – отрапортовал он лихо.

Сона поднялась, смущенно опустила голову, покрытую шелковым платком с красивыми розами по всему полю.

– Я пришла за тобой, наш мужчина, – прошептала она, глотая радостные слезы.

– Спасибо, – шепнул в ответ Степан, с трудом сдерживаясь. чтобы не прижать ее к груди.

Глядя на чужое счастье, начальник полиции тоже улыбался, если принять за улыбку подергивание усом.

– Вы свободны, господа, – произнес он все тем же наставительно-отеческим тоном, каким вел беседу с красавицей-осетинкой. – И не забудьте подобно римлянам «отметить белым камушком» этот счастливый день. А «Казачьей недели» не советую читать, она тоже оказалась не на уровне, бог с ней. Да вот еще что... – устремил пристав неподвижные глаза на Степана. – Почему бы вам, господин Орлов, не перебраться в город? Работа для вас найдется. Можете, например, шить обувь для фирмы Гусаковых.

– Премного благодарен, господин капитан, – наклонил голову Степан, а про себя подумал: «Не гляди на меня, как удав на тележное колесо».

«Похоже, этот сапожник не простая птица, – думал в то же время пристав. – Кто–то из них важней: он или этот приходской учитель?»

– Не спускайте, прапорщик, глаз с ученого осетина, – приказал начальник полиции околоточному, едва за освобожденными захлопнулась дверь.

Глава пятая

То–то хороша становится жизнь с наступлением праздников. После двух недель рождественского поста какое удовольствие – промочить горло добрым глотком душистого осетинского пива, а потом смазать его жирным куском барашка, откормленного специально для такого случая. В праздничные дни добрее становятся люди и когда встречаются на хуторских улицах, они приветствуют друг друга не обычным «Да бон хорз» (День твой да будет добрым), а «Чырыстийы хорзах да уад», что означает примерно следующее: «Пусть тебе будет благодарность Христа». Жаль только, что от барашка осталась одна лишь шкурка – съели его гости в первый же день Рождества.

Данел огорченно вздохнул и повернулся к нарам другим боком. Славный был барашек, нежный и жирный. Целых пять рублей отвалил за него Аксану Каргинову зять Степан. Не пожалел денег, чтобы доставить удовольствие тестю. Правда, тут еще надо разобраться, кто для кого сделал больше удовольствия. Ведь он, Данел, так и не взыскал с зятя до сих пор положенные ему триста... нет, пятьсот рублей за красавицу-дочь, княжну притом. Ну да это ничего. Плохо только, что уезжают молодые в город. Почему им здесь не живется, на хуторе? Слава богу, и зарабатывает Степан хорошо, и уважением пользуется. Ох-хай! Народится внук и не налюбуешься на него вволю...

– Наш мужчина! – донесся до его слуха голос жены. – Надо готовить жертву для бастыхицау ^[69], да быть мне самой жертвой за тебя.

Воллахи! Как же он едва не забыл про этот праздник – «Ночь чертей», который посвящается домовому с целью задобрить его вкусной пищей, дабы не вздумалось ему лишить семью достатка и согласия или (что еще хуже) принести в дом плохой хабар.

Данел вскочил с нар, пошел вслед за женой на кухню.

– Мать детей наших, – обратился он к Даки, снимая со стены старый кинжал и вынимая его из ножен. – какую овцу принесем в жертву домовому?

– Наш отец, зарежь ту, которая с хохолком, – ответила женщина.

– Но она же не совсем черная ^[70], – возразил супруг. – У нее грудь в крапинках.

– Ма хадзар! – закатила в притворном изумлении глаза хозяйка дома. – Как будто Е М У не все равно, да? Зато она жирная и плохо несется.

Удовлетворенный разговором с женой, Данел вышел из хадзара. На дворе – солнце, мороз и белизна такая, что глазам больно. Хорошо, однако, жить на этом изумительно прекрасном свете. Особенно, когда вместе с тобой под одной крышей живет такой покладистый домовой, которому можно пообещать на ужин овцу, а подсунуть курицу да еще при этом и разделить с ним праздничную трапезу.

Чора тоже вылез на солнечный свет из уазагдона, старый бобыль. Щурит и без того узкие глаза, поглаживает короткой ручкой круглый живот. Облизнешься сегодня, дорогой родственничек: не придется тебе попробовать куриного стегнышка, ибо на ужин к бастыхицау никто из родственников не приглашается. Вот и рад бы пригласить, да нельзя, обычай запрещает. Даже Сона сегодня не придет в гости, потому что она теперь отрезанный ломоть – из чужой семьи.

С этими отрадными мыслями Данел вошел в курятник, сделал кинжалом в земле небольшое углубление, поймал хохлатую курицу, перерезал ей горло и подержал над ямкой, пока не вытекла вся кровь. Затем, прикрыв ямку корытом, – чтобы не сожрали (упаси бог!) жертвенную кровь собаки или кошки, понес курицу хозяйке.

Та ощипала курицу, вынула из нее внутренности и вместе с перьями отнесла их в ту же ямку, после чего последнюю засыпали, землей и утрамбовали.

Неизвестно, как у домового, но у Данела текли слюнки, когда вечером он покидал на время дом, чтобы дать возможность «хозяину сакли» понюхать поставленную на фынг сваренную курицу и тем самым убедиться в порядочности своих подопечных. Как же он был потрясен, а вместе с ним и все члены его немалой семьи, когда, возвратись через полчаса в хадзар, увидел на столе лишь половину курицы.

– Великий боже! – схватилась руками за горло не на шутку перепуганная Даки. – Что же теперь будет с нами?!

В ее голосе было, столько отчаяния, что детвора тотчас ударилась в плач и даже мужественный глава семьи не удержался от тяжелого вздоха: плохая примета.

– Странно, – сказал он, с опаской подходя к столу и не досчитывая на нем вместе с половинкой курицы одной пышки, а заодно приличного количества араки в бутылке. Понюхал стакан, от него шел знакомый кисловатый запах.

– Странно... – повторил Данел, – бастыхицау никогда не кушает... Однако не горюй, не 'фсин, и вы перестаньте реветь. Тут что–то не так.

– Вот то–то и оно–то, – еще сильнее побледнела Даки. – Это все к несчастью. Быть беде в нашей сакле.

В это время кто–то завозился под нарами.

– Какой–то кислятины ты нагнал на этот раз, Данел, а не раки, – донесся оттуда знакомый голос.

– Ай! – вскрикнула Даки и с неожиданной для своих лет резвостью метнулась в соседнюю комнату. Дочери с визгом и воплями бросились вслед за матерью. Лишь отец остался возле стола, в страхе опустив голову, чтобы не увидеть бастыхицау. В следующую минуту под нарами послышалось сопенье, и из–под них задом наперед вылез Чора. В руке у него зажата куриная кость, в узких глазах зажаты искорки смеха.

– Вкусная у тебя, Данел, курица, – сказал Чора, утирая рукавом бешмета лоснящиеся от жира губы. – Еле-еле отобрал у домового – такой жадный.

Данел хотел рассердиться на старого шутника, но вид обглоданной ножки жертвенной курицы рассмешил его.

– Наша хозяйка! – крикнул он в соседнюю комнату. – Иди скорее сюда, пока бастыхицау не доел остальное.

– Не верь Е М У, наш мужчина, – донесся ответный голос Даки. – Это домовой превратился в нашего дядюшку.

Потом, когда страх прошел и все уселись за праздничный стол, Даки, разделив остатки курицы между членами семьи, сказала чудаку-родственнику с шутливой издевкой:

– Прости, наш брат, но твою долю утащил бастыхицау. Вот закуси, если хочешь, фасолью, вчера осталась от ужина.

Чора поскреб куцыми пальцами редкую, в колечках бороду.

– Ты права, наша сестра, – вздохнул он, вставая из–за фынга. – Пойду поищу, не осталось ли чего после этого обжоры.

– Куда ты, Чора? – крикнул ему вслед Данел. – Я тебе отломлю кусочек от гузна.

Но Чора даже не оглянулся.

Через минуту он вернулся, в руках у него аппетитно желтел зажаренный целиком индюк.

– Ма хадзар! – воскликнула пораженная Даки. – Где ты взял такую жирную индюшку?

Узкие глаза Чора совсем сомкнулись от смеха:

– Видишь ли, Даки, мой домовой любит сам приносить мне жертвы.

Данел только головой покрутил, он видел утром, как его квартирант провожал из уазагдона какую–то хорошо одетую старуху – к воскресшему из мертвых до сих пор приходили люди узнавать о здоровье своих близких в потустороннем мире.

– Знаете что, – сказал хозяин дома после некоторого раздумья, – а не позвать ли нам в гости Сона с ее мужем? Если уж так получилось... – добавил он, взглянув искоса на узкоглазого нарушителя многовековой традиции.

– Это бастыхицау говорит твоими устами, – закивал круглой толовой Чора.

Семейный пир был в самом разгаре, когда за окном послышались возмущенные крики. Как усидишь за столом, если на улице происходит неизвестно что? Все выскочили из сакли.