Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

– Ты ему другой отдай, новый, – невозмутимо ответил Чора, принимая подарок.

Степан с трудом сдерживал рвущийся из груди хохот. Ай да сметливая башка! Берегись теперь, хуторяне: всех разорит находчивый покойник!

* * *

– Чора вернулся из Страны мертвых!

– Он видел там Данелова брата Или!

– Старый Гици жаловался ему на свою невестку, что она устроила ему плохие поминки. Он ходит там голодный и плачет.

Слухи, один невероятнее другого, полетели по хутору из конца в конец и за его пределы. Еще виновник, породивший эти слухи, мирно почивал на камышовой подстилке в Данеловом уазагдоне после обильных возлияний в честь благополучного возвращения с того света, а на нихасе – небольшом холме за хутором, где сходятся поговорить о насущных делах мужчины, – уже царило оживление. Седобородые старики с костылями в сморщенных руках, мужчины среднего возраста и даже молодые неженатые парни, сбившись в круг, темпераментно обсуждали небывалое происшествие. Говорили в основном бородачи. Пожилые мужчины им поддакивали, а юнцы, открыв рот, благоговейно слушали очередной хабар ^[38] и втайне гордились тем, что их сегодня не прогоняют с хуторского форума.

– Идет! Идет! – раздался звонкий голос посыльного Осы, знакомого нам еще по кувду на празднике Хорыуацилла, где он исполнял обязанности виночерпия.

Женщины, сгрудившиеся неподалеку от холма (на нихас им даже в подобных случаях нет доступа), ахнули на всякий случай. Старики словно одновременно в рот воды набрали, облокотившись на длинные палки, вперили обесцвеченные временем глаза в приближающегося земляка, который впервые за всю историю хутора – да что хутора! всех равнинных осетинских поселений – побывал в Стране мертвых и вернулся домой. Правда, Осман Фидаров (так ему уже больше лет, чем звезд на небе) помнит похожий случай, имевший место в одном горном ауле, но это было так давно, что и сам Осман сомневается: может, сказку перепутал с былью?

– А ведь и вправду – Чора! Лопни мои глаза – он! – не удержался от возгласа Асланбег Караев и толкнул рядом сидящего Дудара Плиева – Вчера мы с тобой его тело мыли, а он, гляди – живой. Уй-юй! Пропали поминки...

Старый Михел Габуев замахнулся было вишневым посохом на нарушителя общественного порядка, но последние слова Асланбега оказались столь неожиданными, что его гневный жест тотчас – затерялся во всеобщем движений и дружном хохоте.

– Ой, уморил проклятый, умереть бы мне за него! – вырывались из этого хохота отдельные выкрики. – «Пропали, ха-ха-ха! говорит, поминки...»

– Человек, значит, хрен с ним, ему бы пожрать только. Ой, умру!

Никогда еще так не смеялись на нихасе, как в то весеннее солнечное утро. Омытая грозовым дождем степь сверкала каплями на зеленой траве и, казалось, тоже смеялась столь счастливому исходу. В голубом, чистом, как взгляд любимой, небе, ласково улыбалось солнце.

– Всегда будьте такими, да хранит вас бог! – крикнул Чора, приближаясь к холму.

– И ты будь весел, Чора, да прожить тебе еще сто лет без болезней! – крикнул ему в ответ Фили Караев, выходя навстречу и раскрывая объятия. – Нет, живи, пожалуй, не сто лет, а сто сорок девять. Ай, какой молодец!

– Почему не ровно сто пятьдесят? – удивился Чора.

– А что: неужели мало? Вот жадный какой, – рассмеялся Фили, и за ним засмеялись все остальные.

– Переводи мне, пожалуйста, – шепнул Степан Данелу, подходя вместе с ним вслед за героем дня к мужскому сборищу:

– Тихо, мужчины! Эй, вы там! Перестаньте кудахтать! – повернулся Фили к стоящим в стороне представительницам самого слабого и любопытного пола. – Говорить будет всеми уважаемый и мудрый Осман Фидаров, – он поклонился сгорбленному старичку с большим орлиным носом на сморщенном, словно моченое яблоко, лице и длинной, до пояса, белой бородой, почтительно приложил ладонь к сердцу.

– Чора, сын мой, – обратился древний старец к виновнику торжества, – тебя, наверно, плохо угощали слуги Барастыра, что ты так быстро вернулся оттуда?

Окружающие уважительно захихикали, отдавая дань шутке мудрого старца.

– Нет, дада, – лукаво прищурился Чора, – угощали меня хорошо. Райские девушки прямо насильно запихивали мне в рот куски жареной баранины, а такого хомыса, как подавали в уазагдоне Барастыра, даже на обеде у Тимоша Чайгозты не было.

Все так и покатились со смеху. Не в бровь, а в глаз заехал Чора хуторскому богачу Тимошу. У всех еще свежо в памяти, как он, собирая людей на зиу, обещал накормить до отвала бараниной, а когда с работами в поле было покончено, отделался от гостей старой, жесткой, как подошва чувяка, говядиной и вареным тестом из овсяной муки.

А Чора продолжал:

– Очень сладка дзыкка на чужом пиру, а свой кукурузная мамалыга дома все равно слаще.

– Ты так много ел и пил в гостях у Владыки теней, что, наверное, не успел там как следует осмотреться? – снова сострил белобородый дада.

– Ты прав, о мудрый, как сами горы, которые мы видим отсюда в ясный день, – почтительно потупился объедавшийся бараниной на райском кувде. – Я ел так, как не ел даже Асланбег на чужих поминках. Зубы мои до сих пор забиты мясом, и в брюхе пучит от райского квасу. Но несмотря на это, я много успел увидеть. Очень много! – повторил Чора многозначительно и начал рассказывать любознательным слушателям свою потустороннюю одиссею.

Оказывается, после того, как грозный Уацилла сразил его огненной стрелой, к нему подъехал на трехногом скакуне сам Уастырджи. Очень большой – вон до того орла, что кружит под облаком, шапкой достанет. Во что одет? В черкеску, конечно. И кинжал на нем – подлиннее, чем у Микала, из молнии выкованный. Увидев лежащего Чора, свистнул своей собаке величиной с моздокский собор, если не больше, сказал: «Принеси». Собака схватила Чора за шиворот, как подбитую перепелку, поднесла к хозяину. Тот взял в руки, покачал головой: «Ай-яй, какого джигита вместо оленя подстрелил этот растяпа Уацилла».

– Так и сказал: «растяпа»? – ужаснулись слушатели.

– Так и сказал, – вздохнул Чора – Они там между собой и не такое говорят. Уж я наслушался, дай боже. Это все равно, как у нас алдары да баделята. Думаешь, у них сплошное благородство, а на самом деле – тьфу! – да и только.

– Да ты дальше рассказывай, про алдаров мы и сами знаем! – крикнул Коста Татаров, многодетный бедняк.

– Дальше? Пожалуйста. Повертел Уастырджи в руках ненужную находку, хотел снова на дорогу бросить, да передумал, сунул в переметную суму: все равно едет в сторону владения Барастыра, глядишь, тот за привезенную душу араки поднесет, горячим фыдчином ^[39] угостит.

– Ну и какой он, Барастыр?

– Уй-юй! – Чора скорчил такую рожу, что у слушателей захолонуло в груди, – страшный такой, что и во сне увидеть не дай бог: глаза – колеса в арбе, а голос как колокол в Успенском соборе: «Гу-у-у...»

Поманил меня пальцем, спрашивает: «Обижал бедных при жизни? Брал у них за один таск ^[40] кукурузы три таска?» «Нет, говорю, не обижал. У меня и кукурузы–то своей никогда не водилось. Об этом ты спросишь у Тимоша, когда он придет к тебе, да продлит бог дни его жизни».

Снова над нихасом грохнул хохот.

– Врешь, старый индюк! – не выдержал бледный от гнева Тимош и плюнул себе под ноги.

– Сходи сам туда, выброшенный из–под индюшиного хвоста, и проверь мои слова, – спокойно парировал Чора выпад Тимоша, а все остальные снова зашлись от смеха.

– Не мешайте человеку рассказывать! Продолжай, Чора!

– Продолжать? Пожалуйста.

После учиненного ему в канцелярии Барастыра допроса Чора был отправлен в рай. Вывел его на дорогу Аминон-привратник и сказал: «Дешево отделался, браток. Тут в прошлом году один из вашего хутора, забыл, как его зовут, помню, что косил на один глаз, да ты его увидишь, когда через ад проходить будешь, так он целый час в ногах у Владыки валялся, рыдал, рвал на себе волосы, клялся, что он не один убивал своего работника-ногайца, что ему помогал...

– Ну, что ты тянешь, Чора? – перебил рассказчика Аксан Каргинов, сосед умершего косоглазого Вано Бедиева. – Про каких–то грязных ногайцев нам рассказываешь. Ты лучше расскажи, что в раю видел.

«Ага! Значит, я не ошибся: это Аксан бросил труп ногайца в Куру», – подумал Чора, принимаясь за очередную импровизацию.

– Что в раю видел? Слушайте...

Оказывается, дорога в этот обетованный уголок проходит через всю территорию ада. Ох, и страшное место! Все хуторяне, конечно, помнят Еленку Алкацеву. Так вот эта женщина жарит круглосуточно на сковороде камни и сама же их глотает – прямо с пылу. Из ушей у нее дым валит, а из ноздрей пар свищет, как у паровоза, что в Прохладной по железной дороге бегает. Увидела Чора, расплакалась. «Скажи, говорит, – моему Бехо, пусть зарежет бычка и справит, по мне поминки. И тебя пусть позовет обязательно».

– Пусть Михел справляет поминки по этой сучке, – прервал рассказчика угрюмый бас длинного и сутулого, как чабанская ярлыга, вдовца Бехо. – Меня кормила одним квасом, а ему дзыкка не жалела, подавиться б ей этими камнями. Бычка ей захотелось. А не хотела бы она вместо бычка... – Бехо назвал такое животное, что люди едва не умерли со смеху.

«Зря старался: у этого человека не пообедаешь», – подосадовал о своем промахе Чора, а язык его между тем уже описывал следующую картину из загробного мира. Видел он по дороге, в рай мужчин, таскающих на высоченную гору из глубоченной пропасти тяжеленные камни – в каждом по нескольку пудов. Положит, бедняга, на вершину, сотрет со лба пот, а камень тем временем – фьють! – покатился опять на дно пропасти. Эти несчастные наказаны богом за то, что при жизни присваивали себе чужие участки земли. Насмотрелся и на женщин, сливающих в бездонный котел молоко. Вот что значит скаредничать в свое время и не подавать беднякам милостыни. Но жалче всех выглядит среди несчастных старый Алыки, отец Тимоша Чайгозты. Он запряжен в арбу с одним колесом, и лохматый черт возит на нем солому к очагу, на котором поджаривают грешников. Черт поминутно бьет его тяжелой палкой и обзывает обидными кличками.

– Чтоб у тебя выскочил глаз! Ты не мог видеть моего отца в аду – он праведный человек, и никто не устроил таких богатых поминок по своим умершим, как я, – взорвался снова Тимош. Но на него зашикали, оттеснили в сторону: «Не мешай слушать».

– Знаем, какой он был праведник: житья никому не давал, молчи уж, – бросил реплику Бехо Алкацев.

Тимош, словно ужаленный, повернулся к новому противнику.

– Ты, согбенный грузом собственной зависти, – прохрипел он, задыхаясь от злости, – не тебе ли мой отец насыпал меру овса, когда твоя семья пухла от голода?

– За эту меру я отработал твоему отцу без всякой меры, положили бы ему этот овес в арбу, на которой он возит солому в Стране мертвых.

– Довольно, покарал бы тебя бог! – вскричал Тимош, хватаясь за кинжал. – Воистину сказано: хочешь заиметь врага, дай ему в долг.

– А ты не затыкай мне рот, – разогнул насколько можно сутулую спину и без того мало говорящий вдовец. – И не шипи, как гусак на собаку. У гусака длинная шея, да у собаки острые зубы – перекусить может.

Над нихасом заклубились черные тучи скандала. В налетевшем вихре страстей запахло кровью. Вот сейчас сверкнет молния выхваченного из ножей кинжала и...

Степан окинул глазами хуторское сборище. Оно заметно разделилось на две половины: одна побольше, другая поменьше. В одной – черкески из грубого сукна и чувяки из сыромятной кожи, в другой – черкески из добротного материала и местыта ^[41] из персидского сафьяна. В одном – Бехо, Данел, Чора и им подобные бедняки, в другом – Тимош, Аксан, Михел и прочие зажиточные хуторяне. Лишь некоторое время колебался середняк Яков Хабалонов, не зная, в какую податься сторону, но и он в конце концов занял свое место – возле Тимоша Чайгозты: во-первых, он, хоть и дальний, но все же родственник, а во-вторых, с ним сам пиевский старшина за руку здоровается и у него восемь пар рабочих быков во дворе.

– Дармоеды! – неслось из одной группы.

– Бездельники! – отвечала другая группа.

Степан почувствовал толчок локтем.

– Уходи, ма халар, отсюда, – шепнул ему Данел. – Скажи нашей жене, пусть готовит побольше курдючного жира – раны смазывать. Тут сейчас такая начнется драка...

И она бы неминуемо началась, если бы не Осман Фидаров. Видя, что страсти накалились до предела и что вслед за обоюдными оскорблениями вот-вот пойдут в ход кинжалы, мудрый старец поднял руку.

– Братья! – сказал он ласково и властно. – Когда в руках хозяйки столкнутся чаши, от них остаются черепки, когда же столкнутся между собой мужчины, от них, кроме черепков, остается еще и горе их близким. Будем благоразумны, братья, и да не прольется кровь. Не попрекайте друг друга долей, отпущенной каждому из нас всемогущим и всеобъемлющим. Сколько пошлет он счастья человеку, столько и будет. Одному он даст красавицу-жену, но обойдет его здоровьем, другому даст богатство и знатное имя, но не даст ему красоты и удали. Не ропщите на бога, дети мои.

«Хитрая лиса: свалил все на бога», – подумал Степан, слушая переводимую Данелом речь старика и поражаясь его мудрости и власти над людьми. Сколько ему лет? Наверное, более ста, если он хорошо помнит события 1812 года, когда Наполеон шел войной на Россию. Недаром говорят про него в шутку, что–де когда строили небосвод, дада Фидаров кирпичи подавил – такой он старый.

– Мы дети смелого, но маленького народа, – продолжал между тем старейшина. – Нам нельзя ссориться. Снимите руки свои с кинжалов и подайте друг другу. Не забывайте, что приближается время каукувда ^[42]. Пора покупать быка для принесения в жертву всевышнему. И да будет мир с вами.

Вот так миротворец! Не повышая голоса, в одну минуту навел на нихасе мир и порядок. Хуторяне разгладили на лицах гневные складки, кое–кто заулыбался, предвкушая обильное угощение на предстоящем празднике. Скандал потух, как сырые кизяки в печке. Отныне все внимание мужчин сосредоточилось на подготовке к приближающемуся празднику. Забыта ссора, забыт Чора с его похождениями на том свете – взрослые, как и дети, не долго увлекаются одной игрушкой.

Обиженный такой резкой переменой в настроении земляков, Чора молча побрел с холма.

– Куда же ты, Чора? – крикнул ему вслед Аксан Каргинов. – Ты еще ничего не рассказал про рай. Кого видел там? Моего отца видел? Как он там? Что делает? Не передавал ли чего?

Чора насупился:

– Кто хочет узнать, как живут его покойники, тот знает, где стоит моя сакля. Прощайте!

«А старик–то играет в человеческой комедии не последнюю роль», – подумал с улыбкой Степан, догоняя его, а вслух сказал:

– Чора, а моего деда ты, случаем, не встретил в раю?

– Нет, не встретил, – Чора повел на него блестящим плутоватым глазом. – Твой дед живет в русском раю, а я в осетинском был.

* * *

Как–то так получилось, что, возвращаясь с нихаса, Аксан Картинов и Микал Чайгозты оказались рядом.

– Жалко твоего деда, – вздохнул Аксан, коренастый, широкоплечий, заросший до самых глаз черной бородой мужчина. – Несладко живется бедняге на том свете.

Микал, высокого роста, стройный молодой красавец с черными, как ночь, глазами, недобро нахмурил брови, резко бросил в ответ:

– Тебе–то что за печаль? Бродячая собака подняла ногу у ворот нашего дома, а ты рад позубоскалить.

– Да побьет меня Уацилла кизиловой палкой, я не хотел тебя обидеть, Микал. Я только хотел сказать, что если твой дедушка и на самом деле возит на том свете солому, то не следовало об этом говорить во всеуслышание.

– Проклятый бродяга плюнул мне в шапку. Он об этом еще пожалеет, лучше б ему не родиться совсем, – процедил сквозь зубы Микал и так сжал серебро кинжала, что побелели на руке костяшки пальцев. – Я ему проломлю голову такой же палкой, какую он видел в руках у черта в Стране мертвых.

– Не зайдешь ли на минутку в мой дом? – предложил Аксан.

Микал удивленно взглянул на волосатого спутника и молча свернул за ним к его большому под красной черепицей дому.

У Чора весь день не было отбоя от посетителей. Каждому хотелось как можно подробнее расспросить его о своих покойниках. Особенно любопытны были женщины. Они шли поодиночке и целыми делегациями, и после состоявшейся аудиенции оставались под нарами Чора их визитные карточки в виде кружочка масла, сыра или вареной курицы.

Слава Чора росла, как снежный ком в оттепель. К концу дня к нему уже начали приезжать из соседних хуторов. Везли в подарок лепешки, мясо, яйца. Воскресший из мертвых не смущался тем обстоятельством, что многие его клиенты были ему совсем незнакомы, он врал так красноречиво и вдохновенно, передавая такие захватывающие подробности из потусторонней жизни их родственников, что благодарные визитеры к концу беседы чувствовали даже некоторую неловкость из–за того, что мало привезли подарков этому святому человеку. Еще вчера нищий, сегодня к вечеру Чора стал богачом. Весь кабиц под нарами заставлен всевозможными закусками, а на самих нарах – лежат рубахи, отрез сукна и новые дзабырта. Если так пойдет и дальше, то он станет богаче Аксана Каргипова и даже Тимоша Чайгозты.

Улучив свободную минуту между беседами, он вынул из газыря голубенькие сережки, подбросил их на ладони.

– Зачем теперь, Чора, продавать золотые серьги, а? – обратился он сам к себе и засмеялся от удовольствия. – Скоро я совсем разбогатею. Новую саклю построю. Сошью черкеску, сапоги с ремешками. Возьму жену молодую, красивую. Тогда ей серьги подарю.

Он так размечтался о будущей семейной жизни, о красавице-жене и хорошеньких круглощеких детишках, что не сразу заметил еще одного вошедшего в саклю клиента.

– Да будешь ты здоров, Чора!

Ладонь Чора захлопнулась, словно морская раковина с жемчужиной внутри в момент опасности.

– И ты будь здоров, Аксан! – ответил хозяин сакли, торопливо пересыпая содержимое кулака в газырь и водворяя последний на прежнее место.

– Для кровника заряд отмерил, что ли? – ухмыльнулся гость.

– У меня нет кровников да и ружья тоже. Огниво в газыре ношу: кремень и трут. Садись, пожалуйста, аракой угощать тебя буду.

– Спасибо, Чора. Ты всегда был добрым человеком. Что я у тебя спросить хочу... Давеча на нихасе я тебя перебил, когда ты про Вано рассказывал, а домой пришел – вспомнил и сказал себе: «Чтоб тебя, Аксан, о стенку ударило, зачем не дал рассказать про то, как Вано своего ногайца убил?»

– Он не один убивал.

– А с кем же? – поднял широкие брови Аксан.

– В моем хлеву давно уже не слышался овечий голос, а у тебя в этом году, говорят, хороший приплод.

– Воллахи! Твой хлев услышит бараний голос, не будь я Аксан Каргинов. Так с кем же убивал своего работника Вано?

– С тобой, Аксан.

– Со мной? – брови на лбу Аксан а передернулись и сползлись к переносью. – Ты, наверно, ослышался, Чора?

– Да нет, Аксан, я не ослышался. Вано даже рассказывал, как вы с ним вместе бросили убитого в Куру...

– Тсс... – Аксан приложил палец к усам, выразительно посмотрел в сторону открытого окна. – Еще кто–нибудь услышит – подумает: правда. Старый Вано наболтал там тебе сдуру – он уже последнее время какой–то ненормальный ходил а я ни за что ни про что пострадать могу. Ты знаешь, Чора, я и сам хотел тебе подарить барашка. Еще зимой хотел, да все было некогда. Думал: у меня много барашков, а у Чора ни одного нету – надо дать ему барашка. Пойдем ко мне, выберешь, какой тебе понравится. Из мяса шашлык зажаришь, а из шкуры шапку сошьешь, а то старая уже на облезлую собаку похожа. Так пойдем?

– Спасибо, Аксан, да зачтутся тебе твои добрые дела перед всевышним. Пойдем.

Ах, какие хорошие барашки в кошаре Аксана! Все – крупные, жирные, блестящие. Из такого курпея шапку сшить – любая красавица увидит – полюбит сразу.

– Вот этого, Аксан, – указал пальцем Чора на одного баранчика. – Нет, лучше вон того. Хотя подожди... я снова этого хочу. Дай мне какую–нибудь веревку, я его в свой хлев отведу.

– Зачем сейчас? – засмеялся Аксан. – Потом заберешь, он никуда не денется. А мы с тобой сейчас веселиться будем. Пойдем в уазагдон.

«Какой добрый, оказывается, Аксан, – подумал Чора, – наверно, я тогда на Куре его с кем–то спутал».

Между тем хозяин подвел гостя к порогу своего жилища. Но вдруг остановился, хлопнул себя ладонью по лбу.

– Эх, была-не была! Гулять так гулять. Эй, Джаным!

Из пристройки вышел работник Аксана, худой, обритый наголо ногаец в рваной ситцевой рубахе с зашитым воротом и широченных, тоже ситцевых штанах, из которых босые ноги его, кривые и тонкие, торчали, словно фикусы из опрокинутых вверх дном кадок.

– Чего надо, хозяин?

– Запряги Ястреба в бричку! В Пиево к Мате Губжокову поедем в ресторацию, – пояснил Аксан удивленному своему гостю. – Гулять так гулять... – и весело выругался на русский манер.

Живут же люди! Чора покачивался в легкой бричке, смотрел пьяными глазами на усыпанное звездами небо и блаженно, улыбался. Есть же счастливцы на свете, которые могут себе позволять каждый день бывать в такой роскошной сакле, как у Мате Губжокова. Вот это сакля так сакля, дай бог здоровья ее хозяину – хороший человек! Как угощал, как любезно кланялся, какие горячие слова говорил! Ре-сто-ра-ция называется. Ночью светло в ней, как днем – кругом на стенах лампы горят. И посередке – лампа большая-большая. Ах, как красиво! По всей сакле от стены до стены фынги на длинных ножках стоят – столами называются. А уж на этих фынгах чего только нет: и душистый, горячий от огня и перца чанах ^[43] в горшочках, и сочный фыдчин на подносе, весь жиром пропитан, и какие–то мясные лепешки – котлетами называются. Их ешь и боишься вместе с ними собственный язык проглотить. Но самое лучшее – это русская арака в бутылках: чистая, как слеза, и хмельная, как ласка красавицы.

Чора утробно икнул и снова засмеялся про себя от приятного воспоминания.

Девки–то, девки какие прислуживали им с Аксаном во время ужина! Красоты немыслимой. Цэ, цэ... что ни говори, а русские бабы тоже красивы, черт их возьми. Как она, шельма, – вот та, что с синими глазами – улыбалась ему, Чора: «Коньячку, сударь, не желаете-с? А вот, пожалуйста, скушайте котлетку». Ох, чтоб тебя бог покарал! Самое бы тебя съесть вместо котлетки. Даром что за шестой десяток перевалило.

Сзади раздался цокот копыт. Чора с трудом повернул тяжелую от вина голову – какой–то всадник нагонял бричку.

– Эй, Аксан! – толкнул в бок похрапывающего спутника Чора, – кто–то скачет за нами.

– А? Что? – встрепенулся спросонья хозяин брички и снова повалился на мягкое сиденье. – Ну и пусть скачет, мне какое дело. Степь – широкая, проехать места хватит.

Глава седьмая

Шумно сегодня вечером на пустыре возле хаты бабки Бабаевой. Даже старики не выдерживают соблазна, подходят посмотреть, как веселится молодежь. Далеко по хутору, разносится осетинская гармоника, и звезды, кажется, тоже заслушались виртуозной игрой Дзерассы, изумленно пялят глаза на окутанную тьмой землю.

Степан пришел к игрищу, когда там уже приготовились к симду. Торжественно-плавно заиграла гармоника. Парии и девушки, взяв друг друга под руки, заходили по кругу то в одну, то в другую сторону. При этом парни пели песню. Но почему Микала не видно? У кого это он так засиделся в гостях, что даже симд пропустил? Степан вспомнил первую встречу с сыном богача Тимоша Чайгозты. Он принес в мастерскую чинить сапоги и сказал ему без всяких обиняков: «Будешь часто глядеть на хозяйскую дочку – голову оторву, а тыкву приставлю, понял?»

Что ж тут не понять? Остроумный парень, ничего не скажешь. Степан тогда отделался шуткой, а про себя подумал: «Вот, Степан Андреевич, твой соперник и классовый враг». Интересно, где он все–таки задержался?

Зато Сона здесь. На ней голубое шелковое платье с длинными подрукавниками и сплошным разрезом спереди, обнажающим розовый атлас нижней юбки. Ах, как ладно облегает ее гибкую фигуру это доставшееся от покойной бабушки платье! Как идет к ее матовому лицу стыдливый румянец, вызванный обрядовой песней партнеров. Какими волшебными огнями переливается разноцветный бисер на бархатной шапочке, покрытой легким, как дым в морозный день, кисейным покрывалом. Что за чудо ее опущенные ресницы, длинные, густые, изогнутые, как турецкие ятаганы. Так и царапнули они, словно острые когти, по Степанову сердцу. Захотелось тоже в круг. Ведь только во время этого массового танца можно прикоснуться к любимой, ощутить под рукой тепло и трепет ее юного тела.

Закончился симд. Началась лезгинка. Залилась, застонала певучая гармоника в руках лучшей гармонистки хутора Дзерассы. Удар бубна рассыпался трелью серебряных бубенцов и взвился в звездное небо.

– Ас-са!

Как на крыльях влетел в круг Дудар Плиев. Обтянутые блестящими сапогами икры замелькали, словно спицы в колесе арбы, когда она несется под гору. Кого он пригласит на танец? Ну, конечно же, красавицу Надеж. Хорошо пляшут Надеж с Дударом. Давно уже сплясались. Ни для кого не секрет, что свадьба в этом году для них дело давно решенное.

Первой остановилась Надеж, сделала несколько шагов назад и наклонила голову. Дудар щелкнул задниками сапог, приложил правую руку к папахе, повернулся к хлопающей в ладоши публике – поблагодарил за ладу.

А уже в круг выходит новая пара плясунов. Верткий, как вьюн, Асланбег, оскалив зубы под узенькой щеточкой усов, выделывает такие коленца вокруг своей подруги, что окружающие то и дело издают одобрительные возгласы.

Ох, и удалой народ, что там ни говори!

Степан вместе со всеми отбивает в такт пляске ладу, а сам поглядывает на Сона: кто будет удостоен чести плясать с нею? Микал? Ну, конечно же, он. И когда успел появиться? Словно с неба свалился. Стоит подбоченясь и пылающим взглядом сжигает приготовившуюся к пляске Сона.

Хороша осетинка, очень хороша! В каком волшебном роднике умывала свое лицо, что оно так нежно, свежо, прекрасно? Повела сияющими глазами округ, словно царица с трона. Заметив Степана, гордо вскинула округлый подбородок: «Будешь знать, как казачку целовать!» и пошла-поплыла впереди плящущего на носках сапог Микала.

– Ас-са!

– Хорз асир!

Словно раскаленным шилом ткнули сапожнику в сердце. Ах ты, беда мужская, красота девичья! Откуда взялась-свалилась на молодецкую голову?

Незаметно вытиснулся из освещенного круга в черноту ночи, побрел по хутору. У колодца остановился, достал кисет, свернул цигарку, едким дымом попытался одурманить злодейку-ревность.

Легко плясать с Микалом: орлом носится вокруг – поспевай только увертываться. Наряден и статен сын Тимоша Чайгозты, а вот не лежит к нему душа. Красивы узоры на тело змеи, а любоваться ими не хочется.

Не чувствуя под собою ног, скользит Сона по кругу. Руки, как лебединые крылья, изгибаются плавно. Глаза опущены долу. На губах играет злорадная улыбка: «Так ли пляшет твоя противная Ольга?» Краем глаза повела в сторону, где стоит русский «изменник», и в груди словно льдинка покатилась – нет его! Ушел. Сразу расхотелось плясать. Отяжелели ноги. Наверное, вместо кожаных подошв прибил к туфлям сапожник свинцовые. Остановилась как–то вдруг, не дав партнеру выполнить все движения, припасенные для зрителей. Над площадкой прокатился смешок. Кто–то язвительно крикнул:

– Фатима! Спляши вместо Сона. Пускай Микал ноги разомнет.

Хоть сквозь землю провалиться от стыда Микалу. Опозорила нищенка на весь хутор. Скрипнул зубами, нахлобучил папаху на самые глаза, выскочил из круга: «Это все тот проклятый русский, пропасть бы ему, из–за него ушла». Ну, так и есть! Вон мелькает в красноватом отсвете горящей лучины ее голубое платье – домой направилась.

Микал, сдерживая себя, чтобы не привлечь внимания насмешников, зашел за саклю бабки Бабаевой и только тогда побежал по кривой улочке в обход ушедшей обидчицы. Он встретил ее недалеко от колодца. Задыхаясь от бешенства, прохрипел:

– Клянусь богом, Сона, ты опозорила меня! Почему бросила посредине танца?

– Пропусти меня, Микал, я очень устала и хочу спать, – ответила Сона, пытаясь обойти живое препятствие, но Микал снова преградил ей путь.

– Сона... – голос его сделался мягче. – Скажи мне, Сона, почему ты меня не любишь? Может быть, у меня глаз кривой или на спине горб вырос? Знаешь, сколько у моей матери нарядов для тебя?

– Пусть прибережет их для дочки пиевского старшины.

– Нужна она мне больно. Я никого не хочу, кроме тебя. Скажи мне... – с этими словами Микал сделал попытку приблизиться к девушке и взять ее за руку.

– Не подходи! – крикнула Сона. – Ты забыл обычай наших предков. Пропусти меня. Что скажут люди, если увидят нас?

– Плевать мне на обычаи и на людей! – голос Микала снова стал наполняться бешенством. – Я люблю тебя и никому не уступлю, клянусь звездами и тем, кто сотворил их!

– Сейчас не время говорить об этом. Пусти же...

– А-ааа... знаю, – процедил сквозь зубы Микал. – Ты любишь русского, да? Этого бугая, которого я скоро запрягу вместе с нашим быком в плуг и буду пахать свою землю. Что ты нашла хорошего в нем, бродяге без роду и племени?

– Пропусти меня, я хочу спать.

– Ау! Спать! Ты спешишь улечься рядом со своим любовником. Все знают, что дочь Данела...

Звонкая пощечина прервала поток оскорбительных слов.

– Подлец! Чтоб распух твой язык и заткнул тебе глотку!

– Прежде я тебе заткну, гулящая баба! – прорычал отвергнутый поклонник и, схватив Сона, потащил в ближайший закоулок.

Чья–то твердая рука легла на его плечо:

– А ну, парень, не балуй.

Микал повернул голову на ненавистный голос, выпустил из рук пленницу.

– Русская собака! Ты хочешь уйти к своим мертвым? – с этими словами Микал выдернул из ножен кинжал.

– Не много чести для джигита – убить безоружного, – нервно рассмеялся в лицо противнику Степан, в то же время цепко следя за каждым его движением.

– Воллахи! – Микал в бешенстве кольнул себя кинжалом в левую руку (вытащенный кинжал должен «напиться» крови, чужой или своей) и отбросив его в сторону, пошел на соперника. – Я и без него напьюсь твоей крови.

Кто знает, как бы развернулись события, если бы в них не вмешалась Сона. Сдернув с головы покрывало, она молча взмахнула им перед глазами соперников и положила на землю. Словно невидимую стену воздвигла между ними.

Как же должны быть могущественны горские законы, чтобы одним легким движением слабой девичьей руки предотвратить драку, а может быть, и убийство. Только что осквернив в безумном порыве один из этих законов, запрещающий посягать на девичью честь, горец с готовностью склоняет голову перед другим, требующим безоговорочного подчинения этой же носительнице упоминаемой чести.

– Молись за Сона повезло тебе, – бросил сквозь зубы усмиренный женским покрывалом молодой джигит, поднимая кинжал и с лязгом забрасывая его в серебряные ножны. – Но помни: наши тропинки сойдутся в узком месте – тогда пощады не жди.