Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Степан отпустил жену, а сердце заныло у него дурным предчувствием. В тот же день прискакал в город Данел. Нашел зятя возле неведовской просорушки:

– Ради бога, ради твоих мертвых, поезжай скорее к ней, твоя дочь умирает!

У Степана оборвалось что–то внутри. В голове зашумело от прихлынувшей крови. Не спрашивая о подробностях, бросился в дом к хозяину, попросил верховую лошадь. Потом уже в дороге спросил тестя, почему не привез с собой больную девочку.

– Нельзя везти, плохая совсем. Мишурат сказала, очень сильная порча.

– В больницу ее надо, к врачу, – затосковал отец, настегивая плеткой коня.

Данел пожал плечами:

– Что врач сделает от порчи? Если Мишурат не поможет, никто не поможет.

Тем временем старая знахарка проводила повторный сеанс лечения своей трехмесячной пациентке, у которой уже посинело личико и от слабости пропал голос.

Вид у старухи ужасный. Она закатила под лоб глаза и вся дрожит, словно в приступе лихорадки. Огромные серьги в ее оттянутых едва не до плеч ушах тоже дрожат. Толстые губы что–то бормочут, тяжелые руки бессильно опущены вдоль массивного туловища. Ей, по-видимому, очень трудно бороться с нечистой силой, вселившейся в это хрупкое существо. Она корчится, кряхтит, обливается жарким потом. Вдруг лекарка резким движением хватает со стола нож и быстро-быстро машет им вначале перед тусклым взором больного ребенка, потом перед светящимися надеждой глазами его матери. У последней от неожиданности вырывается из груди испуганный возглас.

– Хемпа ^[78]! – заорала колдунья на молодую женщину и так взглянула на нее лупастыми глазищами, что та едва не потеряла сознание.

– Это твои мертвые мстят тебе за то, что ты нарушила священный адат, – прошипела старая ведьма, продолжая держать острие ножа перед грудью трепещущей от ужаса жертвы.

– Что же я такого сделала, нана? – прошептала одними губами Сона.

– Ты отвергла мужчину своего племени и вышла замуж за чужого. Барастыр забирает теперь незаконнорожденного ребенка в Страну мертвых.

– Нет! – крикнула Сона и, подхватив умирающую дочь, прижала к груди. – Я ничем не осквернила памяти умерших предков, им не за что на меня сердиться. Я не хочу, чтобы моя дочь умерла! Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Огненный шар завертелся в глазах несчастной матери, тотчас и сакля покачнулась с угла на угол и тоже завертелась вместе с огненным диском —Сона без чувств повалилась на глиняный пол.

* * *

Целую неделю прометалась в нервной горячке больная. А когда пришла в себя и узнала, что ее Наташа уже лежит под могильным холмиком на Ильинском кладбище, зарыдала во весь голос и забилась на постели в приступе отчаяния.

Медленно возвращался румянец на исхудалые щеки. Казалось, не зазеленеть больше прихваченной морозом алыче, не распуститься ей уже никогда нежно-розовыми цветами. Но прошло время. И отогрелось под лучами всеисцеляющей человеческой любви обмороженное горем женское сердце, высохли под ласковым ветром участия и заботы слезы на длинных ресницах, снова, как и прежде, заиграла на румяных щеках улыбка.

– Я подарю тебе сына, хозяин души моей, – сказала Сона мужу однажды, когда тот пришел вечером с работы.

– Ты это хорошо придумала, – обрадовался Степан, – И пусть он будет такой же красивый и умный, как ты.

– Нет, я хочу, чтобы он был сильный и добрый, как мой муж, – возразила Сона, убирая со стола книги и ставя на него приготовленный ужин. – Сейчас Оса приходил, сказал, чтобы ты к Темболату зашел: очень важное дело.

– Мы вместе сходим.

– Нет, наш мужчина, сходи один. Не подобает женщине слушать мужские разговоры. Смотри, какой я батист купила у Марджанова. Правда, красивый? – Сона взмахнула перед глазами мужа цветастой тканью.

«Ну, слава богу, – вздохнул облегченно Степан, – жизнь снова возвратилась к ней».

– А что это ты читаешь? – потянулся он к брошенным на кровать книгам. – Никак, «Анатомию»?

Сона зарделась от смущения.

– Я хочу, ма хур, стать доктором, – сдвинула она к переносице брови. – Я буду лечить маленьких детей, чтобы они не умирали от болезней.

У Степана кольнуло в сердце.

Наскоро поужинав, пошел к Темболату. Под окном его дома стояла запряженная в телегу лошадь. Долговязый, плохо одетый казак подтягивал ремень чересседельника. Рядом стоял Темболат. Увидев Степана, Темболат шагнул навстречу, радостно пробасил:

– Легион имя мое, ибо нас много.

Степан рассмеялся:

– Что это ты по-церковному заговорил? Или в дьячки решил пойти к отцу Феофилу?

– Сейчас узнаешь, – подмигнул ему Темболат. – Знакомься с сим достойным мужем. Он явился к нам вестником радости.

– Да мы вроде знакомы, – подошел Степан к приезжему. Это был тот самый казак, которого он переносил осенью через грязь на Алексеевском проспекте. – Ну, как твое здоровье, Денис, сын казачий?

Денис поморгал светлыми глазами, осклабился:

– Надо же, такая хреновина, – потряс он с чувством протянутую руку. – Мы со Стешей все гутарим промеж себя, где бы тебя разыскать, чтоб яичков али еще чего передать за твою лекарству, а он сам заявился, как Христос на горе Фаворе.

– Неужели помогло? – обрадовался Степан. – Куда же подевался твой рак?

– А шут его знает. Може, он сдох от квашеной капусты, а може, сбег знов в Терек. Вот уж спасибо тебе агромадное за то, что ослобонил от болести. Жаль, рачишки нет с собою... Был бы у меня капитал, я тебе памятник, как тому Пирогову, воздвиг.

– Это кто ж такой?

– Дохтур. Самый лучший в Рассее.

– От кого о нем узнал?

– От Тихона Евсеевича, богомаза нашего, от кого ж еще. Вот уж действительно человек был, не то что мы. Великую память по себе в народе оставил.

– Богомаз, что ли?

– Да нет. Я про дохтура энтого.

– В прорубь он, что ли, сиганул? – продолжал балагурить Степан, вспомнив рассказ своего тестя о Денисовых чудачествах.

Денис махнул рукой:

– Пролубкой славы не добудешь. И арбузами тоже. Делами надо память по себе оставлять, понял? Чтобы они были добрые, эти дела, и пользительные для народа. Ну, я поехал до дому, а то сонца низко кубыть, – повернулся к Темболату. – Бывайте здоровы и живы. В другой раз приеду, яичков привезу.

– Коня ай купил? – крикнул ему вслед Степан.

– Не. Мое куплево – в чертовом дуплеве, как говорит наш дед Хархаль. Это мне сосед Кондрат свово одолжил.

– Передавай ему поклон! – снова крикнул Степан и пошел вместе с Темболатом к калитке. Интересно, какие новости привез ему Денис Невдашов от стодеревского богомаза?

– Поедешь во Владикавказ, – сказал ему Темболат, когда они остались с глазу на глаз.

– Зачем? – выпучил глаза Степан.

– За пряниками, – рассмеялся Темболат, и в его смехе прозвучала радость. – Неворуев зовет в гости, сын у него родился. Обещал меня крестным отцом взять.

– Тебя – отцом, а ехать мне? – не понял Степан.

– Видишь ли, – продолжал все тем же игривым тоном Темболат. – После провала нашей подпольной типографии меня сфотографировали во Владикавказской жандармерии и в профиль, и в анфас. Не думаю, что я очень уж переменился с той поры. Тебя же там не знают. Кроме того, ты легче найдешь повод для поездки. Ну, скажем, какую–нибудь деталь нужно срочно достать для машины.

– Подшипник износился, – подсказал Степан.

– Вот-вот, – улыбнулся Темболат. – Попросишься у Неведова, он и слова не скажет против из–за страха потерпеть убытки. Меня же отец Феофил ни за что не отпустит, да и полиция за мной по пятам ходит, сам знаешь.

– А чего ты так радуешься? – не утерпел Степан.

Темболат энергично потер руки, встал и заходил по комнате, затем снова уселся на стул, приблизил к серым глазам Степана свои темно-карие, искрящиеся весельем глаза:

– Во-первых, Неворуев не станет вызывать по пустякам, а во-вторых... ну вот предчувствие у меня такое радостное.

* * *

Утро даже для сентябрьского дня удалось на редкость ясное. Воздух до того свеж и прозрачен, что белеющие снегом горные вершины вырисовывались на фоне голубого неба четко, объемно, словно стояли не за сто с лишним верст, а совсем рядом, за терским предгорьем. «Как в сказке», – подумал Степан, и нахмуренное его чело разгладилось. Он был очень зол на начальника почтовой станции, отказавшего ему в лошадях: отдал–де последний экипаж проезжему генералу. Теперь вот приходится стоять на терском мосту и ждать оказии.

Степан перевел взгляд с гор на небо. Какое оно голубое, чистое, без единого пятнышка! К западу голубизна незаметно переходит в синеву, и на этом изумительно нежном фоне висит цыганской серьгой не успевший раствориться в солнечных лучах месяц. Он бледен и, по-видимому, очень удручен предстоящей разлукой с этим дивным миром и с той, единственной, ради которой он задержался в небе, – голубой красавицей-планетой, только что появившейся из алого пламени восходящего солнца и называемой в народе Утренней звездой.

«Гори-сияй, моя звезда,

звезда любви, звезда приветная»,

– пропел Степан из популярного романса и в следующее мгновенье обернулся на колесный стук – к мосту скатывалась с береговой дамбы телега, запряженная парой лошадей. На передке восседает коренастый, бородатый казак в потрепанной черкеске и лохматой шапке.

– Здорово дневали, господин казак! – крикнул ему Степан, когда колеса телеги загромыхали по настилу моста. – Подвези, пожалуйста!

Казак натянул вожжи, шумно высморкался, мазнул пальцами по вытертой, как решето, черкеске:

– Садись. Тебе далече?

– Во Владикавказ.

– Фью! – присвистнул хозяин телеги. – А я всего–то до Вознесеновки еду. Оттелева я, понял?

– Ну, хоть до Вознесенки и то ладно, – согласился Степан, вспрыгивая на охапку ржаной соломы.

– Двугривенный дашь? – обернулся случайный возница.

– За что? —удивился пассажир.

– Сам знаю, что не за что, – вздохнул казак, – да только дома ни копейки, фетогену ^[79] даже купить нету возможности. Вот возил картошку в город – никто не взял. Эх, достать бы Черную книгу...

– Магию, что ли?

– Ну да, ее.

– А для чего она тебе?

– Чудак-человек, он еще спрашивает, – покрутил головой казак. – Да ить тогда я что пожелаю, то и сделаю. К предмету, мне нужен для урожаю дождь сегодня. Я беру энту книгу...

– Да такого добра я тебе и без магии добуду, – усмехнулся Степан. – Доедем вон до той горочки, и такой дождь влупит, что мое почтение.

– Ну да? – усомнился бородач. – Откель он возьмется?

– Оттель, – в тон собеседнику ответил Степан и ткнул пальцем в небо. – Доставай из–под задницы бурку, от дождя укрываться будем.

– А ты того, парень, шутник, – осклабился подводчик, – За каким хреном, разрешите полюбопытствовать, в Капкай едешь?

– За правдой.

– Хе! Будто правда – сапоги в лавке, зашел и купил? «Искал заяц у волков правду, теперь его самого ищут». Вон наш вознесенский правдолюб Кутыркин Фрол наелся этой правдой по самые бельмы.

– Интересно...

– Куды уж интересней. Поотбивали ему печенки в этом самом Питенбурхе, еле живой приволокся в станицу.

– Зачем же он туда ездил?

– Говорю же: за правдой. На князя Алхазова с жалобой к самому государю-анпиратору подался, дуролом.

– А что ему этот князь сделал?

– Да не только ему – всему нашему обчеству. Самую хорошую землю обманным путем захапал под нефтяные промыслы, а у нас ее в горах и так с хренову душу. Вот же, гляди: князь, благородный человек, а жулик. Ну, Фрол и отправился ходоком в столицу. Я его еще отговаривал: «Куда тебя, Фролушка, черти несут? Аль забыл, как в девятьсот пятом годе народ пошел к царю, а он по нем – из винтовок? Аль жить, говорю, надоело?» «Я, – отвечает, – знаю, что идти туда дюже опасно, да что поделаешь, коль мир сподобил».

– И дошел он до царя?

– А ты не заскакивай, слухай по порядку... Два месяца, почитай, не было о нашем Фроле ни слуху ни духу. Думали уж, пропал человек. Глядь, под праздник Усекновения головы привозят его стражники, худющего, ровно шкилет. Глаза какие–то неживые, тусклые. Мы, казаки, к нему: «Видел царя? Не, – говорит, – к нему не пустили. Узнали, зачем приехал, обозвали дураком и сказали: «Катись до дому, а то по этапу вышлем». Вижу, к царю не пробиться, решил через царицу, действовать. Долго поджидал, когда она будет гулять по городу и все зазря: ее седня по одной улице чума носит, а завтра – по другой. Но дождался. Гляжу, едет в позолоченной коляске на резиновых колесах. Кони белые, ровно лебеди. И сама белая, аж сияет вся. Я как выскочу из толпы да посередь улицы бух на колени вниз мордой, а сам лапу вверх с жалобой, стал быть... Кони аж да дыбы встали. Царица чуть не в омороке с перепугу. Тут ко мне жандармы бросились, схватили за руки, за ноги, оттащили прочь. Потом отвезли в подвал. Там долго били в грудь, боки, все интересовались, кто написал прошение на царское имя, у кого жил в Питенбурхе? Целый месяц допрашивали, покель по этапу домой отправили». А ты говоришь – правда. Всяк про правду трубит, да не всяк ее любит. А насчет дожжа ты сбрехал, должно, парень, а? Небо–то ясное...

– А вон, гляди, справа над Малгобеком облачко. Сейчас польет за милую душу.

– Ну, ну... – ухмыльнулся бородатый скептик.

Как же он был удивлен, когда у подножия горного перевала вдруг ни с того ни с сего зашлепали по дороге крупные капли дождя. Вовсю светило солнце, звенели в вышине жаворонки, а дождь все усиливался и усиливался и вскоре хлынул ливнем.

Казак выхватил из–под себя косматую бурку:

– Вот же холера, с чего он взялся?

– Из чего взялся, из того и кончится. Торопись, папаша, в гору, сейчас туман наползет.

И точно: дождь кончился так же внезапно, как и начался, а следом за ним, словно шлейф за королевским платьем, потянулся из долины туман.

– С нами крестная сила! – перекрестился напуганный таким ясновидением своего подозрительного пассажира хозяин телеги. – Да у тебя, должно, свистит в носе?

– Свистни лучше на своих скотов, дядя, а то они у тебя еле ноги переставляют. А вообще, не бойся тумана, он скоро кончится.

Остаток пути казак ехал молча, бросая косые взгляды на странного ездока.

– В жизни бы не поверил, а тут своими глазами убедился, – сказал он серьезно, когда телега на вершине горы действительно вынырнула из молочной пелены. А еще говорят, колдунов нету. На, держи твой двугривенный, лихо с ним, и иди себе к богу, а мне сюда сворачивать. Ну и ну. – он суеверно сплюнул через левое плечо и, еще раз перекрестившись, стегнул вожжами по лошадям, освободившимся от лишнего груза.

Степан насмешливо посмотрел ему вслед, потер правдой рукой левое плечо, поморщился: словно барометр, показывает смену погоды простреленное плечо.

* * *

В город Степан добрался только к вечеру следующего дня. Он встретил его вереницей снующих обывателей, непрекращающимся перестуком колес на булыжных мостовых, презрительными окриками бравых кучеров, восседавших на козлах экипажей, словно короли на тронах и медоточивыми возгласами грузина-кинто ^[80], предлагающего домохозяйкам живописно разложенный на широком деревянном блюде товар:

– Эй, душа-красавица! Бери чеснок, петрушку, лук! Такой крепкий – плакать хочется. Вот укроп, огурцы, баклажан спелый!

У грузина – жизнерадостная улыбка на горбоносом бронзовом от загара лице и лукавая усмешка в красивых, цвета морской волны глазах. На голове у него самодельный башлык в виде чалмы со спускающимися на грудь концами. На широких плечах суконная рубаха с заплатами. Под рубахой – штаны из такого же материала, только заплат на них больше. И все–таки, несмотря на эти изъяны в его костюме, он выглядел щеголем. Высокий, стройный, молодой. Узкая талия перетянута поясом. Ремешки сыромятных чувяков, подвязанные у самых колен, обрисовывали мускулистые икры. Над полными яркими губами закрученные колечками усы – хорош!

Степан невольно залюбовался продавцом свежей зелени. Озорная улыбка прошлась по его губам. Он подошел к грузину, приподнял над головой кепку:

– Здравствуй, господин хороший. Ты случайно не знаешь, где проживает семья Неворуева?

– Гарги маржое ^[81], – расправил плечи красавец-грузин. – Котэ все знает, такой он человек. Кафедральный собор видишь? К нему придешь, там спросишь – каждый покажет тебе дом нашего почтенного судьи.

– Да мне не судья нужен, а рабочий железнодорожных мастерских.

– Так бы и говорил сразу... Пойдешь прямо, потом направо. Выйдешь к Тереку. В Осетинской слободке и ищи своего рабочего. Неворуев его фамилия? Правильно: рабочий – честный человек, не то что судья.

– Ты же сказал вначале, что судья – почтенный человек, – возразил Степан, поражаясь в душе тому, с какой легкостью угадал этот веселый молодец местожительство нужного ему человека.

– Очень правильно сказал, – осклабился кинто. – Где ты видел почтенных людей, чтобы честный был? Может, это Ходяков или Вахтангов?

– А кто они такие?

– Один мельницу имеет, другой – табачную фабрику. Штейнгель тоже почтенный человек: рабочие у него на заводе живут хуже скотины.

– Ну, а начальник Терской области какой, по-твоему, человек? – продолжал озорничать Степан.

Кинто хитро прищурил зеленый глаз:

– Тебе к рабочему надо? Ну и иди к нему. А мне тоже надо идти, лук продать надо, укроп надо... – и молодцеватый грузин пошел прочь, предлагая встречным женщинам свой товар: – Продаем чеснок, петрушку, свежий овощи!

– Слушай, друг! – крикнул ему Степан. – А где здесь пообедать можно?

Грузин остановился, показал пальцем на подвал с огромной, ярко раскрашенной вывеской над входом.

– Деньги есть – заходи в духан к Хакиму. Денег нет – тоже заходи к нему: сапоги отдашь – во как наешься, – и веселый Котэ провел пальцем у себя по горлу.

Осетинская слободка оказалась далеко не самой роскошной частью города: убогие домики с кучами мусора посредине улиц, всевозможные сарайчики самых замысловатых форм, слепленные бог знает из чего и чем попало крытые, тесные дворики, огороженные дрекольем и ржавым железом, внутри которых расхаживали куры, собаки и голопузые ребятишки. «Наша Фортштадтская и то лучше выглядит», – отметил про себя Степан, подходя к одной из лачуг, путь к которой так долго и терпеливо объяснял ему Темболат накануне отъезда. На стук в дверь вышел сам хозяин. У него круглое, как циферблат, лицо, на котором стрелки-усы показывали пятнадцать минут десятого или без пятнадцати три часа – в зависимости от того, какой из этих стрелок отдать роль часовой, а какой – минутной.

Выслушав пароль, он энергично пожал гостю руку и ввел его в свое освещенное керосиновой лампой жилище.

– Надюш, – сказал он сидящей на лавке с веретеном в руке худенькой, с бледным лицом женщине, – выдь на минуту, посплетничай с жестянщиковой Матреной да погляди хорошенько, не приволокся кто следом.

Женщина послушно встала, положила веретено с клубком шерсти в картонку из–под ботинок и вышла на улицу.

– Хоть нас сегодня еще мало, но завтра будет больше, – с торжественной многозначительностью произнес Неворуев и покрутил стрельчатый ус. – Почему не приехал Темболат?

У Степана екнуло сердце: до чего же знакомые слова!

– Чьи это слова? – устремил он на хозяина лачуги глаза, позабыв ответить на его вопрос. – От кого вы их слышали?

– С кем поведешься, от того и наберешься, – подмигнул в ответ Неворуев. И, чтобы не вызвать нового вопроса гостя, поспешил заверить: – Завтра увидишь, для того и позвал. – Подходя к люльке, в которой запищал ребенок, признался: – Честное слово, я впервой в своей жизни встрел такого человека. Поглядит тебе в глаза, будто в самую душу заглянет, скажет слово – на сердце сразу потеплеет. Нет, не погибнет рабочее дело, пока на свете такие люди есть.

– Кто он?

– Человек без шляпы.

– Да нет, серьезно.

– А я и так на полном серьезе. «Человек без шляпы», – его так все зовут, потому что он один во всем Владикавказе с непокрытой головой ходит. Вот завтра увидишь. Мы там будем крестины моего сына праздновать. Есть хочешь?

– Нет, я в трактире поел.

– Ну, тогда чаю попьем. А пока расскажи мне о Темболате.

Степан рассказывал, а в голове у него все вертелся вопрос, где он уже слышал однажды эти бодрые слова: «Хоть нас сегодня еще мало, но завтра будет больше». Может быть, их сказал стодеревский богомаз? Или Иннокентий-ктитор?

Скрипнула дверь – это вошла жена хозяина.

– Никого там нету, – сказала она, беря в руки веретено и усаживаясь на прежнее место. – Только жестянщик под забором дрыхнет. Охо-хо... Вот еще забулдыга чертова: что ни заработает, все пропьет. Руки золотые, а глотка...

– Чужих никого не видела? – перебил ее муж.

– Какой–то босяк прошел по улице, не то чечен, не то ингуш. Через всю морду рубец. Должно, в драке кто ножом полоснул или кинжалом.

У Степана снова екнуло сердце: одноглазого бродягу он встретил в трактире возле почтовой станции. Очень похож на Микалова дружка, которого он видел в хуторе на празднике Цоппай.

– На всякий случай поедешь завтра к Лысой горе один, – нахмурил брови Неворуев, выслушав Степаново сообщение о подозрительном оборванце. – Хотя, скорей всего, это мелкий жулик. Там, в духане у персюков они всегда отираются.

* * *

Вот они – горы. Снежные, иззубренные вершины вздымаются к небу как символ Вечности, как само время, застывшее вместе с этими великанами в момент их появления из земной пучины. Да что же значит наша человеческая жизнь в сравнении с этой Вечностью? Плевок, искра, мгновение. Еще и первобытная обезьяна не спустилась с дерева, чтобы попытаться стать человеком, а они вот так же стояли, не то молодые, не то старые, не то суровые, не то нежные.

Так думал потрясенный величественным зрелищем сын равнинной Белоруссии, поднимаясь по каменистому склону Лысой горы. Вот же наворочено камней! Куда ни посмотришь, всюду камни, камни, камни. И на камнях – кусты, деревья. Как они только держатся?

Вскоре на тропе ему встретился праздно гуляющий человек.

– Простите, пожалуйста, – обратился к нему Степан, – вы не видели здесь случайно черного барашка?

– Вашего барашка на шашлык зарезали, – ответил на пароль незнакомец и объяснил, в какому месте «жарится шашлык».

Он действительно жарился над костром, разложенным между двумя камнями, и источал такой приятный запах, что у сидящих по соседству с ним людей то и дело появлялась потребность проглотить набежавшую на язык слюну.

Любителей экзотического кушанья собралось здесь порядочно. Они сгрудились на небольшой, окруженной кустами площадке и внимательно слушали горца в серой рубахе, подпоясанной широким солдатским ремнем и в конусообразной войлочной шляпе.

– Свежим ветром потянуло в ущельях наших гор, товарищи, – говорил горец на чистейшем русском языке и подкреплял, свою речь энергичными жестами рук. – Рабочий класс снова расправляет могучие плечи, поднимает голову. Он начинает выходить на широкую дорогу борьбы за свое освобождение, за лучшее будущее...

Из–под ног Степана вывернулся камень и покатился вниз. Собравшиеся на площадке разом повернули головы. Обернулся, на шум и оратор.

– Здесь не пробегал случайно черный барашек? – улыбнулся Степан, приподнимая над головой кепку и встречаясь с глазами оратора. Он даже зажмурился на мгновение, не веря своим глазам: неужели ему мерещится? Шляпа у оратора осетинская, а лицо под нею очень уж русское, страшно знакомое.

– Сергей! – крикнул Степан, бросаясь вперед с распростертыми объятиями.

– Клянусь Казбеком, на вершину которого я обязательно взберусь, этот голос принадлежит моему другу Степану. Но какими судьбами, хотел бы я знать? – молодой человек с лапухом на голове, протянув руки, пошел навстречу пришедшему.

– Теми самыми, которые называют неисповедимыми, – рассмеялся обрадованный Степан, крепко обнимая товарища по тюремной камере. Теперь уже не оставалось никакого сомнения: это был тот самый парень, который занимался с ними по «Капиталу» Маркса. Он несколько пополнел, возмужал с тех пор, но остался все тот же: энергичный, улыбающийся, понимающий с полуслова.

– После крестин – ко мне в Лебедевский переулок. За чаем договорим остальное, – рассмеялся Сергей и, подведя Степана к кругу «гуляющих», посадил перед разостланной на земле скатертью.

И снова говорил Мироныч, как не по летам уважительно называли этого молодого парня в серой горской рубахе участники нелегального собрания. И все внимательно слушали о том, что в России, несмотря на столыпинские расправы, снова поднимается и ширится волна революционного движения, что в крупных городах Кавказа: Ростове, Ставрополе, Грозном, Баку снова появились партийные группы, что сейчас как никогда нужно крепить дружбу между горскими народами.

– Наши князья, – говорил оратор, – призывают к отделению от России и разобщению кавказских народов и племен, уподобляясь петухам, что поют каждый на своей мусорной куче. Казалось бы, они тем самым играют на руку освободительному движению рабочих масс, выступают против царского правительства. Но это ложное впечатление, товарищи. На самом деле разобщение народов и их отрыв от российского пролетариата приведет к вражде и междоусобице и тем самым ослабит единый фронт борьбы трудящихся за свое освобождение от ига царизма. Не свобода ждет в таком случае народы Кавказа, а еще большее их закабаление...

Степан осмотрел «аудиторию». Кого здесь только нет на этом горном уступе, окруженном валунами и деревьями. Вон сидит с открытым от чрезмерного внимания ртом русский рабочий, обхватив согнутые в коленях ноги широкими жилистыми руками. Не иначе из вагоноремонтного депо или с цинкового завода. Рядом с ним, подложив ноги под себя, сидит чеченец, судя по костюму, тоже рабочий. А вот у того юного осетина внешность довольно интеллигентная. Не иначе студент или служащий какой–нибудь конторы. У него ровный пробор на голове и нежное одухотворенное лицо. «Стихи пишет», – почему-по подумалось Степану.

У него сейчас очень хорошо на душе. Наконец–то произошло то, чего он ждал все эти долгие месяцы.

А Сергей все говорил: о непримиримости интересов капитала и рабочего класса, о непосильном труде шахтеров на рудниках, о возможной войне с немцами, о задачах, которые ставит партия перед своими лучшими сынами в преддверии новой революции. Он говорил так красноречиво и образно, что даже старый Казбек, сдвинув набок шапку-облако, заслушался этой необыкновенной по своей убедительной простоте речью.

Потом пили вино из рога, закусывали горячим шашлыком, пели вполголоса лермонтовское «Выхожу один я на дорогу».

Разошлись под вечер, когда солнце провалилось в ущелье между острыми зубьями торных вершин, окрасив их края в оранжевый цвет. Уходили с места воскресного «гуляния» поодиночке и парами.

– Ты посмотри, какой чудный день! – взял под руку Степана организатор «крестин». – С золотисто-серебряных гор несется свежий ветер, при нем так легко дышится. А глядя на этого гордого великана в снежной папахе, невольно приходят на ум стихи Коста:

«...Верь, что мы, как любящие братья,

Воздвигнем на земле один всеобщий храм.

Храм жизни трудовой, насилью недоступный,

Сознательной борьбы, без пыток и крови,

Храм чистой совести и правды неподкупной,

Храм просвещения, свободы и любви».

Какие пророческие слова! Сколько веры в светлое будущее человечества! Клянусь вот этой шляпой, я тоже когда–нибудь начну писать стихи.

Степан в ответ весело хмыкнул.

– Ты чего? – скосил на него смеющиеся глаза «будущий поэт».

– Человек без шляпы – в шляпе.

Сергей понимающе рассмеялся:

– Вон ты о чем... Это я бросил вызов обществу. А полицмейстер вызвал меня. «Почему, – говорит, – нарушаете порядок в городе?» Представляешь? Словно я женщина-мусульманка, снявшая в присутствии мужчин паранджу. Это в двадцатом–то веке. Чепуха какая–то. Но делать нечего, пришлось снова надеть головной убор, чтоб не смущать покой здешних обывателей. Советую и тебе не выделяться. Нам это сейчас ни к чему. Не правда ли, какая прелесть! – воскликнул вдруг Сергей, меняя разговор и протягивая вверх руку.

Степан тоже задрал голову: в потемневшем с восточной стороны небе призывно мерцала звездочка.

– И почему я не поэт? – пожалел Сергей. – Ведь это какое счастье, – написать такие строчки: «Ночь тиха, пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит». Ты любишь звезды, Степан?

Степан пожал плечами:

– Какой в них толк? Если бы их вместо букв можно было использовать в типографии.

Сергей от души расхохотался:

– До чего же практичный мужик. Вы только поглядите на него на звезды смотрит, а думает о шрифте. Насчет буквы не беспокойся, у меня с нашими наборщиками дружба налажена – выручат. А звезды любить надо. Звезда – это мечта, а без мечты какая же жизнь? Я лично люблю Марс, эту красноватую таинственную планету.

– В таком случае, я люблю Венеру, – заявил Степан, невольно вспоминая мост через Терек и голубую искрящуюся точку в светло-оранжевом рассветающем небе.

– За что же ты ее любишь?

– За то, что она ведет за собою солнце, – Степан помолчал, подбирая нужное сравнение. – Понимаешь, она как наша партия... впереди рабочего класса.

– Да здравствует практицизм! – воскликнул Сергей и, обхватив, друга за плечи, горячо проговорил ему в самое ухо: – Ты знаешь, практичный ты мой человечище, я тоже очень уважаю и люблю Утреннюю звезду.

Глава восьмая

Сона сидела у раскрытого окна и время от времени вздыхала. Неделя прошла, как уехал муж во Владикавказ, не случилось ли чего? На дороге, говорят, очень неспокойно. Обозы сопровождают солдаты с пушками – абреков боятся.

– Ау, Соня! – раздался, за окном веселый голосок Ксении. – Ну что ты заперлась в своем скворечнике, носа не показываешь? Посмотри, какой чудесный сегодня день.

Сона выглянула в окошко: под ним вместе с Ксенией стояли те самые жеманные дамы, что с некоторых пор стали ей кланяться при встрече: жена помощника пристава Гликерия Фортунатовна и жена почтмейстера Сусмановича, сухая, как вобла, и злая, как бабки Бабаевой собака. Неподалеку от этих высокопоставленных женщин стоял экипаж, запряженный парой вороных коней.

– Милочка, – обратилась к Сона Гликерия Фортунатовна, – а мы за вами. Собирайтесь скорее, чтобы не заставлять беспокоиться, нашего дорогого Дмитрия Елизаровича. Ведь он сегодня именинник.

– Моего мужа нет дома, – ответила Сона, краснея за свою не совсем чистую русскую речь.

– Какая жалость! – воскликнула мадам Сусманович. – Вашего супруга так уважает Дмитрий Елизарович. Очень жаль, очень жаль... Но отбросьте предрассудки, милая. Вы теперь находитесь не в осетинском хуторе, а в благородном светском обществе. Нельзя отказывать в удовольствии видеть вас господину приставу в такой знаменательный для него день.

– Да, да, – подхватила жена помощника пристава. – Он запретил нам возвращаться без вас. Не ставьте же нас, дорогая, в безвыходное положение. Вы же, надеюсь, любите нас? И потом: это такая честь! Такая честь!

– У меня траур, – нахмурилась Сона, – я не могу...

Мадам Сусманович протестующе царапнула воздух ажурной перчаткой.