Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Может, побегим до дому, а? – прервал свою исповедь Прокопий Севастьянович и вопросительно посмотрел на невестку. Та молча склонила голову.

– Конечно, я понимаю, – вздохнул казак, повернув коня в обратную сторону, – не такого мужа тебе надобно. Обижен он малость насчет этого... – Прокопий Севастьянович покрутил пальцем у себя возле покрытого курчавой сединой виска. – Прогневали, видать, в чем–то господа. Одна только рыбка на уме да деньги. И в кого удался, прах его расшиби, ума не приложу. За медный грош, прости Христос, в церкви это самое... Да ведь если разобраться, то и не беда вовсе: не из хаты, а в хату. А так – хоть косить, хоть пахать, хоть верхи джигитовать – куда уж лучше. Ну, ну, чего опять заморгала? Истинно, у вашей сестры глаза на мокром месте повырастали. Дай–ка я вытру слезы–то. Глупая. Ты погляди, какой я еще мужчина. Атаман притом. Да ты у меня атаманша будешь. Все тебе в пояс кланяться за версту будут. Все для тебя сделаю, ничего не пожалею. А Кузя – что: пущай рыбу ловит, он тебе не помеха.

Ольга слушала ласковую речь свекра, а тоска мохнатым пауком впивалась в сердце: не вырваться несчастной мухе из липкой паутины. Зачем же так светло и красиво вокруг, если в душе у нее темно и глухо, как в заброшенном колодце?

Глава вторая

Вот и зима уже скоро. Все реже и реже выдаются солнечные дни. Все чаще из хмурых туч льются на о холодавшую землю нудные, как сама тоска, дожди.

Ольга подошла к окну, – там, на улице, грязно, неуютно. По расквашенной дороге тащится запряженная в мажару пара быков. На мажаре огромная куча хворосту.

– Эге ж, холера! – кричит весь захлюстанный грязью казак, не утруждая себя и быков выбором лучшей дороги. Видно, он давно махнул рукой на дождь и на грязь и теперь шагает по лужам, не опасаясь промочить разбухшие от воды поршни ^[58].

Ольга поежилась, плотнее запахнула себя в пуховую шаль. Воз проскрипел мимо окон и скрылся в переулке. Отбежавшие гуси с победным гоготом вернулись к луже. «И как им не холодно?» – подумала Ольга, глядя на их красные лапы.

– Сходила бы лучше по воду, – донесся к ней недовольный голос свекрови, – Приспослал господь сноху, облегчил жизню на старости лет. Охо-хо...

– Нехай Настя сходит, – как можно спокойнее ответила сноха, даже не повернув головы в сторону двери. – У меня, мамака, мигрень, а на дворе эвон какая хипхура ^[59].

– Чего? – старая казачка едва не задохнулась от прихлынувшего к сердцу гнева. – Это еще что за болезни такая? От безделья аль от распутствия? И как только зенки не лопнут со стыда-позорища. Тьфу! Вся станица на наш двор пальцами тычет.

– Вы меня, мамака, не позорьте и не кричите дюже, – обернулась Ольга к свекрови. – Я вам не батрачка иногородняя, а казацкая дочь. Вы меня по-хорошему лучше просите, как к предмету сказать, папака просит.

– Тьфу на тебя, паскудницу! При живом–то муже вытворять такое.

– Вам бы, мамаша, такого мужа.

– Каждому свое, говорится в Писании.

– Ну-дык, в такому разе и оставайтесь при этом «своем», – брезгливо поморщилась Ольга и вновь повернулась к окну. А Гавриловна в сердцах хлопнула дверью.

Оставшись одна, Ольга села на стул и, облокотясь о подоконник, положила на ладони горящее от стыда и гнева лицо. Змея старая! Всякий раз норовит ужалить побольнее. А ей и без того жить муторно. Не раз уже подумывала, а не пойти ли к Крутым Берегам да не броситься с высокого яра головой в терскую коловерть?

Конечно, и свекровь понять можно: тоже баба. Ревнует мужа к молодой женщине. Старый Вырва и не скрывает своего отношения к снохе. Словно сбросил казак с загорбка тяжелый груз, который носил со дня своей неудачной женитьбы: помолодел, веселый стал, грудь, как у петуха, колесом, на щеках – румянец. Со стороны посмотреть, не Кузьма, а Прокопий Севастьянович привел в дом молодую жену.

В окно – дождевые капли: кап... кап... На подоконник – из глаз Ольги тоже капли. Ах, дура, дура! Кому отомстила? Себе отомстила. И пошла вся ее жизнь наперекосяк. А может и впрямь пойти на высокий терский яр?

Мысли одна другой мрачнее замельтешили в голове несчастной женщины, словно летучие мыши в небе после заката солнца. Ольга вытерла ладонью глаза и сняла с гвоздя гейшу.

* * *

– Куда это ты, девка?

Ольга оглянулась – к ней обращалась тетка Прасковья, Кондратова жена.

– По воду иду, тетка Параня.

– Тю на нее! Какой же дурак на Крутые по воду ходит? Как ты ее черпать будешь с обрыва, почитай, в тридцать сажен, неш дотянешься?

– Я... маненько задумалась, тетка Параня, и стежку прошла.

– Ну вот: только замуж вышла и уже задумалась, – усмехнулась Прасковья, дурашливо подергав Ольгу за воротник гейши. – Гляди, не осклизнись, а то одежину замараешь. Кто же в гейшах по воду ходит? Тутока сейчас хоть на санях съезжай – склизко, по траве иди лучше.

Женщины – Прасковья впереди, Ольга сзади – осторожно спустились по тропинке к Тереку, где стояла на воде метрах в пяти от берега байдачная мельница Евлампия Ежова, зачерпнули в той же очередности речной воды и, поправив на плечах коромысла, хотели возвращаться в станицу, но вовремя заметили спускающуюся к реке долговязую Стешку – надо подождать соседку. Поставив ведра на пожухлую траву, Прасковья только теперь вгляделась в Ольгино лицо. Оно заметно осунулось, в глазах тоска.

– Чтой–то, девка, подеилось с тобой? Не захворала ли часом?

У Ольги помимо ее воли дернулись в припадке рыдания губы, лицо перекосила судорога душевной боли. Ни слова не сказав в ответ, она молча упала Прасковье на широкую и крутую, как Харламов курган, грудь и затряслась в бурном, облегчительном плаче. Так в ненастье из тучи хлещет проливной дождь, облегчая тучу и ускоряя приближение хорошей погоды.

– Да ладно, Ольга. Что с тобой, доча? Какая беда приключилась?

– Жить... тетка Параня... жить неохота! – выкрикнула в промежутках между рыданиями Ольга, не отрывая лица от Прасковьиной поддевки, влажной то ли от слез, то ли от измороси.

– Ах, касатка моя жалкая, – вздохнула Прасковья, гладя выбившиеся из–под платка Ольгины волосы. – Я как чувствовала, что из этой затеи ничего путного не получится. И матери твоей говорила, и отцу... Ах ты, беда какая. Не любишь, стал быть, мужа своего?

– А разве можно полюбить пенек в лесе? Ах, какая я дура, тетка Параня! Какая дура! Не знала ведь, что немилого рука холодней гадюки подколодной.

– Зачем, в таком разе, замуж пошла? Тебя, кажись, никто не неволил.

– В отместку пошла, назло сделать хотела. А теперь свет не мил, впору хоть утопиться.

– Не затем ли седни на Крутые отправилась? – Прасковья сжала руками Ольгину голову, отвела от груди, строго поглядела в самые зрачки. Ольга прикрыла их веками.

– Не моги и мыслить об этом, – сказала Прасковья придушенно. – Я так и подумала грешным делом: куда это ее понесло с ведрами не в тую сторону? Дура и есть. У тебя вся жизнь впереди, а ты – в омут. Не дадут второй жизни, Ольгушка. Помрешь и не увидишь больше ни Терека, ни неба синего, ни как по весне деревья цветут. Не спеши на тот свет, голубушка, успеется, чай, належишься еще в сырой земле. Ну, будя, будя, размочишь мне одежину. Да и Стешка вон она уже. Увидит, разнесет по станице. Из–за того, небось, иногороднего чертогона, что с сватом Силантием на шашках?

Ольга кивнула головой.

– А чего ты в нем нашла хорошего? Обнаковенный мужчина. Есть из–за чего сохнуть, дерьма такого. Хучь бы казак был, а то мужик. Ну, ну, чего зенки вывернула? Не то сказала, да? А что мне говорить, по-твоему? Эх, милая! Чем сердце сушить да красоту допреж время изводить, лучше полюбить ясна сокола. Подмигни ненароком нашему станичному писарю. Чем не парень? Чем не казак? Сроду бы не посоветовала нарушать мужнюю честь, да вижу: какой из Кузи муж – маята одна, тошнотина. Утри слезы–то да улыбнись чуток. Вот так–то и лучше.

Подошла Стешка. Громыхнула ведрами о землю, одернула дырявый зипун, поправила: на узкой, похожей на кукурузный початок, голове такой же изношенный платок.

– Здорово, бабы, – сказала она бодрым, сочным, как спелый помидор, голосом, который вовсе не шел к ее сухопарой, изможденной фигуре. – Ну и погода, чума ее задави. Ни тебе жита намолотить, ни пеленки высушить.

– Будет еще хорошая погода, Стеша. Вот морозы начнутся, намолотишься тогда.

Стешка вздохнула, вытерла красной рукой такой же красный и длинный, как у гуся, нос:

– Тебе хорошо так говорить, Параська. У тебя какая семья? Кондрат, свекор да мальчонка – много ли им надо. А у меня шесть душ – детей и те одни девки. И что за проклятая наша бабская доля: лупляться дети, как курчата, не успеешь охнуть – и понесла.

– А ты помене корми своего Дениса мясом, а поболе квасом, – рассмеялась Прасковья.

– Какая у нас мяса? – грустно усмехнулась Стешка. – Не в атаманах, чай, мой Денис ходит, – Стешка искоса взглянула на стоящую вполоборота к ней атаманскую сноху. – Да и занедужил он вовсе, животом мается – страх один, так и корчит. Что ни съест, все наружу. Уж чего я не пробовала: от лихого глаза шептала, с уголька поила, крапивой живот обкладала.

– Крапивой хорошо, – одобрила Стешкин метод лечения Прасковья. – Крапива болезню вытягивает.

– Куды лучше, – шмыгнула носом Стешка. – Все пузо волдырями взялось. Ходила к Химочке Горбачихе. Та посоветовала больному переночевать под курячим насестом. Так его куры за ночь так обделали, насилу отмыла щелоком да мылом – последний кусок истратила. Из Терской бабка сказала, что нужно протащить его скрозь хомут. Да вот беда: хомута черт-ма. У нас, сама знаешь, коней нет.

– У нас бы взяла.

– Оно бы можно, да неудобно.

– Почему?

– Да ить вам тогда придется отсвячивать хомут, все в станице говорят, что я ведьма. А какая я ведьма, если весь век хархарами трясу, из бедности проклятой вылезть не могу.

– Ну что ты, Стеша... – смутилась Прасковья, ибо всего два дня назад обсуждала с Марьей Загиловой странное поведение соседки, вытряхивавшей рано утром дерюгу у плетневой дыры.

– Я и молебен отслужила в моздокском соборе за исцеление раба божьего Дениса, – продолжала делиться переживаниями Стешка. – Целую четверть набрала свяченой воды.

– Что ж, помогла ему святая вода? – поинтересовалась Прасковья.

– Не, – поджала блеклые губы Стешка. – Дала ему целую кружку, он выпил и выблевал.

– К доктору его надо свозить, – вмешалась в разговор Ольга. – Доктор поможет: у него лекарства, порошки всякие.

Стешка снова вздохнула:

– Мне об том и дед Хархаль советовал. Да на чем я его повезу? На быках? Так он околеет, пока доедет до Моздоку. Опять же, дохтарю трешницу давать надо, а то и всю пятерку, а где их взять? Верите ли, бабы, от думок воши в голове завелись...

– Мы завтра едем на базар, с нами поезжайте, – предложила Ольга. – Вон уже дождик перестал, крупа срывается, неначе мороз вдарит – погода наладится.

– Как же! Ваши хозяева неш посадят с собою рядом – держи карман шире, – усомнилась Стешка, переводя взгляд с Прасковьи на Ольгу и обратно.

– Я сама хозяйка, – сузила брови Ольга и вздернула заострившийся подбородок.

– Эй, бабы! – донесся с реки мужской голос.

– Чего тебе, головня галюгаевская? – крикнула в ответ Стешка, разглядев в окликнувшем, их казаке Миньку Загилова.

– Не выручите ли часом?

– А чего исделать?

– Да зерно помолоть. Тута в мельнице штось сломалось, а вы тама цельный час впустую языками крутитя! Ха-ха-ха!

– Га-га-га! – подхватили Минькин хохот гуси, обходя женщин и плюхаясь с берега в терскую воду.

– Вот же пустобрех, будь он неладен, – рассмеялась Прасковья и первая подняла коромысло на сильное круглое плечо. – Пошли, бабы, а то у меня, небось, Трофимка уже криком изошелся, такой крикун, что не приведи и помилуй. А ты как назвала свою последненькую? – обернулась к Стешке.

– Последнюю ли, – грустно отозвалась та, зачерпнув ведрами воды и поднимая на костлявое плечо тяжелое коромысло. – Да похоже, что последнюю. Денис мой совсем оплошал... Как назвала, спрашуешь? Дорькой поп окрестил, по бабке.

* * *

Микал лежал на кровати и, играя наборным ремнем, думал о родном хуторе, в котором уже не был несколько месяцев. Его хозяйка Химочка Горбачиха, одинокая старуха, у которой он поселился на квартире, сидела за столом и гадала на картах. Ее маленькие, сухие ручки проворно тасовали колоду, а черные, не по возрасту живые глаза-пуговки с тревогой вглядывались в каждую вытащенную наугад карту. Шла все больше пиковая масть, сулящая волнение и болезнь, а гадалке так хотелось быть здоровой и спокойной.

– Ударственный слух мне предстоит по ранней дороге, – вздохнула она, хмурясь. – Должно, от сестры Нюры. Как бы чего с ней не случилось, упаси господи, и то сказать, на Покров восемьдесят стукнуло, шутка ли.

– А тебе, нана, сколько стукнуло? – оторвался от своих дум Микал, отложив в сторону ремень и садясь на постели. На нем рипсовый кофейного цвета бешмет, широкие казачьи шаровары с голубыми кантами.

– И, милый, – повернулась к квартиранту Химочка. – Обо мне собаки в станице брехали-брехали да и перестали. Давно пора на кучки ^[60] – да, видно, забыл про меня святой Петр. Деда Хархаля знаешь? Так он еще в одной рубашонке бегал, когда я замуж выходила.

– А по виду не скажешь, – улыбнулся Микал. – Ты, нана, такая молодая, что хоть сейчас под венец.

У Горбачихи так и зарделось ее маленькое личико.

– Ох, вы молодые и насмешники, – погрозила она пальцем и поправила выбившуюся из–под плавка седую прядь волос. – Поглядел бы ты на меня, внучок, когда я в девках была али в первый год замужества. Бывалоча, бровки подведу, колосы расчешу на прямой пробор. Придет мой Федя со службы домой, умилится: «Да какая же ты, Химочка, у меня красавица, прямо цветок полевой. И как я столько времени без тебя обходился?»

Старушка вздохнула, с чувством перекрестилась: «Помяни, господи, раба твово Федора. Уж до чего ж ласков был да уважителен».

– А ты почему к девкам не идешь? Сидишь в воскресный день в хате, будто монах в своей келье, – подняла она на квартиранта погрустневшие глаза.

– Меня ваши девки не любят, – отшутился тот.

– Так уж и не любят, – прищурилась старая женщина. – Какого ж им еще рожна нужно? Красивый, ладный, высокий, как тополь в саду. Пискарь притом.

– А можа, ты их не любишь? Можа, ты больше на молодых баб заглядываешься?

– С чего ты взяла, нана? – покраснел Микал и встал с кровати. Походил туда-сюда по комнате, подошел к окну. Там на улице моросит мелкий дождь, на голом суку тутины сидит, нахохлившись, ворона.

– «Приехала баба с городу, привезла вестей с три короба», – проговорила-пропела Химочка. – А еще говорится: «Скажешь курице, а она – по всей улице». В станице только и разговору, что писарь, дескать, к атаманской снохе прилабунивается. Ох, смотри, казак, не было б худа. Старый Вырва не из тех, кто даром свое отдает.

Химочка еще хотела добавить кое–что, но за окном раздалось чавканье копыт, и к тутине, разбрызгивая жидкую грязь, подъехал всадник в косматой бурке. Он соскочил с коня, набросил на сломанный сук повод уздечки и направился к порогу.

– Кого это лихоман несет в такую погодищу? – перегнулась через стол к окошку Горбачиха. а Микал поспешил в Сенцы встречать гостя.

– Салам алейкум! – донесся оттуда бодрый голос приезжего.

– Ва алейкум салам! Каким счастливым ветром занесло тебя, Гапо, в мою саклю? – ответил Микал, вводя мокрого от дождя гостя в помещение.

– Попутным, Микал, попутным, – улыбнулся Гапо, – это был он, одноглазый абрек. Увидев старую женщину, он приложил ладонь к груди, качнул в поклоне мокрой папахой. – Да сбудутся твои молитвы, нана.

– Спасибо, добрый человек, – встала из–за стола старуха и ответно поклонилась гостю. – Снимай свою бурку и будь как дома.

Гапо снял бурку, повесил на деревянный колок, вбитый в стену, сел на предложенную Микалом скамью. Последний многозначительно подмигнул хозяйке, и та, сгорая от любопытства, поспешила в кладовую за чихирем. Интересно, кто этот одноглазый? Откуда он? Обличьем на чеченца смахивает, а по-русски говорит не хуже любого казака. Зачем приехал к писарю?

Нацедив из бочонка вина в бутыль, Горбачиха на цыпочках вернулась к двери и приложила к ней ухо. Какая досада! За дверью разговаривали на осетинском языке. Среди потока незнакомых слов лишь одно разобрала любопытная женщина – «Зелимхан». В груди у нее сладко заныло: не из шайки ли знаменитого разбойника этот одноглазый молодчик?

Между тем Гапо говорил следующее:

– Какой молодец этот Зелимхан! Вольный, как орел, и богатый, как шах персидский. Неужели тебе не надоело писать бумажки и вытягиваться перед казачьим атаманом и чиновниками из Отдела?

– Я присягу принял на верность государю-императору, – отвечал Микал, хмурясь и пощипывая недавно отросшие усы.

– Хе! Присяга... Теперь Зелимхану присягнешь, какая разница. Чтобы быть породистой лошадью, не обязательно иметь на крупе тавро. Воллахи! Брось свои бумажки, поедем со мной, через год ты будешь богаче царского наместника, клянусь своим единственным глазом.

– Нет, Гапо, не уговаривай меня, не пойду с тобой, – вздохнул Микал. – Лучше скажи, как там мои на хуторе? Давно их видел? Мать не болеет?

– Вчера с ними говорил. Старый Тимош сердится, обещает при встрече тебя палкой побить, а мать – плачет.

– Сона видел?

– Ага. Собирается с мужем в Моздок переезжать.

– Как она?

– Ничего, веселая.

Микал дернул щекой и отвернулся к окошку.

Вошла Химочка. Поставила на стол бутыль и принялась готовить закуску. Мужчины с ее приходом перешли на русский язык. Приезжий жаловался на плохую дорогу, а квартирант угрюмо ему поддакивал. «Невеселый, однако, хабар принес моему жильцу одноглазый», догадалась Химочка.

– Аль что неладно? – не утерпела, спросила она, когда незваный гость уехал.

Но Микал лишь рукой махнул и, надев черкеску, вышел на улицу. С минуту постоял у дерева, раздумывая, в какую податься сторону, затем поправил на поясе кинжал и направился к атаманскому двору: страстно вдруг захотелось увидеть Ольгу наперекор всем пересудам и сплетням. Он решительно толкнул знакомую калитку, но вместо Ольги увидел во дворе ее свекра.

В руках у него – вилы, в глазах – настороженное удивление.

– Чего тебе? – перекосил он соболиную бровь.

«Хотел поймать голубку, а поймал филина», – огорчился Микал.

– Дело есть, господин атаман, – с трудом выдержал он горящий взгляд атаманских глаз.

Вырва подошел к времянке, прислонил к стене вилы, взялся за дверную ручку:

– Ну, заходи, коль дело, – мотнул папахой, и первым шагнул через порог.

– Богомаз на Джикаев хутор ездил, господин атаман, – доложил Микал, сев на предложенный хозяином табурет.

– Откуда узнал?

– Кунак мой сегодня заезжал ко мне, он говорил.

– Одноглазый, что ль?

– Он самый.

Атаман поморщился:

– Ну и что с того?

– А то, что он был там у русского сапожника.

– Зачем?

– Не знаю.

– Может, сапоги заказывал?

– Это за пятьдесят–то верст? – усмехнулся писарь. – Что, у нас своих нет сапожников?

– Разные бывают сапожники. Тот, должно, лучше шьет.

Микал зло хохотнул. Он совсем забыл про Ольгу, ради которой пришел сюда. Сейчас он вполне искренне верил в то, что пришел не к ней, а к атаману, чтобы сообщить ему о странном поведении богомаза.

– «Лучше шьет», – повторил он презрительно атамановы слова. – А мне кажется, что между ними что–то нечисто. Клянусь попом, который меня крестил, неспроста тогда богомаз грибы собирал в Орешкином лесу, когда мы ловили беглого арестанта.

– А сапожник тут при чем? – возразил атаман.

– А при том, что он тоже приезжий и разговоры ведет недозволенные среди людей, я сам слыхал.

– Что же он говорил?

– Бог, мол, несправедлив к людям: одним дает богатство, другим – бедность.

– Тоже, стал быть, правду ищет, – погладил бороду атаман. Он помолчал, собираясь с мыслями, затем снова обратился к собеседнику: – Вот что, Миколай: пущай наш разговор и останется промеж нас. Никому не выказывай своих подозреньев. За богомазом установи надзор, только умно. Ежли твоя догадка окажется верной, к медали представлю. А теперь слушай сюды... Взавтри мои молодые сбираются базировать в Моздок. Так ты это самое... погляди за ними. Кузя–то, сам ведь знаешь, какой хозяин, – атаман вздохнул и поднялся с табурета, показывая тем самым, что разговор окончен.

* * *

Так уж повелось в Моздоке, базарный день был понедельник.

Хорош выдался нынче денек! Небо ясное. Дорога звонкая – гремят колеса повозки по смерзшимся комьям грязи, хрустят ледком на дорожных лужах.

У Ольги раскраснелось лицо. Синие глаза широко открыты. На порозовевших губах неопределенная улыбка. Стоило появиться солнцу, засинеться, как прежде, степным далям – и вот уже повернулась жизнь другой гранью. И нет больше нужды прыгать с Крутых Берегов в холодный, страшный Терек, и в сердце смутное предчувствие чего–то доброго, радостного. Может быть, это от мысли о предстоящей встрече с родными? А может быть, от сознания того, что она молода и красива и у нее в руках ременные вожжи, которыми правит парой резвых коней, а заодно мужем Кузей и даже атаманом-свекром? Как бы там ни было, а настроение у Ольги сегодня превосходное. Она покрикивает на гнедых и искоса наблюдает за пассажирами: прямой и длинной, как оглобля, Стешкой и ее скорчившимся в три погибели супругом. Совсем измучился человек. Кожа на лице пожелтела, губы запеклись, а горькие морщины вокруг них сделали Дениса похожим на святого мученика Симеона Столпника.

– Вот тута пекеть. Неначе кто кизеков наклал в брюхо и подпалил, – уловив во взгляде молодой женщины сострадание, пожаловался Денис и скрипнул зубами. – Пропала ни за хрен Невдашовская фамилия...

– Ну, затянул отходную, раньше времени, – недовольно отозвалась Стешка и мотнула головой в Ольгину сторону. – Сказал ведь человек, в Моздоке знакомый дохтарь имеется.

Денис только рот покривил, и, схватившись за живот, снова закачался из стороны в сторону.

В Моздоке уже не спали. Хлопали ставни. Мычали коровы. Горланили петухи. По узким улицам тарахтели арбы. Перемазанный сажей угольщик, шагая рядом с повозкой, на которой колыхалась такая же черная, как он сам, сапетка с углем, кричал монотонно, без всякого подъема:

– Углей! Угле-ей!

Из–за деревьев показались купола Успенского собора. Движимая вспыхнувшим вдруг чувством нежности к супругу, Стешка толкнула его локтем:

– Мотри, Денисушка, красота какая! Маковки синие блестят, а крест ровно огнем занялся. И дымки в небо из труб вьются, как шнурочки.

– Развалится, – проскрипел Денис в ответ.

– Что развалится? – не поняла обескураженная Стешка.

– Собор.

– Отчего ж он развалится?

– Оттого, что все на этом свете не вечное. Пройдет двести або тыща лет, и от твоего собора даже трухи не останется.

Стешка дико взглянула на мужа, плюнула в сторону и отвернулась, нахохлившись:

– С тобой гутарить, все одно что мякину жевать. Ото у тебя и фамилия такая – Невдашов. Невдавшийся, стал быть. Охо-хо!

Направились вначале к доктору. В открытую форточку небольшого чистенького домика, где жил он на квартире, вырывался на улицу шепелявый голос граммофона. Ему вторил мужской бас, не в унисон и даже не выдерживая ритма.

– Кто там?! – рявкнул этот бас за дверью, в которую Ольга тихонько постучала.

Спустя некоторое время на пороге появился здоровенный дядя. У него была иссиня-черная шевелюра, лихо закрученные усы и, полные алые губы. Весь он так и светился здоровьем и силой.

Увидев перед собой молодую женщину, он в замешательстве рыкнул: «Простите-с» и захлопнул дверь, чтобы спустя несколько мгновений вновь предстать перед нежданной гостьей в военном кителе с узкими серебряными погонами поручика медицинской службы.

– Простите, – повторил он, обнажая в улыбке великолепные крупные зубы, – я был в неглиже. Признаюсь, не совсем подготовлен к такому приятному визиту. Чему обязан?

С этими словами он прикоснулся нафабренным усом к Ольгиной руке, отчего та вспыхнула румянцем, и широким жестом руки пригласил в комнату.

– Я не сама... – смешалась гостья, не зная, куда девать глаза и руки от неловкости. – Я привезла больного Дениса Невдашова. Ему очень плохо. Вы у нас были в прошлом лете, Вольдемар Андриянович. Еще на гитаре пели... В Луковской мы живем. Отец мой Брехов Силантий, может, помните?

– Да вы садитесь, – снова улыбнулся офицер, смахивая ладонью с плетеного кресла женские подвязки, —и будьте, как дома. У меня, правда, беспорядок. Гости, знаете, вчера... Вы уж простите – холостяцкая жизнь и прочее. Как же-с, помню. Разве можно забыть такое очаровательное существо! Вас, кажется, зовут...

– Ольгой, – подсказала гостья. – Вы мне еще колечко подарили, да я его на Тереке потеряла, когда купалась.

Упомянув про купание, Ольга зарделась пуще прежнего. А у поручика дрогнул над губою черный ус.

– Так вы, пожалуйста, Вольдемар Андриянович, помогите моему знакомцу. Очень мается животом, а у него семья семь душ, – Ольга боком отступила к двери. – Ну, я пойду, мне еще к родителям завернуть надо, а потом на базар.

– Как – к родителям? – удивился Вольдемар Андриянович. – Разве вы не живете с ними? Вы что, вышли замуж?

Ольга кивнула головой:

– В Стодеревской живу. За атаманским сыном Кузьмой Прокопьевичем.

– Гм. Атаманша, значит? – офицер в задумчивости прошелся по комнате, на ходу поддел носком сапога упаковочную картинку. – Но куда же вы торопитесь? Я сейчас кофе сварю. Посидим, поговорим.

– Неколи, Вольдемар Андриянович. Вы помогите нашему Денису, мучается человек...

– А почему вы его ко мне, а не к земскому?

Ольга поджала губы:

– Кто ж того не знает, что военные доктора самые лучшие.

Под усами военного врача промелькнула довольная улыбка: комплимент деревенской красавицы пришелся ему по душе.

– Ну, хорошо, приглашайте сюда своего больного, но... – доктор поднял вверх указательный палец, – с таким условием, что в следующий раз вы не откажетесь при встрече выпить со мною чашечку кофе, ага?

– Ага, – весело согласилась Ольга и выпорхнула за дверь.

* * *

За окном холодный ветерки дождь, а здесь, в маленькой саманной хижине, которую уступил на время молодоженам Чора, тепло.

– Я люблю маму! – проговорила Сона после тщетных попыток привлечь внимание мужа безмолвными взглядами.

– А меня? – оторвался от книги Степан.

– Немножко, немножко, – засмеялась Сона и, подойдя к нему, обняла за шею. – Ты самый умный.

– Почему так думаешь?

– Старые мужчины с тобой говорят так, будто ты, сам старый. Я тоже хочу умной быть. Хочу много, много знать, детей учить, как Темболат, кунак твой.

Степан привлек к себе жену, поцеловал.

– Много будешь знать – скоро состаришься. А зачем мне старая жена? – сказал он нарочито серьезно, встал и подхватил Сона на руки, – Скоро переедем с тобой в город. Будешь учиться у Темболата.

Кто–то постучал в запотевшее от дождя окно. Степан посадил Сона на скамейку и пошел открывать дверь. За порогом стоял мужчина в брезентовом плаще с капюшоном на голове. Он держал в поводу коня.

– Здорово дневали, – сказал он преувеличенно громко, как говорят артисты на сцене театра. – Тута живет сапожник?

– Тут, – ответил хозяин. – Заходи в хату.

Приезжий не стал добиваться, чтобы его долго упрашивали. Накинув повод уздечки на плетневый кол, он прошел в помещение, перекрестился на висящий в углу образ:

– Спаси, Христос.

Затем снял плащ, кинул его лавку, вытер ладонью мокрые от дождя усы и, подсев к столу, сразу же приступил к делу:

– Говорят, ты ладно сапоги шьешь? – устремил он на сапожника веселые глаза. – Сколько возьмешь, ежли голенища и стельки свои?

– Не обижу, – усмехнулся сапожник. – С юфтевыми передами – три с полтиной, с гамбурскими – на рубль дороже.

– Дорого, да ничего не попишешь: наши еще дороже берут, – сказал заказчик со вздохом и снова посмотрел на икону. – Образок–то замены требует. Кланяешься и не знаешь кому: не то святому Макарию, не то Евстратию Печерскому – сплошное пятно какое–то.

– Это верно, – согласился хозяин иконы. – Новую надо бы купить, да вот только где?

– На базар поезжай в Моздок, там у стодеревского богомаза любую выберешь.

– Погодка вроде не базарная, – посмотрел Степан, на запотевшее окно.

– К завтреву прояснится.

– Откуда знаешь?

– Батя у меня погоду чует, как сазан. Его в драке кинжалом пырнули в плечо, с тех пор оно у него мозжит в ненастье.

Степан усмехнулся: у него самого плечо болит в плохую погоду.

– Наша хозяйка, – повернулся он к жене, – сходи к отцу, пусть нальет кувшин пива, – хочу угостить гостя.

– Да, ма хур, – Сона послушно склонила голову и, одевшись, быстро вышла из помещения.

Теперь можно говорить открыто.

– Что будет в иконе, Вася?

– Не знаю, – ответил «заказчик». – Наверно, опять запрещенные книжки для подпольщиков Святого Креста.

– Шрифт богомаз не достал?

– Нет пока, но обещает в скором времени. Зато мы помещение для типографии подыскали. Иннокентий расстарался, деловой мужик.

Степан улыбнулся: помещение это он и сам заприметил.

– Что еще передал Темболат?

– Он сказал, что ты скоро переберешься в Моздок. Неведов за локомобилем в Ростов поехал, велел тебе кланяться. Скорей бы! По-настоящему бы за дело взяться!

– А ты не по-настоящему работаешь?

– А... – махнул рукой Василий. – Кеша с Нюркой напишут от руки бумажек, а я наклею их на заборах – такое и пацан сделает. Я большого дела хочу. Такого, чтоб под ногами у моего хозяина земля загорелась.

– Большое, Вася, не сразу делается, а складывается из малого, – возразил Степан, – Сейчас партии тяжело. Сам знаешь, в глубоком подполье. А вот соберемся с силами и вновь ударим по царскому самодержавию, на этот раз без промашки. Ты когда–нибудь раскладывал костер?

– Ну, раскладывал, – в светлых глазах Василия отразилось недоумение, вызванное таким неожиданным поворотом в разговоре. – При чем тут костер?

– Ты слушай! Разведешь его в сырую погоду без сноровки и терпения? Нет. Вначале сухие былинки, веточки всякие собираешь в кучечку, затем поджигаешь их, бумажки подкладываешь, ведь так?

– Так, – кивнул белобрысой головой Василий, и засмеялся, вставая. – Только я все равно хочу сразу большого костра, чтоб всех паразитов в него. Ну, я пошел вобрат.

– Погрелся бы еще. Сейчас Сона пиво принесет, – сказал Степан, а про себя подумал: «Такой же нетерпеливый, как Митька рыжий».

– Некогда, Степа. Я лучше дома чихирю выпью. Дорога не дай тебе бог, а ехать далеко, сам знаешь. Давай–ка лапу, мастер по кострам и типографиям, – опять рассмеялся Василий и пошел к выходу.

Проводив связного, Степан задумался: до чего хороший парень этот Картюхов, находчивый, быстрый и, должно быть, очень смелый. Маловато силенок пока для такого дела, какого хочешь, брат. Недавно приезжал из Святого Креста член ростовского подпольного комитета партии, требовал отчета о проделанной работе. «Почему до сих пор не налажена связь с Владикавказским комитетом?» – спросил сурово. Почему? Да потому, может быть, что его и нет вовсе во Владикавказе, этого комитета. Неворуев сколько уж раз пытался найти след в городское подполье и все без толку, а он стреляный воробей, если верить Темболату. Правда, там действует так называемая «Осетинская группа», но она сама нуждается в централизованном руководстве.