Текст книги "Терская коловерть. Книга первая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Поехал Гапо по своим дальним «близким». Вначале в Кабарду заглянул, потом в Чечню. Вернувшись, сказал Афанасию: «Завтра утром забери свой скот возле Невольки ^[51] у Графского хутора. Только прости: белого бычка не будет, не уберегли», – и, разведя руками, откровенно расхохотался.

Сона зябко пожимает плечами: почему так часто взглядывал на нее Микалов дружок? Может быть, задумали нехорошее дело? А вдруг Микал решил надругаться над нею, как тогда возле колодца? От такой мысли по телу добежали мурашки. С гулко бьющимся сердцем встала, вышла в сенцы, проверила засов в двери: дубовая палка прочно сидит в железных скобах. Вернулась в хадзар. Посмотрела в окошко: на дворе темно – глаз выколи. Снова легла возле матери. Попробовала думать о чем–либо веселом. Улыбнулась в темноту, вспомнив, как Степан учил ее писать по-русски. «Я люблю маму», – прошептала заученную на прошлом уроке фразу. Ох-хай! Как трудно выговаривать чужие слова – язык поломать можно. Говорили бы все просто, по-человечески, и она произнесла эту фразу по-осетински. Сона вздохнула, повернулась на другой бок. Конечно, она очень любит маму и отца тоже, и всех своих сестренок и маленького братца – они родные. А вот почему она любит, этого сероглазого чужака, и сама толком не знает. Просто любит – и все. Она обязательно научится писать по-русски и, когда выйдет за него замуж, то будет ему шептать эти хоть и некрасивые, но все же ласковые слова «Я люблю маму». Нет, не «маму», а как это по-русски? «Ты»? Нет. «Твоя»? Тоже не так. Ах да... «Тебя». «Я люблю тебя, Степан».

Какой то легкий шорох на крыше отвлек ее от поисков нужных слов. Она приподнялась на локте, прислушалась, «Кошка, наверно, охотится за воробьями», – подумала Сона, снова ложась и чувствуя, как неопределенная тренога отодвигается с приближением сна.

Ночь, черная, как сердце злой колдуньи. Нет в небе звезд, их, наверно, завесила шалью бабка Бабаева, летая на метле со своим приятелем чертом. А что? Самая подходящая обстановка для нечистой силы. В такие вот теплые, пропитанные полынным духом ночи Вечный Шутник так и толкает под ребро того самого мужчину, у которого– «седина в бороду», понуждая его, несмотря на колотье в спине, тащиться в потемках к той вдовушке, что одним лишь взглядом сверкающих глаз врачует старческие недуги. Нет лучшего времени для слуги дьявола, как глухая пора незадолго перед самой полночью, когда дороги и тропки растворились в чернильной темноте, а плетни и хаты повырастали там, где их днем и в помине не было.

– Э, черт! Ну и темнотища: в двух шагах ничего не видно. Опять на плетень напоролся.

– Тише ты... Держись за мной. Да гляди, одеяло не потеряй.

– Тут как бы последний глаз не потерять. Клянусь богом, Микал, плохую ночь ты выбрал.

– Уже пришли... Давай сюда своего коня. Вот та-ак... Ну–ка, помоги подсадить мальчишку. Ух, тяжелый какой. Зачем так много ел, вечером? Вот застрянешь в трубе – будешь знать.

– Не застряну...

– Ладно, помалкивай. Нашел место для, разговоров. И не топай, как сайгак – за версту слышно. Снимешь засов и тихонько царапнешь дверь, понял?

– Понял... – Оса, одетый в старый бешмет Микала, пополз по камышовой крыше.

Вот и печная труба. Подпрыгнув, сел на нее, опустил внутрь ноги. Страшно, аж дух захватывает! Впору хоть отказаться от трех рублей, чтобы не лезть в эту воняющую гарью дыру. Но не лезть нельзя, ведь он вместе с Гапо только что поклялся Микалу страшной клятвой: «С тобой и за тебя, да покарает нас бог, если изменим тебе. За тебя готовы сесть в тюрьму, готовы стать кровниками и умереть!»

Правда, умирать даже за такого хорошего товарища, как Микал, не хочется... А хорошо отсюда виден освещенный горящими лучинами мужской курган. И слышно хорошо. Даже можно различить слова «Песни Хазби», которую запевает Чора. «Мама, что это будет, если я видел во сне, как голуби дрались и рвали друг у друга перья?» – спрашивает запевала тонким пронзительным голосом и сам же отвечает на свой вопрос: «Убьют тебя, Хазби, и твои сестры будут рвать от горя волосы». «Мама, что это будет, если я видел во сне, будто мой верховой конь вырвался без уздечки и бегал по полю?» – снова вопрошает Чора фальцетом. «Убьют тебя, сынок, и твоя жена останется без мужа», – отвечает он тем же голосом под протяжный, аккомпанемент подвыпивших участников самодеятельного хора.

– О-ой! – сочувствует такому страшному предсказанию матери пугливое эхо.

Однако не для того, чтобы слушать песни, залез на чужую трубу Оса. Положив локти на кирпичи, он просунул в пропахшее кизячным дымом отверстие гибкое тело и, упираясь коленками в теплые стенки дымохода, стал спускаться вниз.

Дальнейшие события развивались с молниеносной скоростью. Едва Оса снял с двери засов, как в нее ворвались оба его взрослых сообщника. Один из них чиркнул спичкой, а второй схватил в охапку спящую девушку и, прижимая к газырям черкески, потащил на улицу к оседланным коням. «Вот уж не думал, что Сона такая тяжелая», – невольно отметил про себя похититель, провожаемый дружным ревом проснувшихся малышей.

Такой бесцеремонный прием, по-видимому, разбудил досматривающую третий сон красавицу. Она испуганно ойкнула и отчаянно заболтала чувяками.

– Затыкай скорей! – прохрипел партнеру несущий столь драгоценную и вместе беспокойную ношу.

Гапо – это был он, одноглазый разбойник – тотчас-же всунул в рот пленнице припасенный для этой цели платок и закрутил ее в байковое одеяло.

– Держи! – Микал сунул изгибающийся сверток товарищу, сорвал повод с плетневого кола, одним махом вскочил в седло. – Подавай сюда!

С места в карьер рванулись зараженные общим волнением кони. Звучно процокали копыта в ночной тишине и замерли вдали.

...Два графина араки, присланные женщинами на мужской холм, сыграли роль стружки при разведении костра. Пламя вспыхнуло, но тотчас стало тухнуть из–за недостатка топлива.

– Неужели мы не мужчины, что не можем принести святому Уацилле приличную жертву? – возвысил голос Михел Габуев, когда убедился, что из графина уже ничего не льется в рог.

Окружающие его мужчины заворчали обиженно. Оказывается, все они – мужчины. И тогда поступило предложение о проведении «суда» над провинившимися хуторянами.

– Латон Фарниев купил тачанку, – торжественно объявил «судья» Михел Габуев. – Он должен принести четверть араки и закуску.

– Да ведь за тачанку вы меня уже судили на празднике Хорыуацилла! – вскричал «обвиняемый».

– Тогда судили за весь стан, а сейчас за одни колеса. Ведь не хочешь же ты, чтоб они у тебя рассохлись?

Конечно, не хочет. Латон вздохнул и красноречивым жестом направил молодого Дудара Плиева в нужном направлении.

– У Данела шесть дочерей. С него причитается графин, – продолжал выносить приговоры судья.

– Ау, господин судья! – удивился Данел. – Ты, наверно, забыл, что у меня, кроме дочерей, есть еще и сын?

Михел хитро прищурился и удовлетворенно огладил седую бороду:

– Прости, пожалуйста, совсем забыл, да будет у тебя семь сыновей, Данел. Не надо нести за дочерей графин араки...

Данел игриво толкнул рядом сидящего Степана локтем, горделиво выпятил грудь: не выгорело у судьи!

– ...Ты принесешь четверть араки и вареного петуха – за сына, – закончил тем временем приговор судья, и весь нихас так и грохнул хохотом.

Неизвестно, что хотел ответить на такой приговор Данел, ибо в этот кульминационный момент пира к нему подбежала растрепанная дочь Вера.

– О баба! – крикнула она с рыданием в голосе. – Иди скорее домой, нашу Сона украли!

Если бы вдруг черное небо раскололось над головой и из небесной трещины появился на своем трехногом скакуне сам Уастырджи, пирующие мужчины так бы не поразились этому, как услышанной новости.

Данел одним прыжком подскочил к плачущей дочери:

– Что ты плетешь, дочь наша? Тебе, наверное, приснился дурной сон?

– Нет, баба-а... не со-он... Двое мужчин ворвались в нашу саклю и утащили сестру.

– А мать где?

– Не знаю, баба, ее нет дома.

– Уй-юй! Кто–то захотел, чтобы я напился его крови! – вскричал Данел и, выхватив кинжал, бросился бегом к своему дому. Все остальные последовали за ним, оглашая окрестности проклятиями и воинственными кличами.

* * *

Микал прижимал к груди украденное сокровище, и тепло женского тела, проникающее сквозь легкое одеяло, заставляло его выбивать зубами мелкую дробь. «Посмотрим, что ты теперь скажешь, гордячка», – думал он, вызывая в памяти картину последнего с нею свидания у колодца. Но злобы в себе не ощущал. Наоборот, чувство глубокой нежности овладело им с того самого момента, когда прижал к груди это слабое, беззащитное существо. «Как бы не задохнулась от платка – что–то притихла», – мелькнула тревожная мысль. Он натянул поводья, крикнул товарищу:

– Стой, Гапо! Отдохнем немного.

Соскочив на землю, Микал снял с седла пленницу, осторожно опустил ногами на дорогу.

– Если будешь вести себя хорошо, я освобожу твой рот от этой затычки, – сказал Микал, отворачивая край одеяла с головы девушки. – Не пытайся кричать, все равно здесь никто тебя не услышит. – С этими словами Микал выдернул кляп изо рта любимой и тотчас отшатнулся от потока хриплой ругани:

– О, чтоб ваш дом разрушился! Чтоб у вас руки отсохли! Чтоб вам заткнули рот на том свете раскаленными булыжниками! Ты бы еще бабку Бабаеву украл себе в жены, Микал, чтоб тебе никогда водой не напиться! Ох, бока мои! Ох, ребра мои!

– Ай, как некрасиво ругаешь ты своего жениха, красавица, – удивился Гапо. – Придется тебе снова запихнуть в рот мой платок.

– Запихни себе язык в глотку, чертов абрек! Подойди только, я тебе последний глаз вырву, уаиг ^[52] проклятый! – разъяренная пленница направила в его сторону растопыренные пальцы рук.

– Не трогай ее, Гапо! – крикнул Микал, едва приходя в себя от изумления, порожденного роковой ошибкой. – Это не Сона, это ее мать. Воллахи! Сам черт подсунул ее мне вместо дочери.

В темноте со стороны хутора замелькали красные огни факелов. Кажется, хуторяне заметили кражу и бросились в погоню за ворами.

– Прости, нана – не за тобой охотились, – Микал вскочил на коня и, сопровождаемый товарищем, растворился в ночной темени.

Даки осталась одна на дороге, охваченная непроглядной тьмой и досадой на этих двух шалопаев, бросивших ее, как ненужную вещь, посреди степи и не выслушавших до конца всех ругательств, на которые она была признанная мастерица.

– Чтоб весь ваш род в золу превратился! – погрозила она кулаком и, перекинув через плечо трофейное одеяло, зашагала навстречу приближающемуся всаднику с факелом в руке.

– Как! Это ты, мать наших детей? – вылупил глаза Данел, соскакивая с коня и подбегая к супруге. – Ты бежала за этим негодяем, который украл нашу дочь?

Даки отрицательно покачала головой:

– Нет, отец наш, Микал украл не Сона, а меня.

– Да зачем же ты ему понадобилась? – удивился глава семейства.

– Ты ошибаешься, отец наш, считая, что я уже никому не нужная старуха. Как видишь, меня еще можно украсть.

– Не болтай глупости. Скажи толком, что произошло?

– Бог не дал совершиться злому делу: в темноте Микал перепутал мать с дочерью.

– А где же она?

– Не знаю.

– Так почему же ее нет дома? – вскричал Данел и, вскочив на коня, помчался назад к хутору.

Степан, прибежавший с нихаса в саклю вместе с Данелом, плохо соображал, что делает. Украли! Эта ужасная мысль гвоздем долбила в отягченную хмелем голову, мешая сосредоточиться на каком–нибудь целеустремленном действии. Сона украли! Как вещь, как штуку материи! Он рассеянным взглядом окинул перепуганных плачущих детей, дрожащей рукой погладил по спутанным волосенкам маленькой Гати, заглянул зачем–то под нары и уже хотел бежать вслед за хозяином в конюшню седлать коня, чтобы броситься вместе со всеми в погоню за ночными грабителями, как его слух привлек булькающий звук со стороны кабица. Держа над головой стреляющую искрами лучину, Степан подошел к черному квадрату окна, соединяющего хадзар с кабицем – острый хмельной запах перебродившей браги ударил ему в нос. Он просунул лучину в окошко и едва не вскрикнул от удивления и радости – из стоящей под самым окном огромной, ведер на сорок кадушки выглядывали испуганные и в то же время осоловелые глаза его любимой.

– Сона, милая! Как ты сюда попала? – Степан, уронив лучину, подхватил под мышки скользкое от браги девичье тело, приподнял над кадушкой. Тотчас две руки, мокрые, теплые, обхватили его за шею.

– Я люблю маму... – прошептал в темноте самый нежный в мире голос, и Степан ощутил на щеке горячее дыхание дорогого ему существа. Он осторожно вытащил Сона через узкое оконце, прижал к груди, липкую, пропитанную насквозь спиртным духом.

– Любимая... – замирая от счастья, Степан губами отыскал в темноте губы девушки. Она не отвела их прочь.

– Я люблю маму, – прошептала снова, когда перевела дыхание после долгого поцелуя. – Я люблю тебя, Степан.

– Счастье мое! Судьба моя! – Степан покрыл поцелуями горячее лицо, шею, пахнущие хмелем волосы, нос, мохнатые ресницы. Девушка не отстранялась. Раскрыв влажные губы, она тихонько смеялась. Потом смех ее перешел в слезы. Тело ее обмякло и поползло со Степановой груди вниз. Она что–то пропела заплетающимся языком, и Степан понял, что его любимая находится в таком опьяненном состоянии, которому позавидовал бы и ее дядюшка Чора.

Оказывается, услышав шум от выдвигаемого засова и затем скрип открываемой двери, перепуганная насмерть Сона бросилась через окно в кладовку и угодила в бочку с брагой, где и надышалась допьяна алкогольными парами. «Милая моя», – Степан еще раз поцеловал засыпающую на его руках любимую и, приказав Вере переодеть пострадавшую сестру, вышел из сакли.

Он не успел выкурить цигарку, как на дороге послышался цокот копыт и гневный голос Данела:

– Куда же она могла деться, да пропасть бы мне вместо нее?

Степан поспешил ему навстречу:

– Не беспокойся, Данел, твоя дочь жива и здорова, только немного пьяна.

– Как пьяна? – возмутился отец, спрыгивая с коня и направляясь к дому. – Ты хочешь сказать, что Сона напилась на празднике, как какая–нибудь потаскушка?

– Я хочу сказать... – перебил его Степан и тут же рассказал отцу о приключениях его старшей дочери, благоразумно пропустив из них некоторые детали.

– Слава всевышнему! – перекрестился обрадованный родитель и, даже не войдя в саклю, чтобы взглянуть на спящую дочь, вновь прыгнул в седло. – Не будь я Данелом Андиевым, если не напьюсь хестановской крови!

– Послушай, Данел! – крикнул Степан, пытаясь ухватиться за повод уздечки. Но Данел только прорычал в ответ: «Забери лучше в степи нашу супругу» и скрылся в темноте.

Через минуту уже можно было слышать его голос на противоположном конце хутора перед окнами Тимоша Чайгозты:

– Эй, Микал! Трусливый щенок! Если на тебе не бабий платок, то выходи скорее – ржавчину со своих зубов я сниму твоей кровью!

На его крик вышла старая Срафин. Зябко подергивая узкими плечами под широким пуховым платком, спросила, почему так расшумелся сосед среди ночи.

– Где твой выродок?! – Данел сорвал с плеча кремневое ружье, выставил перед собой. – Я пристрелю его, как бешеную собаку!

Мать Микала закрестилась в страхе:

– Его нет дома, клянусь моими покойниками. Но почему ты хочешь убить моего сына?

– Он обесчестил меня, твой щенок, – и Данел рассказал перепуганной насмерть матери о ночной проделке ее непутевого сына.

– Горе моей седой голове! Но ты ведь сам говоришь, что он сделал это по ошибке. Прости его, Данел, не желай смерти моему единственному сыну. Он так любит твою дочь. О, горе мне, горе!

– За такие ошибки расплачиваются только кровью. А где его отец, старый индюк Тимош? Почему прячется за твоей юбкой?

– Ты же знаешь, сосед, он уехал в буруны с русским купцом. Я одна в сакле. Может быть, моя кровь окупит ошибку Микала? Застрели, меня, Данел...

– Ты смеешься надо мной, женщина! Где это видано, чтобы мужчина мстил бабам? Я ухожу. Но передай своим мужчинам, что отныне они мои кровники, – с этими словами Данел вскинул к плечу допотопную фузею, клацнул тяжелым курком. Грохнул выстрел, и от печной трубы Хестановых во все стороны брызнули куски кирпича.

– Так будет с каждым, кто из вашего рода попадется мне на глаза! – крикнул Данел и поскакал к собственной сакле. За ним невидимо тянулась через весь хутор от дома Тимоша к его дому нить кровной мести.

Часть вторая

Глава первая

Над станицей летели журавли. Высоко, под самым солнцем. Их прощальные крики доносились оттуда чуть слышными отзвуками серебряных труб и вызывали в душе необъяснимую сладостную боль. Казалось, улетала с этими вольными птицами к молодость, и любовь, и надежда на лучшее будущее.

Денис Невдашов тяжело вздохнул, отнял от белесых, выгоревших на солнце бровей сложенную козырьком ладонь и произнес с чувством:

– Легкого вам путя, братцы!

– С кем это ты гутаришь, сосед? – спросил из–за плетня Кондрат Калашников.

– Журавли улетают, – ответил Денис, подходя к плетню. – Мотри, вон клином пошли над Тереком.

– Ну и чего? – усмехнулся Кондрат, пожимая протянутую через плетень тощую Денисову руку. – Пущай себе летят. Они завсегда к зиме улетают.

– Знамо дело, всегда, – согласился Денис и снова вздохнул. – Только мне дюже грустно. Вот тут навроде червяк точит, Денис ткнул себя кулаком в грудь, прикрытую грязной холщовой рубахой.

– Чудной ты, Денис, – тряхнул черноволосой головой Кондрат. – С тобой говорить – ведро слез надо иметь про запас. «Журавли улетают». Ну и шут с ними, с энтим и журавлями. Не индюки, чай, чего их жалеть?

– Все одно жалко, Кондратушка. Будто само лето вместе с ними улетело.

– Эх ты! Велика беда. Жито посеяно, меды сварены – пущай улетает, по весне вернется. Теперь в самую пору свадьбы играть, чихирь пить да песни петь. Ты погляди, как красиво кругом! Терек блестит, ровно живой, и лес за ним стоит еще зеленый.

– Осыпется.

– А сонца как жгеть, прямо по-летнему, не гляди, что Покров наступил.

– Погаснет.

Кондрат изумленно перегнул черную бровь.

– Чего? Это сонца–то погаснет? Кто тебе такое сказанул?

– Богомаз, что у Сюрки Левшиновой на фатере живеть. Он в Грозном жил – грамотен дюже.

– Ну, и чего он тебе наплел?

– Сонца, мол, сгорит, как кизек в печке – только вонь останется.

– И когда же?

– Може, через тыщу годов, а може, через мильен.

– Да если через тыщу, какая тебе в таком разе печаль? На твой век, небось, солнца хватит.

– Оттого и грустно, Кондратушка, – в глазах Дениса отразилась такая беспросветная тоска, что у его соседа пробежали по спине мурашки. – Как подумаю, что все на этом свете невечное, так веришь, жить становится неохота. Взять хотя бы грушу. Давно ли мой родитель, царство ему небесное, посадил ее, а гляди, в ней дупло какое – труха сыпется.

– Теперь ты посади – другая груша вырастет.

– Дык и она тоже засохнет, – лицо Дениса передернулось в страдальческой улыбке,

– Фу! чтоб тебя... даже вспотел от твоего разговору. Погутарил с тобой, вроде мух наглотался. Выходит, и детишков родить не следовает, все едино помрут?

– Помрут, – подтвердил Денис, неловко переминаясь с ноги на ногу. Длинный, тощий, он сам в это время напомнил журавля, который не смог почему–то улететь с родной стаей.

– Брешешь, Денис! – сосед так сжал колья плетня, что побелели пальцы. – Жизня, она вечная. Одни помрут – другие народятся. И сонца не сгорит. И журавли снова из–за гор вернутся. Бре-ешешь. Всему миру гибель пророчишь, а у самого Стешка пузатая, как турецкий барабан, ходит. Зачем тебе дите, если все на свете тлен?

– Сына хочется... пропадает не за хрен Невдашовская фамилия, – жалко улыбнулся Денис.

– Да над шиша она тебе, фамилия? Один черт ведь сонца того...

– Когда она еще сгорит, а фамилии жалко. Мой прапрадед Егор Невдашов с самим Пугачевым... И что за баба мне попалась чертячья? Пуляет кажон год одних только девок. И откель они у ней берутся, скажи на милость?

– Да, небось, таскает все из той же дуплистой груши, – рассмеялся Кондрат.

В это время за воротами Денисова подворья раздался отчаянный визг немазаных колес. Казалось, с кого–то сдирают живьем кожу.

– Дед Хархаль пеньки, должно, с Тереку везеть, – поморщился Денис. – Черт старый, хучь бы арбу смазал. Визжит, как недорезанная свинья.

– Денис! – донесся из–за ворот старческий дребезжащий голос, – ты где тама завис? Ходи–ка сюда, рви твою голову.

– Слыхал? – кивнул Денис лохматой головой в сторону плетневых ворот. – Мохом уже от старости зарос, Почитай, одной ногой в могиле стоит, а все хорохорится. Должно, прикидывается, что ему дюже весело. Тут бы на его месте давно от тоски засох, как тот пенек, а он... Ну, чего тебе, деда, приспичило? – крикнул хозяин двора и направил ноги-жерди к хворостяной калитке.

– Мне, Денис, приспичило – молочка бы птичьего, – встретил его незваный гость хитроватой улыбкой на заросшем белой бородой личике, которое казалось, еще меньше от нахлобученной на самые брови огромной папахи.

– Ошибся ты, дед, чуток адресом за молочком–то, – нахмурился Денис. – Это тебе к атаману нашему аль к отцу Михаилу стучаться надо. А у меня молочка...

– ...Из–под пегого бычка, – подхватил веселый старик и затрясся от смеха, обнажив на редкость ровные и крепкие для такого почтенного возраста зубы. – У атамана нашего – ухватка вся папашина. Он, поди, рви его голову, и для себя молочко водой разбавляет. Скуп, кормилец, прах его расшиби. Нет, брат Дениска, нас туда не пускают и близко. Вот тебе дровишков привез. Отчиняй ворота – едет в гости голова! – старик взялся за ручки двухколесной тележки, нагруженной серыми от речного ила корчами.

– Что ты, Прохор Митрофаныч! – испугался Денис. – Мне тебе платить за дрова нечем. Вези к соседу моему Кондрату.

– Что ты все: платить да платить, – посерьезнел старик. – Тебя не целуют – ты губы не подставляй. Чихирю чапурку нацедишь при случае – и весь расчет. Отворяй, чего стоишь? Или, може, у тебя дров, как у генеральши Сафоновой?

– Ну, ежли так... – Денис распахнул ворота.

Взвизгнули колеса тележки. Испуганные непривычным звуком, заметались по двору куры. «Куда? Куда? Куда?» – кричали они при этом. Золотисто-красный петух с сизым гребнем на голове взлетел на плетень, хлопнул крыльями и заорал на всю станицу: «Ка-ра-ул!»

– Смазал бы ты, дедок, колеса в арбе, – покривился Денис. – Всю мою хозяйству поднял на ноги.

Старик хихикнул:

– Все неколи, прах ее расшиби. Как в той побасенке: едет казак на арбочке в Моздок на базар, немазаная арбочка скрипит-приговаривает: «Продаст, купит – подмажет, продаст, купит – подмажет». Возвращается хозяин с базара, погоняет лошадь, торопится домой. Арба стучит колесами: «Продал, пропил – не подмазал, продал, пропил – не подмазал».

– От такого визгу баба моя испужается, могёт разрешиться до времени, – не успокоился дедовой басней Денис.

– Помилуй, господи! – перекрестился дед Хархаль. – А что, скоро она, Стешка–то?

– Не седни-завтра. Аж сердца заходится: ну, как знов девка? Тогда бери веревку – да на крюк под крышу.

– Что ты, Христос с тобой, Денис! Мысли какие греховные. Ну, что ж с того, что девка. Девка, она ведь, рви мою голову, тоже человек.

– Человек–то человек... Только на этих человеков надела не дают. Чем их кормить, половой? Да и куда девать? Курень одно название, чуть поболе курятника.

– Э, нашел о чем тужить. Где пятеро в хате, там и шестому места хватит. Бог крест в руки вложит, он же и нести его поможет. Гляди соколом, казак, а то заклюют вороны. Да вот еще чего, пока не запамятовал... Даве встрел меня Макар Железников. Так он велел передать, чтобы завтра в буруны собиралися, на десятую ленту – колодец копать. И Кондрату скажи. Да вот он и сам.

– Здорово дневал, станичник! Слыхал, об чем я твоему соседу докладал? Вот и хорошо, что слыхал. Ну, прощевайте покеда, не поминайте лихом Прохора-деда, – и старый импровизатор поволок разгруженную тележку на улицу.

* * *

Выкопать колодезь в степи это не «наурскую» сплясать под гармошку Маруньки Ивановой. Много нужно пролить пота в бурунские пески, чтобы добраться сквозь них до желанной воды, холодной, чистой, слегка солоноватой.

Копали колодцы «раскопом». Для этой цели сколачивалась артель дворов в двадцать, а то и тридцать. Намечали место в степи. Выезжали туда целым табором и, помолясь, начинали рыть огромную яму, верхний круг которой составлял тридцать, а то и более саженей. Добравшись до воды, ставили сруб и засыпали воронку все тем же песком.

Возле такой же ямы сидели и наши знакомые казаки: Кондрат, Денис и еще человек двадцать раздетых до торса станичников. Блестя на солнце загорелыми спинами, они лениво перебрасывались словами.

– Еще чуток и до Китая докопаемся, – сплюнул в яму Ефим Дорожкин, небольшого роста казачок, прозванный в станице Недомерком.

– Не плюй в колодец, дуролом, – беззлобно прикрикнул на него Кондрат. – Сам же апосля пить будешь.

– Да ить водой тут покелева и не пахнет, – возразил Ефим и снова направил разговор к понравившейся ему теме: – Вот бы, братцы, рыли мы, рыли и дорылись бы до китайского государствия, если Сюркин богомаз не брешет, что земля, как арбуз, круглая. Вылезли бы мы на ихнюю территорию, а там энтих...

– Китаек, – подсказал сбоку молодой казак Минька Загилов. – Глаза у них узкие, носы плоские: «Шибко шанго ^[53] любим казаки русские».

Минька до того живо изобразил узкоглазую представительницу китайской нации, так мастерски произнес ее возможное высказывание, что все так и покатились со смеху.

– Ой, черт паленый! Ха-ха-ха! Неначе сам тольки оттудова, нечистая сила.

Минька, черный от солнца, словно головешка, довольно улыбался, показывая белые, как у цыгана, зубы.

– Кому что, а голодной куме – хлеб на уме, – безнадежно махнул рукой Недомерок и повернулся к Кондрату. – Вот ты, Трофимыч, бывал там. Дюже богато живет ихний народ?

– Разно живут, – пожал плечами Кондрат. – Есть богатые, как генеральша Сафонова, к примеру, – мандаринами прозываются. А больше бедные. В фанзах живут – круглые куреня такие, как карусель на ярманке. Жрут одну чумизу, а детишков плодят – в каждой фанзе поболе, чем у Дениса Невдашова.

– И тоже одни девки? – прищурился Минька.

– Зачем – девки? По-всякому бывает, так же, как и у нас. Только их не различишь враз, потому как все в штанах ходят: и парни, и девки.

– Ну-у! – удивился Минька. – А как же с ней на ночовки ходить? Впотьмах, не дай бог, с китайцем спутаешь...

– А там девки с парнями не ночуют вместе, нет такой моды. У них, как у чеченов, девка очень дорого ценится. Берегут, ровно телку племенную. Иной китаец копит-копит деньги на невесту да так и состарится неженатый.

– Вот бы тебе, Денис, со своей семействой в Китай! – захохотал Минька. – Девок бы распродал – мандарином заделался, – он растянул указательными пальцами веки в стороны, оскалил зубы. «Позалста, заходи твоя к моя в гости, холосо будем цай пить».

Снова над колодезной ямой раздался хохот. И только Денис не улыбнулся.

– Здоров ты, Минька, языком трепать, – проговорил он уныло. – С таким языком тебе в Моздок подаваться надо.

– В артисты, что ль? – самодовольно выпятил широкую грудь молодой насмешник.

– Нет, в трубочисты.

– Да для чего трубочисту язык–то? – удивился Минька.

– А чтоб им за место помела...

Не до смеха сегодня Денису Невдашову. Не оправдались его надежды сохранить фамилию. Подвела упрямая баба и на этот раз: родила вчера вечером еще одну девку.

Плюнул в сердцах отчаявшийся отец и, даже не упрекнув жену за такое ее «легкомыслие», чуть свет выехал с артелью в буруны. Пропал старинный казачий род. Пропала на веки вечные Невдашовская фамилия.

– Ну, чего ты, Денис, сурьезный такой, словно помирать собрался? – тронул его за плечо Недомерок. – Какой–то ты, брат, не от мира сего, ей-богу.

– Кончался мой мир, – отмахнулся от него незадачливый отец. – Вот помру, придет время, и оборвется на этом мой корень. Для чего, спрашивается, жил? Ей-бо, посмотришь, другим людям везет, и все тут: то курган, то улицу назовут его именем: «Мишин курган», «Харламов курган», «Нахаловка». Его, того самого деда Нахала, уже сто лет в середу, как нет на этом свете, а улица все стоит и стоит. Или взять «Кизилов колодец». Поставил казакам бочонок вина этот самый Кизилов и сделал себе память, неначе с самим Шамилем воевал, або у турок ихнюю крепость приступом взял.

– А ты тоже поставь нам бочонок вина, мы и назовем колодец «Невдашовым», – предложил внимательно следивший за Денисовой мыслью Минька и обвел круглыми глазами улыбающихся от предчувствия очередной шутки казаков. – А что, братцы, в самом деле: поставит нам Денис чихирю и хрен с ним, пущай зовется колодец «Невдашовым».

– Не возражаем!

– Га-а! Го-о! – загалдели обрадованные казаки.

Денис недоверчиво обводил товарищей взглядом голубых, как подснежники, глаз, и хмурил белесые брови. Углы рта его нервно подрагивали. На впалых щеках, заросших редкой рыжеватой щетиной, появился чахоточный румянец.

– Я бы того... с великой душой, – проговорил он, конфузясь, только откуда же у меня, братцы, чихирь? Нету у меня чихирю. Вы уж так назовите, если охоту поимеете...

– За «так» и чирей на шею не садится, – подмигнул «братцам» Минька. – Если хочешь оставить после себя память, то давай всыпем тебе для энтой памяти двадцать плетей. Заместо чихиря. Как, казаки, согласные?

– Согласные!

Денис поежился:

– Многовато, братцы... Смилосердствуйте наполовину.

– Пятнадцать!

– Дюже много, – еще больше оконфузился Денис. – Не выдержу – сдохну, грех на душу примете.

– Бог не без милости, казак не без счастья, не сдохнешь, Денис. Ты хотя и тощой, а жилистый – выдюжишь.

– Десять, братцы! – взмолился Денис.

– Черт с ним, пущай-десять! – перекрыл все голоса звонкий голос Миньки. – Сымай портки.

– Бросьте вы, черти полоумные, – вмешался Кондрат. – Ну чего накинулись на человека, будто воронье на дохлятину? Тебе бы самому, Минька, всыпать полсотни горячих.

– А за что мне? – рассмеялся молодой шутник. – Не моей, ведь фамилией колодец называют.

– Ты, сосед, не того... не вникай. Это дело добровольное, – вступился за Миньку Денис. – Им, жеребцам, как бы забава, а мне – сурьез: память останется.

С этими словами новоявленный Герострат развязал учкур и, спустив с белого, как рыбье брюхо, зада дырявые шаровары, улегся с видом святого мученика на кучу колодезного песка: – Бей, Минька...

Загилов под смех и дурашливые выкрики товарищей молча сходил к своей телеге, взял ременный кнут и вернулся к покорно подставившему спину Денису. Постоял над простертым телом, примериваясь, как бы получше ожечь его хлестким ударом.

– Ну, чего тянешь за душу? Бей скореича! – крикнул Денис севшим от волнения голосом.

– А мне не к спеху, – Минька размахнулся, да так и замер с поднятым кнутом в руке – вдали показался скачущий к стану казаков всадник. Он был в серой черкеске и белой лохматой папахе. На поясе у него висел длинный кинжал, в руке зажата толстая и длинная, как гадюка, плеть.