Текст книги "5том. Театральная история. Кренкебиль, Пютуа, Рике и много других полезных рассказов. Пьесы. На белом камне"

Автор книги: Анатоль Франс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 35 страниц)

ПЬЕСЫ [140]140
  Первые драматургические опыты Анатоля Франса относятся к 60-м годам, к началу его литературной деятельности. Так же как и ранние стихотворения, они носят подражательный характер. Сохранившиеся три сцены стихотворной комедии «Сэр Панч» написаны в традициях итальянской буффонады. К героям итальянской комедии масок обращается Франс и в одноактной пьесе «Превращения Пьеро» (1869). Увлекаясь в эти годы творчеством Гюго и Байрона, молодой писатель пробует свои силы в романтической драме; в соавторстве с поэтессой Ниной Калияс он пишет одноактную стихотворную драму «Укротительница» (1868). Необычайные ситуации и исключительные страсти не спасли это слабое произведение, которое, несмотря на все старания авторов, никогда не увидело света рампы. Такая же участь постигла и одноактную комедию «Лакей герцогини», написанную Франсом в соавторстве с поэтом Ксавье Рикаром.
  Обескураженный неудачами, Анатоль Франс надолго отказывается от театра. Только в 1898 г. он вновь пробует свои силы в драматургии, создав одноактную комедию «Чем черт не шутит», предназначенную для домашнего любительского спектакля в салоне друга Франса госпожи де Кайаве. В этом произведении Франс обращается к жанру «комедии-пословицы», то есть небольшой пьесы, раскрывающей содержание какой-либо пословицы, поговорки или сентенции. Подобные комедии в XVIII в. во Франции создавал Мариво, в 30-х– 40-х годах XIX в. в этом жанре с успехом выступал Альфред де Мюссе.
  В комедии «Чем черт не шутит» дается зарисовка нравов светского общества. В пьесе совершенно нет развития действия, нет интриги. Живой непринужденный диалог, тонкая ирония, метко очерченные характеры легкомысленной, скучающей Жермены, внешне изящного, но пошлого Шамбри, резкого, искреннего Належа – вот что составляет достоинство этой драматической сценки.
  Комедия была напечатана 15 июня 1898 г. в журнале «Revue de Paris».
  Хотя Франс не раз говорил, что он признает только театр Софокла (то есть театр высокой трагедии), либо театр марионеток, однако он не остался в стороне от развития французского театра конца 90-х – начала 900-х годов. Он тяготел к реализму и отрицательно относился к крайностям натуралистической драматургии – то есть к утверждению, что пьеса должна быть лишь фотографическим снимком с действительности, «куском жизни» даже нередко лишенным значительных событий и развития характеров. В начале 900-х годов Франс при участии известного актера Люсьена Гитри создал на основе своих прозаических произведений две пьесы: «Кренкебиль» и «Ивовый манекен».
  Двадцать восьмого марта 1903 года в театре «Ренессанс» состоялась премьера пьесы «Кренкебиль». Замечательный рассказ Франса, перенесенный на сцену, засверкал новыми красками, обогатился интересными деталями, не потеряв своего большого социального звучания. В пьесе хороши сцены, живо и ярко рисующие жизнь парижской улицы, полнее развернуты характеристики эгоистичных и злобных мещанок: госпожи Байар и госпожи Лоры, расширена речь адвоката Лемерля – блестящий образец франсовской иронии. Автор значительно дополнил образ Кренкебиля, еще в большей степени раскрыл его доброту и сердечность. В пьесе появляется новый интересный персонаж – мальчик-беспризорник по прозвищу Мышь, спасающий отчаявшегося Кренкебиля от самоубийства. Если в рассказе Франс оставлял Кренкебиля одного, безо всякой помощи, без какой-либо надежды, то теперь в пьесе утверждается мысль о взаимопомощи и единстве обездоленных. Пьеса пронизана искренней симпатией к двум отверженным беднякам, поддерживающим друг друга; она свидетельствует о росте и усилении демократических тенденций в творчестве Анатоля Франса. Немного позже, в 1904 г. он писал в своей автобиографии: «Я всегда любил бедных и уважал труд».
  Драма «Кренкебиль» шла с успехом до конца театрального сезона 1903 г. Образ Кренкебиля был проникновенно воссоздан талантливым Люсьеном Гитри. В том же 1903 г. «Кренкебиль» вышел отдельным изданием у Кальмана-Леви. Впоследствии текст рассказа и пьесы лег в основу сценариев трех одноименных кинофильмов. Большой художественной удачей был фильм, поставленный Жаком Фейдером в 1922 г. Франс положительно отозвался об этом фильме. Впоследствии «Кренкебиль» был экранизирован в 1936 и 1954 гг. На основе пьесы «Кренкебиль» в 1924 г. в Киеве был поставлен спектакль под названием «Чтобы вам, скотам, околеть». Ленинградский кукольный театр в 1933 г, также показал спектакль о Кренкебиле – «Бляха № 64».
  Вторая пьеса, написанная Франсом в 900-х годах, – «Ивовый манекен»– была поставлена в марте 1904 г. в театре «Ренессанс». В роли господина Бержере с успехом выступил Люсьен Гитри.
  В отличие от сценической переделки «Кренкебиля» в пьесе «Ивовый манекен» ослаблено острое публицистическое звучание романа. В пьесе Франс ограничивает историю господина Бержере лишь событиями его семейной жизни. Главная тема пьесы – противопоставление ученого-гуманиста и окружающей его пошлости и мещанства. Франс вводит в пьесу новую любовную интригу: взаимоотношения дочери господина Бержере, Жюльетты, с Ле Клаври. Наиболее удачен здесь образ Полины – сердечной и умной девушки, верного друга своего отца. Полина часто появляется и на страницах «Современной истории», однако в тетралогии образ ее только намечен, здесь же он раскрыт гораздо полнее. Интересно отметить, что Франс перенес из романа на сцену и образы простых людей, тех, с кем так любил беседовать господин Бержере, – Леду и Колченожку.
  Драма «Ивовый манекен» впервые была напечатана в 1928 г. в Полном собрании сочинений Франса.
  Наибольший сценический успех выпал на долю его последней пьесы – «Комедия о человеке, который женился на немой»(1908). Сюжет комедии заимствован из романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Рабле был одним из любимых писателей Франса, он посвятил Рабле статью в «Литературной жизни» («Рабле», 1889), подготавливал и собирал материал для большой монографии о нем. Во время поездки в Южную Америку в 1909 г. Франс выступил в столице Аргентины Буэнос-Айресе с циклом публичных лекций о Рабле. В 1928 г. эти лекции были напечатаны в Полном собрании его сочинений. Франс любовно хранил и использовал в своем творчестве лучшие традиции Франсуа Рабле, писателя гуманиста и сатирика (см. рассказ о трублионах в «Современной истории», гротескные сатирические образы в «Острове пингвинов»). Писатель был тесно связан с «Обществом изучения Рабле» и принимал активное участие в его работе.
  В 34-й главе третьей книги романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» один из спутников Пантагрюэля Эпистемон кратко излагает содержание средневекового фарса о человеке, женившемся на немой:
  «Любящий супруг хотел, чтобы жена заговорила. Она и точно заговорила благодаря искусству лекаря и хирурга, которые подрезали ей подъязычную связку. Но, едва обретя дар речи, она принялась болтать без умолку, так что муж опять побежал к лекарю просить средства, которое заставило бы ее замолчать. Лекарь ему сказал, что в его распоряжении имеется немало средств, которые могут заставить женщину заговорить, и нет ни одного, которое заставило бы ее замолчать; единственное, дескать, средство от беспрерывной женской болтовни – это глухота мужа. Врачи как-то там поворожили, и этот сукин сын оглох. Жена, обнаружив, что он ничего не слышит и что из-за его глухоты она только бросает слова на ветер, пришла в ярость. Лекарь потребовал вознаграждения, а муж сказал, что он и правда оглох и не слышит, о чем тот просит. Тогда лекарь незаметно подсыпал мужу какой-то порошок, от которого муж сошел с ума. Сумасшедший муж и разъяренная жена дружно бросились с кулаками на хирурга и лекаря и избили их до полусмерти».
  На основе этого пересказа Франс пишет веселую двухактную комедию. Он создает яркие комедийные образы судьи Баталя, хитрого адвоката Фюме и болтушки Катрины. Особенно хороши во втором акте сцены безудержной болтовни героини. Франс остается верным себе и в этой веселой комедии, иронизируя над судопроизводством и над судьями.
  Франс, известный как блестящий мастер стилизации, однако, не следует в этой комедии языку Рабле. Комедия написана народным разговорным языком XVII в. В письме к Жюлю Куэ, библиотекарю театра «Французской Комедии», Франс писал, что одной из причин, заставивших его перенести действие на столетие вперед, было то соображение, что в пьесе, предназначенной для публичного исполнения, «гораздо опаснее следовать языку Рабле, чем подражать языку Табарена» (Табарен – актер балаганных театров XVII в., автор фарсов и комических диалогов).
  «Комедия о человеке, который женился на немой» была впервые напечатана в декабрьском номере журнала «Illustration» за 1908 г. В 1912 г. она была сыграна для членов «Общества изучения Рабле» и в том же 1912 г. поставлена в театрах «Порт-Сен-Мартен» и «Ренессанс».
  В России комедия Франса была сыграна раньше, чем во Франции. В 1910, 1911 гг. она часто шла на сцене петербургских и московских театров под названием «Немая жена». Комедия Франса нередко исполнялась и на советской сцене.


[Закрыть]

ЧЕМ ЧЕРТ НЕ ШУТИТ!

Комедия в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Жермена

Сесиль

Hалеж

Жак Шамбри

Франсуа

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. ГОСТИНАЯ В ПАРИЖЕ

Жермена, потом Сесиль.

Жермена (одна, пишет). «…Акроклиниум розовый, одна дюжина; акроклиниум махровый, белый, две дюжины… Альпийские цветы – совсем мелкие. Чтобы подобрать цветы, мне нужно знать: собираетесь вы сажать их на северную сторону или на южную…»

Сесиль (входит).Здравствуй, Жермена. Мне повезло: ты еще не улетела.

Жермена.Здравствуй, Сесиль. Ты хочешь сказать мне что-нибудь?

Сесиль.Нет, ничего… ничего особенного… просто так… Кончай письмо.

Жермена.Всего две строчки дописать… (Пишет.)«Экскольция калифорнийская, мандариновая, розовая…»

Сесиль.Боже мой, что это такое?

Жермена.Это цветок, дорогая, прелестный цветочек – белый с розовым отливом. (Пишет.)«Гелиотроп, броваль Червяковского».

Сесиль.Господи, на каком это языке ты переписываешься?

Жермена.На языке садоводов… Я пишу Адальберу; он просит меня выбрать цветы для его сада. Вот уже пять лет, весною, он присылает мне трогательное письмо одного и того же содержания: «Дорогая Жермена, когда мой бедный брат был жив, вы выбирали цветы для садов Сельи. Выберите их и теперь, когда Сельи принадлежит мне. У вас столько вкуса!» Он находит, что у меня хороший вкус. Я не могу отказать ему. Но что бы я ни делала – сады Сельи не станут лучше…

Сесиль.Почему?

Жермена (запечатывая письмо).Сама не знаю. Тут нужен особый дар. Сескурам вообще ничего в жизни не удается. У моего мужа была одна только страсть: лошади. И в его конюшнях всегда что-нибудь не ладилось. Адальбер любит цветы – а цветы не хотят для него расти.

Сесиль.Ты думаешь?

Жермена.Уверена.

Сесиль.Но твой муж был гораздо умнее Адальбера.

Жермена.Ты хочешь сказать мне приятное или действительно так думаешь?

Сесиль.О, я знаю, он не был совершенством. Он не был из ряду вон выходящим мужем. Ты заслуживала лучшего. Но у меня на этот счет особый взгляд. Женщине вовсе не нужен благополучный брак. Наоборот: счастливый брак становится в конце концов помехой… Уверяю тебя… Помехой всему. Вот, например, у меня муж…

Жермена.Прелесть! Твой муж – просто прелесть.

Сесиль.Прелесть! Ну, вот – это-то всему и помешало… всему. И я парой думаю, что в плохом браке есть хорошие стороны. Он не служит препятствием на жизненном пути. Все тогда возможно, на все можно. надеяться. Это упоительно!..

Жермена.Сегодня у тебя, дорогая, очень странные мысли. Скажи уж прямо, как Жак Шамбри, что женщина выходит замуж, чтобы получить свободу действий.

Входит Належ.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Те же и Належ.

Належ (г-же де Сескур).Сударыня… (Г-же Лаверн.)Сударыня моя… (Здоровается.)

Сесиль.Господин де Належ!.. Я думала, вы у себя в лесах…

Належ.Я прямо из лесу, сударыня. Я приехал вчера.

Сесиль.Ваш первый визит – госпоже де Сескур. Я требую второй – себе… Прямо отсюда приезжайте ко мне. Вы застанете моего мужа, который любит вас день ото дня все больше, и скоро уже не сможет без вас обходиться… Это, однако, вовсе не значит… Покидаю вас. У меня еще несколько совершенно необходимых визитов – к людям, которых я не знаю. До свиданья! Обменяйтесь возвышенными мыслями, а если разговор зайдет обо мне, скажите; «Она мила!» (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Жерменаи Належ.

Жермена.Она и в самом деле мила.

Належ.Очень мила.

Жермена.Не правда ли? А ведь мужчины как будто этого вовсе не замечают. Она твердит мне раза по два в неделю: «Я не уродливее и не глупее других. А вот – даже поверить трудно – никто за мною не ухаживает».

Належ.Зато за вами ухаживают с утра до ночи.

Жермена.Да что вы!

Належ.С утра до ночи.

Жермена.Нет, с пяти до семи.

Належ.И вас забавляет слушать все эти глупости, все эти пошлости? И вам лестно получать комплименты от всех этих олухов, которые не думают и сотой доли того, что говорят?

Жермена.Господин де Належ, как провели вы зиму?

Належ.Как провел зиму, сударыня? Я жил в одиночестве, у себя в лесу, с собакой, трубкой и ружьем. Я по целым дням не видел человеческого лица. Позапрошлую ночь я провел в заброшенной хижине угольщика; я заблудился в собственном лесу – в великолепную грозовую ночь.

Жермена.То-то и есть: такая жизнь наложила на вас отпечаток некоторой резкости.

Належ.А! Вы считаете меня резким, потому что я говорю, что вам нравятся пошлости…

Жермена.Вовсе нет!..

Належ.… и потому, что я высказал подозрение, что вас забавляют громкие слова, скрывающие ничтожные чувства. Неужели вы думаете, сударыня, что вас нельзя поймать, как всякую другую, разглагольствованиями и притворством? Неужели вы думаете, что легко распознать искреннее чувство и заглянуть в глубину сердца?

Жермена.Мне кажется, что мужчины – даже самые умные – ничего в этом не смыслят. Любая дурочка может убедить их в чем угодно. Их ослепляет тщеславие. Но женщин не проведешь притворством. Они прекрасно различают, какие чувства скрываются за комплиментами.

Належ.Вы в этом уверены?

Жермена.Вполне! Мы сразу видим, с кем имеем дело.

Належ.Да, вы, женщины, воображаете, будто наделены таинственным даром, волшебной палочкой, отыскивающей родники любви. Вам кажется, что вы безошибочно различите среди толпы того, кто будет вас любить сильнее и… лучше всех. Тут женщины не допускают ошибок. Они говорят об этом, они верят в это, – пока долгий опыт не выведет их из заблуждения. Я знавал одну итальянскую княгиню, уже глубокую старуху, которая славилась красотой в Милане и даже в Париже – в те годы, когда французы носили нанковые панталоны и распевали песенки Беранже [141]141
  …когда французы носили нанковые панталоны и распевали песенки Беранже – то есть в 20-х—30-х годах XIX в.


[Закрыть]. В старости она постоянно рассказывала разные истории своему внучатному племяннику. Однажды она произнесла, приступая к одной из них: «В то время я была очень хороша», – а молодой человек щелкнул языком, как бы говоря: «И своего не упускала!» На это княгиня возразила, вздохнув: «Ну, друг мой, уж если говорить откровенно, меня в жизни изрядно обкрадывали!» И правда: в таких делах и женщина и мужчина действуют… не скажу: ощупью, ибо это было бы не так уж плохо; не скажу: как в жмурках, ибо в жмурках кричат: «Берегись, берегись!» – они действуют под властью множества бредней и всякой чертовщины, как Дон-Кихот, когда он отправился к инфанте на славном коне Клавиленьо [142]142
  …как Дон-Кихот, когда он отправился к инфанте на славном коне Клавиленьо. – Имеется в виду эпизод из романа Сервантеса «Дон-Кихот» (т. II, гл. 40, 41). Герцог и его придворные, желая подшутить над Дон-Кихотом, уговаривают его сесть с завязанными глазами на деревянного коня Клавиленьо, который будто бы, преодолевая страшные опасности, перенесет его в королевство Кандаго, где Дон-Кихот должен спасти от злых чар инфанту Метонимию.


[Закрыть].

Жермена.Какой вы странный! Вы являетесь сюда из хижины угольщика и с помощью какой-то итальянской княгини и Дон-Кихота хотите убедить меня будто женщина неспособна заметить, что она… нравится… внушает известное чувство.

Належ.Вот именно, сударыня. Женщина может пройти мимо искреннего чувства, мимо глубокой страсти – даже не заметив их.

Жермена.Ну, не будем говорить о страсти! Мы не имеем о ней ни малейшего представления. Страсть нельзя распознать: ее никто не видел.

Належ.Никто, сударыня?

Жермена.Никто. Страсть – как гром: никогда вас не поражает. Однажды в Гран-Комба меня застигла страшная гроза. Я спряталась на ферме. Все небо было в огне, гром гремел не переставая. В ста шагах от меня молния расщепила тополь от верхушки до основания. Я осталась невредима. Страсть – как молния: она страшит, но падает всегда поодаль. А вот симпатию, влечение женщина внушить может, вполне может… И это она всегда замечает.

Належ.Сударыня, я вам сейчас по всем правилам докажу обратное. Я владею научным методом. У меня научный ум. Я применил его к земледелию. Результаты получились плачевные. Но рациональный метод должен цениться сам по себе, независимо от тех или иных результатов. Итак, сударыня, я с абсолютной точностью докажу вам, что в большинстве случаев женщина замечает симпатию лишь тогда, когда эта симпатия поверхностна; и чем сильнее возбужденное женщиной чувство, тем менее она его замечает.

Жермена.Докажите.

Належ.Надо ли сначала дать определение тому… влечению, о котором мы говорим?

Жермена.Это излишне.

Належ.Нет, сударыня, это было бы не излишне, – но, быть может, это неприлично?

Жермена.Как? Неприлично?

Належ.Да, пожалуй. Точное определение может оскорбить вашу щепетильность. Но то, что я говорю, не должно вас удивлять, ибо, когда человек сидит около дамы, вот так, как я сижу около вас, и когда, смотря на нее, как смотрю я, он думает про себя: «Госпожа такая-то восхитительна», – то в этом размышлении… Оно ведь не оскорбляет вас, сударыня?

Жермена.Ничуть.

Належ.…То в этом размышлении имеется зародыш вполне естественной, физической, физиологической идеи, проявление которой, при всей ее мощи и простоте, все же не согласуется с приличиями. Одно уж это размышление: «Госпожа такая-то восхитительна» – свидетельствует о том, что в уме, где оно родилось, проносится вереница пламенных образов, необычных чувств, необоримых желаний, которые следуют друг за другом, множатся, сталкиваются и затихают только при… Вообще не затихают, сударыня.

Жермена.Вы шутите.

Належ.Нет, сударыня, не шучу. Я лишь обосновываю дальнейшее рассуждение. Из только что изложенного следует, что если обыденный, пошлый, посредственный мужчина думает при виде вас: «Она прелестна», – и думает это бесстрастно, поверхностно, без духовного порыва, без вожделения, не сознавая даже того, что именно он думает и думает ли вообще, – то такой мужчина выказывает себя перед вами вежливым, любезным, приятным. Он разговаривает, он улыбается, он старается нравиться. И нравится. А между тем, если какой-нибудь несчастный тоже – и даже более искренне – думает, что она прелестна, но вместе с тем чувствует и всю силу этой мысли, то он сдерживается, скрывается, таится. Он опасается, как бы мысль эта, помимо его воли, не выдала себя в неуместном порыве; он смущен. Он мрачен и молчалив. Вы думаете, что он скучает, и вам самой становится с ним скучно. И вы решаете: «Бедняга! Как он утомителен в большой дозе». А все оттого, что он слишком хорошо сознает ваше изящество и обаяние, оттого, что он глубоко затронут, оттого, что он чувствует к вам сильное и благородное влечение, – словом, оттого, что он, как говорили в старину, совсем заполонен вами.

Жермена.Ваш герой немного смешон.

Належ.Несомненно. Он отдает себе полный отчет в несоответствии мыслей, которые занимают его, с теми, которые ему дозволено высказывать. Он сам считает себя смешным. И он становится смешным. Думать, что дама – это женщина, значит проявлять глупую странность, значит быть нелепым, неприличным. И эта мысль может вылиться в трагикомедию.

Жермена.И что же?..

Належ.И вот, вместо того чтобы рассказывать приятные вещи и ловко дерзать, человек становится печальным, застенчивым. Даже тот, кому это по природе и не свойственно. Отказываешься выразить то, что допустимо выражать лишь в сильно смягченном виде. Впадаешь в мрачное уныние, в какое-то давящее тупоумие…

Молчание.

Жермена.И тут уже нет выхода?

Належ (с живостью).Тут находишь выход при первых же дивных звуках любимого голоса. Подбадриваешься, оживаешь… и если ты мечтательный деревенский житель, отшельник, много размышлявший, бродя в лесах с ружьем, книгой и собакой, то начинаешь развивать общие теории, строишь системы, рассуждаешь о любви. Пускаешься в длинные доказательства. Подыскиваешь доводы. Доказывать что-либо хорошенькой женщине – безнадежная затея и тем не менее пытаешься доказывать. Становишься упрямым и напряженно, настойчиво развиваешь свою мысль… Или же…

Жермена.Или же?..

Належ.Или же внезапно меняешь настроение. Становишься веселым, легкомысленным, непосредственным, шутливым. То встаешь, то опять садишься, все разглядываешь, интересуешься пустяками. Говоришь: «Какая на этой шкатулке прелестная миниатюра». (Берет со стола шкатулку.)Кто эта напудренная дама?

Жермена.Это мадемуазель Фель!

Належ (сухо.)Вот как, мадемуазель Фель?

Жермена.Так мне думается по крайней мере. Можете сравнить с пастелью Латура [143]143
  Латур Морис (1704–1788) – французский художник-портретист, писал главным образом пастелью.


[Закрыть], которая находится в Сен-Кантене.

Належ (резко).Не премину, сударыня. Очень благодарен, что вы подыскали мне увлекательное занятие. Я посвящу ему свой досуг.

Жермена.Какой тон! Что с вами?

Належ.Ровно ничего. Продолжаю доказательство. Я сказал: разглядываешь все, шутишь… Шутишь неуклюже, резвишься, как слон. Или же… Вы следите за моей мыслью, не правда ли?

Жермена.Стараюсь. Продолжайте.

Належ.Или же мстишь в душе. Искренне – о, вполне искренне – обесцениваешь слишком дорогой предмет. Смотришь на него с пренебрежением знатока. Говоришь себе: да, конечно… ясный, чистый цвет лица, золотистые волосы, бархатистая кожа, гармоничные очертания шеи и плеч, округлая и гибкая талия. Ну и что ж, разве это неповторимо? Такая ли уж это редкость? Вещь обычная. Как глупо мечтать об этом, какое безумие из-за этого страдать!

Жермена.Ах, вот как рассуждают…

Належ.Рассуждаешь так и стараешься убедить себя в этом. Потом становится жаль самого себя; каждый хочет себе добра, каждый жаждет покоя и тишины. Говоришь себе: «Не мучайся зря, старина, не страдай. Уйди! Уйди! Покуривай себе трубку в лесу, вернись к своей лошади и к собаке; поди, дурак, поброди на свежем воздухе». И берешь шляпу. (Берет шляпу.)До свиданья, сударыня. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Жерменаодна; потом Франсуа.

Жермена.Ушел… В добрый час, господин де Належ, до свиданья, прощайте… прощайте, до свиданья… Как знать? Этот господин немного резок, немного странен. Что ж поделаешь… Человек проводит ночи в лесной чаще, в грозу, в хижине угольщика. Уже пять часов… Дикарь, а тем не менее… Ах, письмо бедняге Адальберу! (Звонит.)Может быть, Сесиль и права, что Адальбер глупее, чем был мой… его брат. Но это неважно, совсем даже неважно.

Входит Франсуа.

На почту… Если кто приедет – не принимать. Никого.

Франсуа подает ей визитную карточку.

(Читает.)Жак Шамбри… Просите.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Жермена, Жак Шамбри.

Жермена.Вы застаете меня совсем случайно. Обычно меня так рано не бывает дома.

Шамбри.Случайность? Вернее удача… счастье!

Жермена.И даже редкостное счастье; вы ведь так редко себе это позволяете. Например, вчера в театре вы не зашли в мою ложу. Вы отказали себе в этом счастье.

Шамбри.Не посмел… Решительно не посмел. Я заметил в вашей ложе драконов, людоедов, людоедок, карликов… Просто ужас…

Жермена.Как? Драконов… людоедов, карл…

Шамбри.Да, они все собрались вокруг феи, чтобы охранять ее; это в порядке вещей. Но я все же содрогнулся. Позади вас, выпучив глаза, стоял советник Биллен, полковник Эрпен проливал слезы у вас над плечом, а барон Микиэльс спал. Он-то и есть карлик. Он был страшен.

Жермена.Пьеса прелестная, не правда ли?

Шамбри.Правда! Прескучная, именно прескучная.

Жермена.Ах, вовсе нет. Я говорю – прелестная, прекрасная.

Шамбри.Прелестная? Возможно. Я видел только одно действие.

Жермена.Полноте! Вы просидели весь вечер в ложе очаровательной госпожи Дезен… Ведь в ее ложе не было карликов, людоедов, драконов? Был только сам Дезен, а он глухой, да маленький Мальси, а тот немой. Вам никто не мешал…

Шамбри.Никто, сударыня. Я все время любовался вами.

Жермена.Издалека?..

Шамбри.Издалека, но вдвойне: и в профиль и в фас. Ваш профиль отражался в зеркале авансцены, а какой затылок!.. Прекрасный затылок – редкость, большая редкость. До сего времени я насчитал их только пять…

Жермена.Вы их коллекционируете?

Шамбри.Просто у меня верный глаз, и я умею видеть. Не смейтесь. Не все обладают этой способностью. Я знаю людей, которые любили женщину месяцами, годами – три, четыре года…

Жермена.Четыре года?

Шамбри.Если это вас пугает – скажем полтора, два… Так вот, они боготворили женщину годами, любили ее всячески – и даже не знают, как она сложена, что в ней хорошо и что менее хорошо. Они не понимают этого, они никогда и не поймут. Они не разглядели женщину, не сумели ее разглядеть. У них зрение не развито. И это непоправимо. Для таких людей самое прекрасное… пропадает зря. Глаз этих людей не в состоянии прочесть женщину, а таких большинство… Могу привести вам пример. Вы знаете Тувенена, старика Тувенена, из «Общества железных дорог Конго»? Вам известно, что он уже несколько лет состоит в связи с танцовщицей Мерседес?

Жермена.Нет, ничего этого я не знаю.

Шамбри.Ну, так вот, я вам говорю… Итак, я встретился с Тувененом на прошлой неделе в одном очень приличном доме… не великосветском… Он просматривал в гостиной альбом с фотографиями девиц, на которых, кроме сережек и колец, ничего не было. Я заглянул в альбом – и вдруг вижу маленькую, худенькую брюнетку; так как в ее распоряжении был только веер, она закрыла им глаза – из весьма почтенных соображений. Я сказал Тувенену: «Вот Мерседес». Он всполошился и воскликнул: «Где? Где?» – «Да вот, господин Тувенен, здесь, в альбоме образчиков». – «Не может быть! В чем вы находите сходство?» – «Во всем». – «Не нахожу ни малейшего сходства! Да и можно ли здесь что-либо узнать?» И заметьте, что Тувенен выкладывает по пятнадцати тысяч франков в месяц, чтобы обладать прелестями, которые он даже не узнает, если им недостает кончика носа. Мораль этой истории…

Жермена.Ах, тут есть мораль?..

Шамбри.И вы выведете ее сами…

Жермена.Сама? Но я ничего не поняла. Я не слушала.

Шамбри.Так выслушайте по крайней мере мораль: хоть и грустно сознавать это красивой женщине, а все же мало настоящих ценителей, очень мало!

Жермена.Итак, от пьесы, которую мы с вами видели… вместе, у вас осталось очень смутное впечатление. Жаль! Пьеса интересная.

Шамбри.Но ведь я же вам сказал: я смотрел только на вас. Вы и представить себе не можете, как пленительны вы были в тот вечер.

Жермена.Опишите… Сделайте одолжение, опишите… Уверена, что вы даже не знаете, какого цвета платье было на мне.

Шамбри.Платье?.. Какого цвета? (Заминка.)Голубое…

Жермена.Как жаль, что вы самого себя сейчас не видали… Голубое!.. Вы были вот какой (передразнивает его), забегали глазами, наморщили лоб, развели руки, растопырили пальцы и перебирали ими; совсем как мальчик, вытаскивающий лотерейный билет.

Шамбри.Ну, и что же?

Жермена.Ну, и что же, – выиграли.

Шамбри.И это голубое платье удивительно к вам шло.

Жермена.Вы находите? А один мой старый друг, из тех, что сидели у меня в ложе, сказал: «Это платье совсем вам не к лицу. В голубом вы далеко не так красивы, как в розовом». И признаюсь вам, господин Шамбри, я была тронута и польщена этим замечанием, потому что верю в его искренность, потому что почувствовала в нем откровенность и истинное желание видеть меня красивой.

Шамбри.Это вам сказал карлик!

Жермена.Карлик?

Шамбри.Да, барон Микиэльс. Он разговаривает с вами с нарочитой откровенностью. Уверенность, с какою он судит о ваших туалетах, покоряет вас. А ведь он дальтоник. Право же, дальтоник. Он не отличает красного от зеленого. Однажды на выставке картин я видел, как он восхищался вишнями, писанными Мадленой Лемер. Он принял их за сливы. Судите сами, как может этот гном оценить нежный румянец ваших щек, который так восхитительно растворяется в белизне вашей шейки…

Жермена.Милый господин Микиэльс! Он такой хороший, такой преданный друг.

Шамбри.Не верьте ему! Он мрачный, недоброжелательный человек – вот и все. Зачем вы постоянно окружаете себя чиновниками, финансистами, военными и позволяете стеречь себя этим нелепым и лютым стражам? Вас никогда нельзя застать одну.

Жермена.Однако сейчас, мне кажется…

Шамбри.Ну, в кой-то раз, у вас в гостиной… Двери… Сколько у вас тут дверей!

Жермена.Четыре двери. Гостиная как гостиная. Уж не воображаете ли вы…

Шамбри.Ах, скажите! Да, воображаю…

Жермена.Я не знаю ваших вкусов по части обстановки. Что касается меня, мне нравятся комнаты светлые, простые, незагроможденные.

Шамбри (встает и разглядывает вещицы на полке, в горке, на столе).У вас есть вкус, вы понимаете искусство. Правда! Можете мне поверить. Я в этом знаю толк.

Жермена.Я вам верю.

Шамбри.У вас хорошие, вещи. Прекрасные курильницы старинной работы. Старый китайский фарфор, севр… селадон… бисквит… [144]144
  Селадон, бисквит – разновидности фарфора.


[Закрыть] (Берет со стола шкатулку.)Вот шкатулка работы Мартена, с миниатюрой на полосатом фоне, напоминающем прабабушкины платья, – как она приятна и на глаз и на ощупь! Я люблю безделушки, которые хочется взять в руки, которые поддаются ласке. Эта миниатюра – портрет какой-то известной женщины. Это… это… сейчас… припомню.

Жермена.Говорят, это мадемуазель Фель.

Шамбри.Вот-вот. Она напоминает пастель Латура.

Жермена.Ах, вот как – вы знаете пастель Латура? Не ожидала!

Шамбри.Это вас удивляет оттого, что вы живете среди дикарей… Вы любите миниатюры? Я спрашиваю потому, что, если вы их любите, я могу вам показать довольно красивые, – у себя дома.

Жермена.Да, миниатюры я люблю, но не настолько, чтобы…

Шамбри.Разве уж нужно их любить «настолько», чтобы прийти взглянуть на них завтра, от пяти до шести на Вандомскую площадь, дом восемнадцать, первый этаж, налево, три ступеньки. (Берет со стола книгу.)

Жермена.Взгляните на то, что у вас в руках.

Шамбри.Вижу – сафьяновый переплет… золотой обрез… восхитительно!

Жермена.Не говорите, что я вам это навязала, вы его взяли сами. Давно сказано: от судьбы не уйдешь. Вот вы и пошли ей навстречу. Вы держите в руках не что иное, как альбом. Да, под сафьяном скрывается альбом. Я не хуже и не лучше других… У меня тоже есть альбом. (Протягивает ему перо.)

Шамбри (перелистывает).Вижу. Альбом. И, сказать по правде, если вообще допускать альбомы, – ваш недурен… Фальгьер, Поль Эрвье, Массне… Анри Лаведан, Поль Бурже, Дешанель, Людовик Галеви [145]145
  Фальгьер, Поль Эрвье и т. д. – Здесь перечисляются имена известных в конце XIX в. скульпторов, писателей, драматургов, композиторов.


[Закрыть]… Сливки общества! Веленевые страницы испещрены знаменитыми именами… Гм! Кое-где мелькают и менее громкие. Если не ошибаюсь, над Жанвье-Дюпоном, полковником Эрпеном… и Полем Флошем не сияет ослепительный ореол славы. Вы смешиваете в одном альбоме и знаменитых и безвестных…

Жермена.Так и надо. Я вам объясню. Иногда… о, довольно редко, но все же иногда светские люди, знаете, пишут в альбомы довольно милые вещи. Знаменитости – никогда. Можете сами убедиться. Посмотрите, что написал Жюль Леметр, Пальерон, Сарду, Вандерем.

Шамбри (перелистав и прочитав про себя несколько страниц).Да, вы правы… Незначительно, слабо… ничтожно…

Жермена.А Дюма! Прочтите, что написал Дюма… В начале… На самом верху… вот…

Шамбри (читает вслух).«Трубы прочищают с наступлением холодов. Александр Дюма-сын».

Жермена.А пониже… Прочтите, что написано пониже…

Шамбри (читает вслух).«Любовь расцветает от слез. Поль Флош».

Жермена.Вот это – мило.

Шамбри.Да, мило. И это пробуждает в памяти какое-то давнее впечатление. Какое-то давно пережитое чувство… А чем занимается этот господин Флош?

Жермена.Не знаю хорошенько. Кажется, служит в «Обществе торцовых мостовых». (Видя, что Шамбри закрывает альбом.)О, теперь ваша очередь. Не отделаетесь! Пишите…

Шамбри (опять раскрывает альбом).Особенно грустно делается не от того, что написано, а от вида незаполненных страниц. Когда смотришь на них, – думаешь о будущих глупостях, о жалких, неуклюжих, уродливых мыслях, которые время принесет с собою (пишет)и запечатлеет здесь. Досадно до слез!

Жермена.Пишите!

Шамбри.Готово, сударыня, готово!

Жермена.Что вы написали? (Шамбри передает ей альбом. Жермена читает вслух.)«Любовь – ручей, в котором отражается небо». Прелестно!

Шамбри.И я действительно так думаю. Да, я думаю, что если бы нашу жизнь не украшала любовь, можно было бы умереть с тоски и отчаяния. В глубине души я сентиментален, я мечтатель.

Жермена.«Любовь – ручей, в котором отражается небо». Чудесно. Но ведь если небо и остается на месте, вода-то утекает. Вы себя ни к чему не обязываете.

Шамбри.Голубой ручей беспрестанно возрождается и беспрестанно течет журча. В его струях отражается мерцание звезд…

Жермена.А скажите: ручей этот течет из родника?

Шамбри.Гм…

Жермена.Не берет ли он скорее начало в маленьком цинковом резервуаре, от которого у вас имеется ключ и который вы закрываете, как только вам вздумается – в любой вечер, перед прогулкой?

Шамбри.Вы неблагоразумны; вы почти что повинны в издевательстве над любовью.

Жермена.Я не издеваюсь над любовью. Я издеваюсь, самое большее, над вашим ручейком.

Шамбри.Это нехорошо с вашей стороны. И тем более, что вы представить себе не можете… Если бы вы только знали…

Жермена.Да, но беда в том, что я ничего не знаю.

Шамбри.Вы считаете меня неспособным на чувство, на нежность?

Жермена.Признаюсь, у меня нет на этот счет никакого мнения.

Шамбри.Есть! Есть! Потому что я не прикидываюсь грубовато откровенным, как барон Микиэльс, потому что я не таращу глаз, как старик советник Биллен, потому что не рыдаю возле вас, в тиши, целыми вечерами, как доблестный полковник Эрпен, – вы воображаете, что я равнодушен, что мне не дано вас оценить, что я не замечаю, как вы прелестны, восхитительны, божественны.

Жермена.Я ничего не воображаю, поверьте, прошу вас.

Шамбри.Вы ошибаетесь во мне, вы мне не верите. Хотите, я скажу вам – почему? Потому, что в делах любви вы держитесь за старинную традицию, за установленные формы, за светские приличия. Вы требуете, чтобы за вами ухаживали методически, вы благоволите к серьезным, корректным поклонникам. Это заблуждение. Как терзают женщину эти господа, когда добьются ее… Не попадайтесь им в лапы; это было бы преступлением.

Жермена.Были вы на выставке акварелистов? В этом году она очень удачна.

Шамбри.Почему вы не верите, что я вас люблю? Потому ли, что я не говорил вам об этом? Так иногда ведь об этом говорят мало именно потому, что много об этом думают.

Жермена.Скажу откровенно, господин Шамбри: даже если бы вы и говорили мне об этом, – я все равно не поверила бы.

Шамбри.Почему?

Жермена.Потому что достаточно вам оказаться возле женщины, и вы говорите ей об этом, как говорят: «Пошел дождь» или: «Сегодня хорошая погода». Для вас это имеет так же мало значения… Вы и не собирались этого говорить, а скажете – и тотчас же забудете. Это просто из вежливости.

Шамбри.Нет… Вовсе нет!

Жермена.В таком случае – по невежливости, если хотите!

Шамбри.И все же я вас люблю. Если я говорю об этом, несмотря на ваше отношение ко мне, так уж отнюдь не для того, чтобы быть вежливым и даже не для того, чтобы быть невежливым, как бы мне ни хотелось этого. Я говорю так просто потому, что я искренен… и что я люблю вас.

Жермена.Смешно… По-видимому, находятся женщины, которые принимают ваши слова всерьез… Ведь если бы никто не попадался на эту удочку время от времени, – вы отказались бы… Правда, как-никак, а правда, что женщины иногда бывают глупы.

Шамбри.Нет, глуп – я. Будем же глупы. Только это и хорошо. Вы никогда не были счастливы, вы никогда не были любимы. Вы не знаете, что это такое. Не губите свою молодость, свою красоту. (Становится на колени, целует ей руки.)Не сопротивляйтесь, уступите чувству. Не будьте врагом собственного сердца. Жермена, умоляю вас… ради меня, ради самой себя.

Жермена.Встаньте! Звонят, кто-то идет…

Шамбри.Нет, не встану, никто не идет. Никто не должен входить. Это было бы нелепо. Это было бы как в театре. Я останусь у ваших ног. Я не оторву губ от вашей руки, пока вы мне не поверите.

Жермена.Ах, верю… что не вызываю у вас отвращения… Ну, встаньте же!