Текст книги "Сияние Каракума (сборник)"

Автор книги: Аллаберды Хаидов

Соавторы: Атагельды Караев,Агагельды Алланазаров,Араб Курбанов,Ходжанепес Меляев,Сейиднияз Атаев,Реджеп Алланазаров,Ата Дурдыев,Курбандурды Курбансахатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я вернулась в село.

Кейик-эдже не дала даже дверь дома отпереть – утащила к себе, как трофей военный, усадила на почётное место, угощение выставила. Я не отказывалась, особенно пить хотелось с дороги.

Не успели по пиале выпить, Тойли пришёл. Он уже оправился после отъезда Найле, выглядел подтянутым, деловитым.

– Вовремя объявилась, – сказал он. – Мы тут в школе совсем замотались. Представляешь? – двое на такую ораву детишек! Сапар-ага, он совсем старенький, ветром его качает, на ходу спит – где ему с сорванцами управиться. Подписка у нас недавно была, на заём. Дружно прошла, сознательно, никого уговаривать не пришлось, как до войны. Я тут… С парторга, понимаешь, стопроцентный охват требуют… Так я тебя тоже подписал. Если возражаешь, сам выплачивать буду.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Вы больше ничего не придумали?

– Ладно, – сказал он, – не ершись. Почему не позвонила, когда из больницы выписывалась? Телефон-то есть. Мы бы транспорт организовали.

– И оркестр со знамёнами, – дополнила я. – Чего беспокоить пустяками занятых людей? Не маленькая, на попутных добралась.

– С малышом трудно.

– А Еламанчик у меня парень понимающий, самостоятельный, – сказала я. – Верно, сынуля?

Он ответил:

– Гу! – И стал ловить ручонками солнечный луч.

После полудня к нам зашёл Кемал-ага, пыльный и усталый, как всегда. Он почмокал над Еламанчиком, сделал ему «рожки». Малыш сразу же уцепился за председательский палец. На лице Кемала-ага мелькнула улыбка, и он долго не отходил от колыбельки – её раздобыла и подвесила в углу комнаты неизменная Кейик-эдже.

– Вовремя вернулась, – повторил он за чаем фразу Тойли. – В сельсовете дела запущены, порядок бы навести не мешало. А тут ещё одно – детишек ждём. Только что из района звонили.

– Эвакуированных? – догадалась я.

– Ленинградских, – уточнил он. – Люди по горло заняты. Все, кто передвигаться может, – на хлопчатнике. Много его требуется для фронта. А детишкам мы хотим сад колхозный предоставить – устроить там что-то вроде пионерского лагеря. Как думаешь?

– Подходящее место, – одобрила я.

– По-моему, тоже подходящее, – сказал он. – Значит, договорились?

– О чём?

– О лагере, конечно.

– Не понимаю.

– Болезнь на тебя подействовала, что ли. Правление колхоза назначает тебя директором лагеря, что здесь непонятного?

– Трудно будет, – смутилась я. – Сельсовет, школа, лагерь..

– Всем, девушка, трудно, что поделаешь, – сказал он. – Понимаю, что у тебя малыш и всё такое прочее. Силой заставить не могу. Но дети там в основном русские. Им без отцов-матерей да без языка своего сладко, думаешь? А ты в русской школе училась, язык знаешь. Мы тоже не за Копетдаг уехали – поможем, если что. В общем, слово за тобой.

– Зачем моё нужно, если вы своё уже сказали.

– Это ты мне брось! «Своё…» Дело тут добровольное, и так три плуга тянешь.

– Согласна, – сказала я.

Он сразу оживился.

– Вот и хорошо. Это – не надолго. Я всегда говорил, что Алмагуль молодец, любое дело ей по плечу, руки у неё золотые…

– Не льстите так откровенно, Кемал-ага, а то уважать перестану, – засмеялась я.

И он засмеялся.

Легко мне было говорить с ним, просто, как с отцом родным. Бывает же такое, что к совершенно постороннему человеку начинаешь вдруг родственные чувства испытывать! Это не всегда объяснимо, но, по-моему, это куда лучше, чем объяснимая неприязнь к ближнему, – правда?

Появился Пошчи-почтальон, узнал, о чём разговор, заявил:

– Я тоже детишек люблю. Назначьте меня поваром в лагерь.

Как будто в шутку сказал, но шуткой эти слова не воспринялись. Тон какой-то не тот был.

– Письма носить кто будет? – грозно осведомился Кемал-ага.

Пошчи грустно покивал головой.

– Да-да… письма, шалтай-болтай… У меня, председатель, собаки в душе воют… сна вовсе лишился, хоть пальцами глаза закрывай. То похоронки, то треугольнички эти, то треугольнички, то похоронки… В самом деле, назначь другого на почту, сил моих больше нет лицо от людей отворачивать, словно это я, шалтай-болтай, односельчан убиваю!..

Кемал-ага рассердился.

– Умный человек ты, ровесник, а слова глупые говоришь. Кого назначу? Мерина своего, что ли? Вон Алмагуль– четыре вьюка тащит и не жалуется. Так что ты уж сделай милость, молчи, пока я на тебя Юсупа-ага не напустил. Вот Кейик твою, пожалуй, направим помощницей к Алмагуль…

Сад был большой, гектаров пять, однако кто-то не поленился обнести его высоким дувалом. Кое-где дувал обвалился под тяжестью времени и дождей, но все дыры были тщательно заложены колючим сушняком маклюры и гледичии. Здесь безраздельно царил Газак-ага – худой, долговязый старик, у которого белоснежной была не только борода, но и густые кустики бровей. Он мне сразу заявил:

– Призреть сирот – дело богоугодное. Я не возражаю. Только учти, девушка Алмагуль, дети твои должны быть уважительными и послушными. Если начнут ветки ломать, мы с тобой не поладим. Фрукты понадобятся – сам давать буду, фруктов много, на всех хватит. Пусть играют в тени, пусть веселятся потихоньку, но не безобразничают. С тебя буду спрашивать, девушка Алмагуль, не с них. Пойдём, посмотрим, где что ставить.

И зашагал на негнущихся ногах, заложив руки за спину – владыка да и только, ничего не скажешь.

Тянуло свежестью и тиной. – вероятно из арыка, такого заросшего, что сорок раз в затылке почешешь, прежде чем перепрыгнуть решишься. Высоченные тополя позвякивали листвой, похожей на разменную серебряную монету. Или, может, это медали на груди выстроившихся шеренгой красноармейцев? Над участками люцерны широко, просторно раскинулись абрикосовые деревья. Очень много было и персиковых деревьев. Их отягощённые плодами ветви были заботливо укреплены подпорками, обмотанными наверху ветошью – чтобы кору не повредить. Западная половина сада почти сплошь была занята виноградником.

– Всякие сорта винограда есть, – похвалился Газак-ага. – И монты есть, и халили есть, и пальчики женские есть. Не созрели ещё. Но у меня в другом месте скороспелка растёт, и я её сиротам скормлю. Она сладкая, как набат[10]10
  Набат – восточное лакомство, кристаллический сахар.


[Закрыть].

Кемал-ага прислал мне ещё двух помощников, кроме Кейик-здже. Мы облюбовали местечко в самом центре сада, расчистили его, полили, принесли посуду, установили кровати – они хранились на колхозном складе и были в своё время имуществом колхозного пионерского лагеря. Хлопот хватало всем, Кемал-ага сам помогать пришёл и копал очаги под большие казаны, а дедушка Юсуп-ага распоряжался и посохом своим указывал, куда что нести и где ставить. Уже совсем стемнело, когда Тойли привёл на помощь школьников, но я их быстренько завернула обратно.

Наступил день приезда детей. Первыми, как и положено, возвестили об этом наши сельские ребятишки, поднявшие невообразимый гвалт:

– Едут!.. Едут!..

– Русские едут!..

– Солдатские дети едут!

Их привезли на трёх арбах. Худенькие они были все, замученные до прозрачности, а шейки тоненькие, будто плодоножки у яблок. Смотрели они по-взрослому – серьёзно, неулыбчиво, испытующе. Видать, хлебнули лиха. У одного из мальчиков забинтованная рука была подвешена на косынке, другой – на костылях прыгал. Самому младшему было четыре годика, старшему – девять лет.

Формальности с приёмом долго не затянулись, представительница райцентра, сопровождавшая ребят, уехала, и я скомандовала:

– Дети, шагом марш за мной.

Они не слишком доверчиво отнеслись к моим словам, замешкались. Первым пошёл белокурый мальчик на костылях. По-моему, он самый решительный из всех был.

– Откуда ты? – спросила я.

Как-то надо было устанавливать контакт с моей новой аудиторией и, конечно же, делать это не наставлениями, а обоюдным разговором о том, что детям наиболее близко.

– Из Ленинграда, – ответил он.

– Плохо там?

– Хорошо. Только кушать нечего. И фашисты стреляют. Прямо на улицах снаряды рвутся.

– Страшно?

– Страшно, – признался он. – В наш дом попали. Я сознание потерял. В больнице сказали, что маму убило, а у меня голень треснула. Знаете, как это больно, когда голень треснет?

Он относился ко мне вполне доверительно. Я посочувствовала ему.

– До сих пор болит?

– Если забудешься и наступишь на эту ногу,

– Бедняжка… Зовут тебя как?

– Володя.

– А меня Светой зовут! – подключилась к нашему разговору кудрявая синеглазка. – Я тоже из Питера. Только мы не на Кронверкской жили, как Володя, а на Васильевском острове.

Выпалив всё это одним духом, она принялась грызть травинку.

– Выбрось, – посоветовала я, – это несъедобная.

– В ней витамины есть, – сказала девочка. – И углеводы. А белков мало. Мы всегда траву кушаем.

Оглянувшись на своё воинство, я увидела, что, действительно, многие из детей срывают травинки и жуют их.

– Сейчас накормим вас и углеводами и белками, – сказала я.

Тягостно было смотреть, с какой жадностью они едят. Кейик-эдже подливала и подливала им шурпу, подкладывала тёплый чурек. Кемал-ага смотрел, покусывая ус, и его прищуренные глаза страшными были, пустыми от ярости,

– Сволочи! – пробормотал он. – Ах, какие они сволочи, людоеды фашистские!.. Сына бы мне, сына!..

Никогда не доводилось мне видеть, чтобы так страстно тосковал человек о сыне, которого можно послать на фронт. Если бы мой Еламанчик был взрослым, удалось бы мне проникнуться желанием Кемала-ага? – думала я. И всё существо моё восставало против, вопило: нет, нет, нет! Но останавливался взгляд на восковых лицах непрерывно жующих детей, воображение рисовало картины рушащихся городов, чадящих руин – и мысль металась, как птица в силке, и уже не знала я, как поступила бы, случись идти на войну Еламану.

Сельские ребятишки, словно ласточки из гнезда, высовывали головы из-за дувала. Как же, любопытно, что там солдатские дети делают! Кейик-эдже погрозила им половником.

– Убирайтесь прочь! Не отвлекайте наше внимание от еды!

Она, видимо, собиралась вконец закормить гостей.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Маленькие ленинградцы постепенно осмотрелись, освоились, привыкли ко мне. И я привязалась к ним, возилась с ними постоянно, ни утра, ни вечера не замечая. Особенно к синеглазке Светланке сердце лежало. Может, потому, что постоянно ловила на себе её ищущий взгляд. Или потому, что с самого начала дочку хотелось. Или из-за её привязанности к Еламанчику – она от него ни на шаг не отходила. Не раз и не два появлялась мысль: возьму Светланку к себе. Вернётся Тархан – с двумя навстречу выйду: вот твои дети. Он сначала не поверит, а когда всё узнает, скажет: «Ты молодец, Аня, ты благородное дело сделала».

Но писем от Тархана, за исключением того, единственного, не было. Всякие мысли лезли в голову – и наивные, и страшные. Я спасалась от них работой.

Наши сельские ребятишки уже не торчали за дувалом и Кейик-эдже не гоняла их. Они получили официальный доступ в колхозный сад и каждое утро спешили туда к своим новым друзьям. В саду был постоянный гомон, но он не мешал, а радовал – он воспринимался как птичий щебет. А когда птицы шумно щебечут на де-ревьях, это значит, что в мире есть жизнь, есть покой, есть счастье, и можно радоваться жизни, ощущать сквозь опущенные веки теплоту солнечного света, касаться ветра кончиками пальцев. Конечно, сейчас война, сейчас трудности и горе. Но не вечно же это! Ведь разбили же немцев в пух и прах под Москвой! И под Можайском разбили, и в Закавказье остановили, и на Волге…

…Первым я увидела сияющее лицо Пошчи-почтальона.

– Вот, Алма, шалтай-болтай! – закричал он. – Права пословица: «Бай – баю и бог – баю»! Только что таблицу выигрышей проверяли. Тридцать тысяч! Ты когда-нибудь держала такие деньги в руках? Да за такие деньги можно купить… Знаешь, что можно купить? О-го-го!

Он сам не знал, что можно купить за такие деньги, потому что сам никогда не видал такую сумму.

– Поздравляю вас, – сказала я. – От души поздравляю.

– Не меня, не меня! – замахал он руками. – Вот этот парень отхватил тридцать тысяч!

«Этим парнем» оказался улыбающийся во весь рот Кемал-ага. Я и его поздравила с достатком. Он попросил меня ещё раз сверить облигацию с таблицей – сомневался, что такое счастье привалило. Выигрыш подтвердился, и Кемал-ага вытер вспотевший лоб тюбетейкой.

– Есть танк! – объявил он.

– Какой танк? – не сразу поняла я.

Он улыбнулся ещё шире, не скрывая своей радости.

– Танк велю на эти деньги построить. Понимаешь? Для фронта танк.

У Пошчи-почтальона глаза стали круглыми, как пуговицы.

– Как велишь, шалтай-болтай? Где в наших краях мастера найдёшь, который танки строит?

– Не обязательно у нас, – пояснил Кемал-ага. – Позвоню в райком. Там подскажут, куда деньги на танк сдать.

Пошчи подумал и сказал:

– Тогда уж лучше самолёт строй. Этот… истребитель который…

– На самолёт, пожалуй, маловато средств, – ответил Кемал-ага. – Танк, он всё равно что трактор, только в броне. А у самолёта и крылья там и пропеллеры всякие… Нет, не хватит на самолёт.

– А ты из хозяйства что-нибудь продай, – посоветовал вошедший в азарт Пошчи-почтальон. – Хочешь, я продам, шалтай-болтай, подкину немножко тебе?

– Погоди пока, – отмахнулся Кемал-ага, – с райкомом посоветуемся, там видно будет.

– Рассчитывай на меня! – заверил его Пошчи.

Добрый он был человек, хоть и суматошный немного. И Кейик-эдже была под стать ему, такая же добрячка, вечная хлопотунья за других. И они пришли к тому же решению, которое втайне вынашивала я.

Как-то Володя, который обходился уже без костылей, спросил у Пошчи-почтальона:

– Дядя Паша, вы тоже воевали?

Тот покрутил своей увечной рукой, осмотрел её со всех сторон, словно невидаль какую.

– Воевал, сынок Володя.

– На каком фронте? На Ленинградском?

– Здесь воевал, в Каракумах.

– Разве и тут фашисты были? – не поверил мальчик.

– Можно сказать, были. – Пошчи снова демонстративно осмотрел руку. – Джунаид-хан, он похлеще твоего фашиста, весь народ проклинал его, кровопийцу. Наш эскадрон возле колодца Дамбла биваком стоял. Окружили нас джунаидовские головорезы. «Валла!» – кричат. «Сдавайся!» – кричат. «Уходите!» – кричат. А сами маузерами и саблями размахивают. Ух, страшно! Им, понимаешь, вода нужна, кони падают, а колодец – у нас. Крепко мы дрались тогда. Сдаваться нельзя было – всё равно зарежут наиздевавшись. Уходить некуда – кони наши пристали, в песках нас враги догонят и порубят. Да и нельзя было уходить: колодец-то – наш. Вот тогда и ранило меня. Много и раненых и убитых было, а выстояли мы.

Володя слушал с горящими глазами. Я тоже слушала. В общем рассказ был правдив, лишь чуточку Пошчи привирал. Изувечили его руку не джунаидовцы, а волки, от которых он, будучи чабаном, отбивал отару. Дрались они вдвоём с подпаском против целой стаи. Вряд ли остались бы в живых, не подоспей на помощь люди из случайно проходившего неподалёку каравана. Пошчи почему-то считал зазорным рассказывать об этой истории и, когда спрашивали о руке, вспоминал колодец Дамбла. Он, по-моему, уже и сам верил, что именно там его ранили.

– Дядя Будённый идёт, – сказал Володя.

Кемал-ага и в самом деле своими пышными усами походил издали на легендарного командира Первой конной армии. Мужественный, подтянутый, бравый, хоть сейчас в седло и – «Сабли во-он!». Лишь немногие знали, что дышит он только половинкой единственного лёгкого и что почки у него отбиты – результат плена у басмачей во время коллективизации.

– Чему улыбаешься, почта? – осведомился он, подходя и присаживаясь рядом с нами.

– В новое обличье тебя дети произвели, – ответил Пошчи-почтальон.

– Докладывай, что за обличье.

Володя покраснел, укоризненно воскликнул:

– Ну, дядя Паша!..

И торопливо захромал прочь. Он, когда спешил, заметно ещё прихрамывал, плохо кость срасталась.

Выслушав Пошчи-почтальона, Кемал-ага сказал:

– Был бы счастлив, доведись послужить народу, как Семён Михайлович. Я ведь служил под его началом. Мало, правда. Эх, друзья, так устаю я последнее время – прямо поясница переламывается!

– Стареешь, – определил Пошчи-почтальон. – Вот чай, пей и набирайся сил. Гляди, как ленинградцы наши от чая ожили – бегают, прыгают козлятами, даже смеются.

– Это, ровесник, не только от чая, – возразил Кемал-ага.

А я подумала: «Сейчас он в хорошем настроении от своего выигрышного танка, сейчас я у него и попрошу. Вряд ли ответит, что ты, мол, молодая, своих ещё дюжину нарожаешь…»

– Кемал-ага, сколько времени дети отдыхать у нас будут? – спросила я, начиная свою атаку.

– Считай нисколько, – ответил он, прихлёбывая из пиалы и отдуваясь. – Подкормили мы их малость, выправили, на ноги, можно сказать, поставили. Теперь им дорога лежит в детдом – может, в райцентре, может, в Ташаузе.

– Не всем в детдом, не всем! – закричал Пошчи-почтальон. – Одного себе забираю! Усыновлю! Нельзя, что ли? Закон дозволяет, я закон знаю!

Кемал-ага почесал затылок, усмехнулся виновато.

– Такая же мыслишка, признаться, и у меня была. Дочерей – целых три, а сына – ни одного. Разве это порядок? Я беру…

– Только не Володю! – опередил его Пошчи-почтальон. – Володю мы с Кейик давно присмотрели. Её идея, между прочим.

– Не волнуйся, – успокоил его Кемал-ага, – Я Мишу попрошу, чтобы он ко мне жить перешёл, безрукого…

Миша был не совсем безруким, просто не действовала у него левая рука из-за перебитого нерва. Старичок-одуванчик из районной больницы ничего сделать не мог, лишь плечами пожимал: ждите или ищите талантливого нейрохирурга.

– Возьму Мишу, – повторил Кемал-ага.

Я не осмелилась сказать о Светланке, лишь проговорила:

– Надо людей оповестить. Может, ещё кто своё желание выскажет.

– Правильно! – одобрил Пошчи.

– Оповещай, – разрешил и Кемал-ага. – Что мы в самом деле, у бога подкидыши, что ли? Три десятка ребят не воспитаем? Воспитаем! Вот вернутся с учительских курсов наши девушки – заработает школа в полную силу… Погоди, Алма, сам оповещу людей. В первую очередь надо тем сказать, у кого дети не только кров, но и ласку родительскую обретут. Дело тонкое, душевное – не отару на базар гоним.

Детей разобрали моментально. Даже недовольство возникло, что кому-то желающему не достался новый член семьи. Дети – все – опять были собранными, напряжёнными, как в первый день приезда. Вслух никто из них не возражал, но видно было, что им не по себе, что лучше бы всё осталось как есть…

Я мысленно успокаивала их – целую речь в уме произнесла. А Светланка глаз с меня не спускала – страдающих, жаждущих глаз маленького зверёныша. И наконец не выдержала:

– Тётя Аня, можно я около Еламанчика останусь?

– Теперь ты всё время с ним будешь! – сказала я и крепко расцеловала её.

Она долго не могла расцепить ручонки на моей шее. Я слышала, как гулко и часто бьётся её сердце, и у меня невольно пощипывало глаза.

Сад опустел. Как покинутое кочевье был участок, где целых три месяца жили наши гости. Грустно смотрел на пего старый садовник Газак-ага.

– Правду говорят, девушка Алмагуль: «Дом с детьми – базар, без детей – могила». Опять буду бродить в одиночестве, с деревьями разговаривать буду. Очень у тебя воспитанные дети были. Я к ним привык. прямо как к своим абрикосам. Заходи при случае, навещай старика. Детям своим скажи: пусть не забывают, самым лучшим виноградом угощать буду…

Всё прошло очень хорошо. Лишь Пальта-эдже принесла свою неизменную «ложку дёгтя». Она притащилась ко мне в сельсовет с обидой: почему, дескать, её не предупредили, что детей раздают по рукам. Она, мол, по закону требует свою долю.

Я стала объяснять, что сделать уже ничего невозможно. Не пойду же я отбирать у кого-то мальчика или девочку, чтобы передать Патьме-эдже! Да и зачем ей маленький ребёнок?

– А ты себе зачем девчонку взяла? – спросила она. – Вот её и отдай мне, ходить никуда не придётся…

Постепенно выяснилась причина её настойчивости. Оказывается, у всех будут даровые батраки, а у неё, значит, нет?

Я разозлилась так, как никогда в жизни не злилась: кажется, брызни на меня – зашипит. Чуть в шею не вытолкала каргу старую! Но её не так-то просто взять было. Она заорала, поминая мою родию до седьмого колена и грозя припомнить все грехи мои, особенно то, что я отказалась Баллы посодействовать, а он, бедняжка, на фронте сейчас мается.

– Почему Пошчи-увечный не сам в контору ходит, а хромого мальчика посылает? – наскакивала она на меня. – Почему, когда в лавку американские ботинки пришли, вы их между собой поделили? Мы что, из друтого государства люди? Ишь как покраснела! У кого совесть чиста, тот не краснеет!..

Еле-еле выпроводила скандалистку.

– Не могли пораньше прийти! – набросилась я на Пошчи-почтальона. – Патьма-эдже чуть живьём меня не сожрала.

– Эта сожрёт, – сочувственно подтвердил он. – Это такая животная, шалтай-болтай, что на зубы ей лучше не попадаться, она самого верблюда залягать может. Ну да не грусти, я тебе утешение принёс.

Это было письмо от Тархана. У меня руки тряслись, пока я конверт вскрывала. Строчки письма были чёткие, ровные, буквочка к буквочке – так в окопе не напишешь. И запах от бумаги исходил незнакомый и неприятный, чужой запах, тревожный.

– Ты не сопи, как простуженная овца, ты вслух читай, – приказал Пошчи-почтальон.

Я после родов была как своя в его доме, Кейик-эдже буквально заменила мне мать, и потому он имел право знать, что пишет Тархан. А Тархан писал, что находится на излечении в госпитале. Ранило его под Сталинградом, в ногу. Рана не опасная, но затяжная, сустав задет. Далее следовали приветы. Имя Айджемал опять помянуто не было. И снова сочувствие к бесцельно скомканной жизни шевельнулось во мне. Как будто добра ей хотели, а в действительности столкнула её с дороги на обочину прихоть человеческая, измяла, протащила по земле, как старый санач[11]11
  Санач – кожаный мешочек для муки.


[Закрыть] – ни себе радости, ни другим забавы.

– К старикам сама пойдёшь? – спросил Пошчи. – Или мне поручишь передать? Они, как ни говори, родители, тоже все глаза проглядели. И Кепбан вон молчит. Отнесу, что ли?

– Сама пойду, – решила я, – а то опять разговоры начнутся.