Текст книги "Сияние Каракума (сборник)"

Автор книги: Аллаберды Хаидов

Соавторы: Атагельды Караев,Агагельды Алланазаров,Араб Курбанов,Ходжанепес Меляев,Сейиднияз Атаев,Реджеп Алланазаров,Ата Дурдыев,Курбандурды Курбансахатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

– Интересно!.. – подал я реплику.

– Не мешай мне, Шамурад, а то ничего не буду рассказывать, – серьёзно предупредила меня Отджа.

К тому времени за столом мы остались с ней вдвоём. Младшие дети убежали играть. Отец и мать разошлись по своим делам.

– Не буду, не буду! – заверил я Отджу. – Продолжай.

– В общем, когда мы закончили школу и все стали подавать заявление в вузы, я потихоньку начала подыскивать себе работу. В крайнем случае, думала, пойду работать на конеферму, заменю отца. А лошадей я любила, знала их повадки.

Как-то в газете увидела объявление о наборе рабочих для вновь организованного совхоза на канале. На следующий день я уже тряслась в маленьком автобусе по просёлочной дороге. Машина остановилась довольно далеко от совхоза, так как дороги туда ещё не было. Не было ни наших садов, которые тебе так понравились, ни полей, ни самого посёлка. Голая степь, ни одного деревца или хотя бы кустика. Предстояло пройти пешком восемь или девять километров. Но ничто не могло поколебать мою решимость. Возвращаться я не собиралась.

Уже показались первые строения совхоза, как я увидела расположившуюся на отдых женщину. Казалось, ей нет никакого дела до прохожих. Однако, когда я, поздоровавшись, прошла мимо, она окликнула меня.

– Эй, девушка, вернись сюда.

Я подошла. Она была очень некрасивая, эта женщина. Сморщенная какая-то, я бы даже сказала, страшная.

Заметив мой пристальный взгляд, она хмыкнула.

– Да-да… ист прежней Огсолтан-эдже.

Я не поняла, о чём она говорит. Может, намекает на свою прежнюю красоту?

Женщина подала свой узелок и приказала:

– Неси. Да иди помедленней. А то мне за тобой не поспеть.

«Почему она мне приказывает? – подумала я, – Будто моя родственница. Я ведь впервые её вижу!» – Однако перечить не стала – как пи говори, старшего слушаться надо.

– Ты не думай, что я совсем конченый человек, – пыхтела она сзади меня, как старый паровоз. – Я ещё многим кровь попорчу… Кто ты такая? Куда идёшь?

Я ответила.

Она схватила меня за руку, повернула к себе, заглядывая в глаза.

– Я сказала, иди медленней… А ты, как погляжу, росла неженкой… Руки у тебя пухленькие, труда не знали. Разве такие совхозу нужны? А! Понимаю: ты поссорилась с родителями и, под предлогом работы, решила поискать себе здесь мужа?

Этого я вынести не могла. Там мне предпочитают сына, здесь шпыняют каким-то дурацким мужем!..

– Если тебе надо, то ищи мужа для себя! – крикнула я старухе. – Вы плохо думаете о людях!

Она молча взяла из моих рук узелок и пошла прочь. А я смотрела ей вслед и долго не могла успокоиться. И почему-то стыдно было, словно не меня оскорбили, а а я кого-то обидела.

Директор совхоза был у себя, и я с ходу выложила о себе всё, что имелось у меня в наличии.

– Ну, биография у тебя совсем коротенькая, – усмехнулся директор. – А отца твоего жаль. Мы бы, пожалуй, смогли найти ему здесь работу. Только чуть позже. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – торопливо ответила я. А самой к тому времени едва семнадцать исполнилось.

– Что умеешь делать?

– Ничего не умею, – честно призналась я.

Он подумал, посмотрел на меня с любопытством и сказал:

– Придётся поработать на прополке. Ну, а если людей не будет хватать, то придётся и поливом заняться.

– Согласна, – быстро ответила я.

– Ладно, – сказал он. – Давай знакомиться. Салихов моя фамилия. Твою – знаю. Только учти: с жильём у нас пока плохо. Большая у вас семья?

– Семь человек, – ответила я.

– Ничего не выйдет, – сокрушённо покачал головой директор. – Семь человек – это превышает все мои возможности. А тебе, как понимаю, не с руки ежедневно приезжать из дома сюда на работу, а потом обратно. Так, ведь?

Понурив голову, я вышла из дирекции и остановилась на крыльце. Конечно, сорок километров туда и обратно – нереально. Но и уходить не солоно хлебавши тоже не хотелось. А что придумаешь в такой ситуации?

Из задумчивости меня вывел хриплый голос женщины, с которой я рассталась на дороге около часа назад.

– Ну что? – спрашивала она, стоя посреди двора и уперев руки в бока. – Не вышло?

– Нет, – ответила я. – Ничего не получилось.

– Я предупреждала: ты не похожа на человека, способного к работе. А нашего директора не проведёшь, он не любит людей красивых снаружи, да пустых внутри. Ему дело подавай. Работники ему нужны.

– Но я ведь хочу работать! – в отчаянии закричала я.

– В чём же дело? – удивилась женщина.

– Квартиры нет. Жить негде.

– Как так: негде?!

Она вдруг схватила меня за руку и поволокла назад, в кабинет директора. Не поздоровавшись, не обращая внимания на людей, которые уже успели собраться у него, подошла к столу директора.

– Для одного человека у тебя квартиры нет?

Видимо, хорошо знакомый с характером женщины, Салихов спокойно ответил:

– Даже для одного человека, Огсолтан-эдже, выделить отдельную комнату мы сейчас не в силах. А у неё семья – семь человек. Ещё вопросы будут?

Женщина несколько мгновений молчала. Но сдаваться явно не собиралась.

– Это всё равно! – снова стала она наседать на Салихова. – Помнишь, какие поставила условия, когда меня принимали в колхоз?

– Нет, – ответил директор. – Не помню.

– Могу напомнить! Пока жива, говорила я, не позволю никому обижать женщин! Вспомнил теперь? Надеюсь, не забыл, что я ещё и председателем женсовета являюсь!

Директор усмехнулся. По-доброму усмехнулся, хорошо.

– Не забыл, Огсолтан-эдже, как можно такое забыть.

– Ты не смейся! Если у тебя двадцать лет партийного стажа, то у меня – сорок! Когда мы начинали создавать колхозы, ты ещё под стол пешком ходил! Нынче целый совхоз легче организовать, чем в ту пору одну-единственную женщину в колхоз вовлечь. Если вы это забыли, то я отлично всё помню. Он говорит: жилья нет. Посмотрите на него, какой довод нашёл! Ну-ка, доченька, – обратилась она ко мне, – пиши заявление! Пусть попробует не взять тебя на работу…

Видя моё замешательство, Огсолтан-эдже прикрикнула:

– Кому сказала: садись и пиши! Ну? Пиши: «Директору совхоза «Коммунизм» товарищу Салихову…» Вот так. А ты, товарищ Салихов, жильём не отговаривайся, эта девушка со мной будет жить. Ясно?..

– Вот так я стала работать в совхозе, – рассмеялась Отджа.

– Славной она оказалась, эта Огсолтан-эдже, – поддержал я разговор.

– Ещё какой славной, – отозвалась Отджа. – Если бы не она… В тот же день я съездила домой, взяла кое-что из вещей. Мама, конечно, в слёзы. Отец тоже не одобрял моего решения. Тем более, что я им не сказала, что именно толкнуло меня на такой поступок. Делом доказать хотелось, не словами.

Потом мама несколько раз приезжала проведать меня. И всё-то переживала. То ей кажется, что я сильно похудела. (А как не похудеть на нашей работе!). То вроде меня здесь обижают. (Но кто обидит, если за мной стоит сама Огсолтан-эдже?) Беспокоил отец. Мама рассказывала, что после моего отъезда он ещё угрюмее стал. Может, догадывался о чём-нибудь?..

Признаюсь тебе, была у меня минута слабости, когда вознамерилась я уйти из совхоза: очень уж родителей было жаль. Но тут воспротивилась Огсолтал-эдже: «Я день и ночь пекусь о тебе, о твоём будущем, а ты всё хочешь растоптать и уехать? Не позволю!»

И не позволила. А вскоре мне дали квартиру на всю семью. Наши сразу же переехали сюда. Отец, правда, ворчал немного.

– А Огсолтан-эдже? – спросил я заинтересованно. Мне показалось очень важным узнать о дальнейших отношениях Отджи с этой интересной женщиной.

– Это удивительный человек, – продолжала свой рассказ Отджа…

Огсолтан с первых же дней Октября всем сердцем приняла Советскую власть. Она организовала вокруг себя подружек и соседок, вместе они принялись помогать мужчинам устанавливать в селе новый порядок. Её общественная деятельность не ограничилась одним селом– не того масштаба была Огсолтан. И куда бы её ни забрасывала судьба, порученное дело она выполняла с полной отдачей сил, горячо и заинтересованно.

У неё не было своей семьи (что-то случилось в молодости), но ей не грозило одиночество. Всегда находился человек, которому нужна была её помощь. А к людям она относилась внимательно, её волновала судьба каждого человека. Никто не удивился, когда в годы войны Огсолтан-эдже взяла на воспитание нескольких сирот. А уже на склоне лет в её жизни появилась Отджа.

Много часов проводили они в разговорах. И перед Отджой, как живые, вставали героические образы людей, которые задолго до её рождения думали о таких, как она, о их будущем, и шли за это будущее на смерть.

Огсолтан-эдже приохотила девушку к чтению книг, сама их подбирала, и перед Отджой открылся новый мир познания и человеческих взаимоотношении.

Каждую свободную минуту Отджа проводила у Огсолтан-эдже. Мать ворчала: «Совсем от дома отбилась!», отец поглядывал искоса, по помалкивал, понимал, видно, что его вмешательства в дела дочери не требуется.

Работа у Отджи была трудная. Не посылали на прополку и на прореживание хлопчатника. Иногда поднимали среди ночи – не хватало поливальщиков, – и она полусонная, спотыкаясь, едва не роняя фонарь из рук, шла в поле. Когда в совхозе открылись курсы водителей хлопкоуборочных машин, Огсолтан-эдже велела Отдже поступить на эти курсы. Тут девушка впервые воспротивилась:

– Ни за что!

– Почему? – вежливо поинтересовалась Огсолтан-эдже.

– Я десятилетку окончила! – горячилась Отджа. – И после этого какие-то курсы? Поработаю немного, а там попытаюсь поступить в институт. Что я, хуже других?

– Курсы твоему институту не помеха. Зато у тебя будет специальность.

– «Специальность!» Девушки после института будут работать врачами, агрономами, учителями. А я с утра до вечера в промазученной одежде должна буду водить свой комбайн?

– Глупая ты, глупая, – засмеялась Огсолтан-эдже. – Дело разве в одежде? Иной и дорогую одежду наденет, а сам гроша ломаного не стоит. В мазуте ходить тебе не позволим, совхоз спецодежду выдаст. А в институте можно и заочно учиться.

Огсолтан-эдже настояла на своём. Отджа закончила курсы. Трудно ей давалась учёба. Одна среди парней и молодых мужчин, она чувствовала себя очень неловко. Долго не могла решиться надеть комбинезон. А потом как-то так вышло, что ей даже понравилась эта одежда

Она не стесняла движений, можно было быстро подняться и сесть за рычаги управления. Машину Отджа изучила на совесть и ловко управляла ею. Отец шутил: «Женщина на коня села! Только конь у тебя железный, дочка, не свались ненароком».

– Теперь, наверно, Огсолтан-эдже довольна тобой? – прервал я рассказ Отджи.

Она печально вздохнула.

– Нет больше Огсолтан-эдже.

Я не понял.

– Как нет?

– Умерла… Полтора месяца назад.

Я не знал что сказать в утешение, но Отджа не нуждалась в нём. Острота утраты уже притупилась, остались только светлые воспоминания о дорогом человеке.

– Смогу ли я когда-нибудь стать хоть чуточку похожей на Огсолтан-эдже? – тихо проговорила Отджа. – Теперь Нуры остался совсем один…

– Кто это? – поинтересовался я.

– Её сын.

– Но ведь у неё не было…

– Да, – перебила меня Отджа. – Детей у неё не было, только приёмные. И Нуры один из них.

Я промолчал, не зная, как отнестись к этому сообщению.

– Как-то, забежав на минутку к Огсолтан-эдже, – продолжала Отджа, – я застала у неё парня. Скромный такой на вид, а глаза весёлые, озорные. Когда он вышел, я спросила: кто, мол, это. Огсолтан-эдже ответила, что такой же, мол, сирота, как и она. И что он будет жить у неё.

Нуры стал работать в нашем совхозе механиком-водителем. На вид он вроде даже простоватым казался, но если возьмётся за какое дело, сразу видно, что знает в нём толк…

Отджа смолкла. Я ждал. Но она сидела, глядя отсутствующим взглядом, и улыбалась тому, что виделось только ей одной.

– Отджа, – позвал я. – Очнись, Отджа.

– Прости, задумалась, – извинилась она, и улыбка медленно гасла на её губах. – На чём я остановилась? Ах да, Нуры…

Словно молния ударила в меня: каким тоном она произнесла это имя: «Нуры!..»

– Он и сейчас здесь? – вырвался у меня вопрос.

– Нуры? Нет, в армии служит.

Я облегчённо вздохнул: кто его знает, что это за Нуры, но всё же лучше ему быть подальше отсюда.

На следующий день весь посёлок поднялся задолго до рассвета: начиналась уборка хлопка. Об этом возвещал алый флаг над зданием дирекции совхоза. Большая колонна хлопкоуборочных машин, поблёскивая свежей краской, готовилась выйти в поле.

Я поймал себя на мысли, что подыскиваю сравнение, которое приведу в своём очерке. «…Машины, словно огромные стальные копи, стояли и, казалось, подрагивали от нетерпения, ожидая команды».

Я не сразу узнал Отджу, комбинезон делал её маленькой и хрупкой. В действительности это было не так. Колонна тронулась, и я увидел, как легко повинуется Отдже её великан – четырёхрядный комбайн.

Девушка улыбалась, но улыбка её не предназначалась кому-то конкретно. Она смотрела вдаль, на обширные хлопковые поля, где солнце уже показало огнистый край.

Сегодня начинается единоборство между нею и опытным механизатором. И, наверное, от сознания своей силы и решимости девушка улыбалась наступающему дню. Во всяком случае так мне показалось и так я записал в блокноте, чтобы не забыть.

Все дни, пока проходила уборка, я находился в поле. Мои глаза были прикованы к Отдже. И все эти дни я не замечал в ней ни усталости, ни упадка духа. Она была предельно собрана, движения её точно рассчитаны. Машина двигалась плавно, ни на минуту не останавливаясь. Чувствовалось, что Отджа выработала какой-то свой ритм работы.

Как-то за утренним чаем она сказала: «Это несправедливо, что в космосе побывала всего одна женщина».

Глядя на неё, сидящую на высоком комбайне и будто парящую в воздухе, я вспомнил эту реплику и представил Отджу, поднимающуюся по трапу космической ракеты. А почему бы и нет?..

В обеденный перерыв мы уходили под навес, устроенный от солнца, и Отджа рассказывала мне о своей жизни.

Четвёртый год работает она механизатором и не мыслит себе иной профессии. Вот закончится хлопкоуборочная страда, и Отджа пересядет за руль трактора, будет поднимать зябь под новый урожай. Придёт весна – снова трактор, проводить посевную. Потом обработка хлопчатника, чеканка… Дел механизатору на поле всегда хватает. Может, в этом и счастье? В труде, в сознании, что ты нужен этому бескрайнему хлопковому полю…

Я старался, чтобы Отджа рассказывала не только о работе, но и о своих вкусах, интересах, об отношении к тому или иному событию. Но о чём бы мы ни говорили, в конце концов приходили к теме, которая волновала и Отджу и всех сборщиков: как закончится её состязание с Ата-ага.

Оказывается, не всё зависит от умения механизатора водить машину. Очень плохо для комбайна, когда между рядами хлопчатника много сорной травы, больших кочек. Если карта не гладкая, много сорняков, быстро засоряются шпиндели. Приходится останавливаться и мыть их. Это отнимает много времени.

– Поэтому, прежде чем выехать в поле, я всегда сама осматриваю карты, где придётся убирать хлопок, – сказала Отджа. – Чтобы знать наверняка в каком месте как повести комбайн. Но и это не главное.

– А что? – поинтересовался я.

– Главное – это сам Ата-ага. Я, кажется, Шамурад, замахнулась на большую гору.

– Да, я видел, как работает Ата-ага.

– Правда, хорошо? А машина? Она послушна ему, как приручённое животное!

– Но по показателям этих дней вы идёте с ним почти ровно, – подбодрил её я.

– Вот именно: «почти». Ты не знаешь Ата-ага. В прошлом году его тоже почти догоняли, да не догнали. Шли будто вровень, и вдруг Ата-ага сразу вырвался вперёд и пошёл, и пошёл…

– Но это же как-то объясняется…

– Объясняется это просто: мастерство, упорство и отдача работе до конца. Ты заметил, он дома совсем не бывает? Здесь, прямо на поле, спит.

– А что особенного? Многие остаются на ночь.

– Остаются. Но я заметила, что он и ночью выходит к своей машине, поглаживает её, даже будто разговаривает с нею.

– Это же мистика! – усмехнулся я.

– Не смейся, – Отджа серьёзно посмотрела на меня. – Мне иногда кажется, что в самом деле машина его понимает…

– Так, наверное, и должно быть у большого мастера, – сказал я.

– Ну, ничего, – вздохнула Отджа. – Поборемся! Как говорит пословица: «Если уж падать, так с большого коня».

Ах, Отджа, Отджа! Ну что за девушка! Как мне легко с ней и в разговоре, и просто когда сидим молча за утренним чаем или в поле, в тени тутовника…

Прошло уже шесть дней из тех, что мне разрешила Гуль. Но как далека отсюда и непонятна кажется мне эта очаровательная городская красавица. Я пытаюсь вспомнить, о чём мы говорили с нею при встречах, и не вспомню никак. Какпе-ио отрывки: редакция, аспирантура, роман, кандидатская диссертация… Всё это вперемешку со словами о вечной любви.

Может быть, это действует эффект расстояния? А приеду и всё встанет на привычные места? Но почему тогда такое раздвоение в моей душе? Почему я пытаюсь их сравнивать: ту – далёкую – и эту – такую мне понятную, зримую?..

Я поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется уезжать отсюда. Взять бы вот да и остаться насовсем. Каждое утро я стану подниматься вместе с солнцем, полной грудью вдыхать пьянящий свежестью воздух, а потом вместе со всеми пойду на работу. К какому делу приложу свои знания и руки, этого я пока не знаю. Но дело будет настоящим и полезным.

Отджа, конечно, занимала в моих мыслях не последнее место. Отджа, Отджа! Это тебя воспел Молланепес в образе Зохре. Тахир не мог давать обещание Махым, ведь он любил Зохре. Как же я клялся в любви Гуль, если у меня была любовь моего детства? Вот ты снова вошла в мою жизнь, такая близкая, понятная, родная. Вошла – и растворилась во мне, и я понял, что ты и я – одно целое…

Мой срок подходил к концу, а очерк никак не складывался. Было много заметок, уже готовых кусков, и мысли, мысли…

Мне не спалось. Ворочаясь в постели, я заметил узкую полоску света, падающую из комнаты Отджи. «Читает? – мелькнула мысль. – Может и мне попросить книгу?»

Я тихонько постучался и, получив ответ, приоткрыл дверь.

Отджа сидела за небольшим письменным столом. На ней было лёгкое платье из красивого синего шёлка. В последнее время я привык видеть Отджу в комбинезоне, поэтому такой контраст вырвал у меня возглас удивления.

Отджа приложила палец к губам:

– Ти-ше!.. Разбудишь всех. Заходи.

Я вошёл и осторожно прикрыл дверь.

– Садись, – предложила Отджа. – Не спится?

Я признался, что не могу уснуть.

– А я вот, кажется, уснула бы как мёртвая. Но – дела… – вздохнула она.

Тут только я заметил, что Отджа что-то писала. На её столе лежала стопка писем.

– Это письма от избирателей, – ответила она на мой вопросительный взгляд.

– Ты депутат? – удивился я.

– Да. Депутат райсовета. Знаешь… – её голос зазвучал доверительно, – это очень нелегко. Пишут по разным поводам. И надеются, что я помогу. А мне нужно оправдать доверие людей, хоть сама далеко не во во всём разбираюсь.

– Да, нелегко тебе, – посочувствовал я.

– Я ведь ещё и в институте учусь в сельскохозяйственном… на заочном отделении.

– Успеваешь?

– Приходится, – усмехнулась Отджа. – Зато свободного времени – ни минутки. Почитать даже некогда.

Я посмотрел на стеллажи с книгами. Раньше мне не приходилось бывать в комнате у Отджи и я не знал, что у неё такая хорошая библиотека. Здесь были Бальзак и Лев Толстой, Флобер и Тургенев, Марк Твен и Чехов. Здесь же стоял и любимый мною Джек Лондон.

Я поискал глазами и свою книжицу, но её нигде не было.

Отджа сказала:

– Многие книги достались мне от Огсолтан-эдже… Многим я ей обязана, и любовью к чтению – тоже. Но ведь есть ещё и работа, и другие обязанности. Так что редко приходится мне теперь брать книгу в руки.

Я молча любовался Отджой.

– Послушай, – вдруг сказала она, – у меня где-то и твоя книжка есть. Где же она?.. Хорошо помню, что прочла два первых рассказа…

Вот она, объективная оценка моему творчеству! Прочла всего два первых рассказа. Значит, дальше не захотелось читать. А Бальзака, Толстого, Чехова, видно, перечитывает не раз. Да и то, что книжка моя где-то затерялась, уже говорит о многом.

– Не стоит искать, – сказал я. – Это были нестоящие рассказы. Мне многое ещё нужно пережить, чтобы начать писать по-настоящему.

Отджа уловила в моих словах горечь и постаралась утешить:

– Ты ещё молодой, у тебя всё впереди. Говорят, Толстой стал писать после сорока? А какой это писатель! Когда я беру Толстого, сразу без остатка погружаюсь в ту жизнь, которую он так необыкновенно описывает…

Я вспоминал своё поведение в тот вечер, когда разглагольствовал в доме Гуль о Толстом и о том, что пройдёт совсем немного времени – и я сравнюсь с ним. Стало совсем муторно на душе. А не болтай попусту! Не зря утверждает поговорка, что в молчащий рот муха не залетает.

Заметив моё состояние, Отджа посочувствовала:

– Тебе наверное очень нелегко живётся, неспокойно?

– Почему? – отрешённо спросил я.

– Но ведь писатель… Мне, кажется, его всё волнует, он всё замечает, особенно там, где людям больно. Он не такой, как мы все. Или я не права?

Что я мог ей ответить? Я молчал, пережёвывал свою обиду.

– Если не так, то как же можно быть писателем? – настаивала Отджа.

– Всё это не просто, не однозначно, – попробовал я объяснить.

– Понимаю, что не просто, – согласилась Отджа. – Но ведь если ты называешь себя писателем…

И опять я поймал себя на том, что любуюсь Отджой. Чутким оказалось моё детское сердце. Из всех девочек оно выделило Отджу, а я не прислушался к его слабому зову. Хотя, как посмотреть на это. Я её презирал – это да, – я относился к ней свысока, тиранил её, поколачивал иногда. Всё это было. Не было лишь равнодушия к ней. А если вспомнить моё состояние, когда их семья уезжала из нашего колхоза?..

Теперь она снова передо мной. Та Отджа и не та. Я чувствую себя перед нею словно бы мальчишкой, хотя по годам она моложе меня.

Нет, так просто наша встреча не может кончиться.

– Ты о чём задумался? – услышал я голос Отджи.

– Да так, – сказал я, не зная что ей ответить.

– Хочешь чаю? – предложила она.

– Хочу, – ответил я.

– Сейчас принесу.

Я остался один. В голове была сумятица, неразбериха. Похоже, что Отджа выбила у меня, что называется, почву из под ног: не дочитала книгу, которой я так гордился, и даже не смогла отыскать её в своей библиотеке. Она занята серьёзным, она относится к нему так, будто каждый человек обязан заниматься таким же делом или, во всяком случае, чем-то похожим, родственным ему. А это, – хочешь не хочешь, – создаёт у тебя всякие комплексы, задевает за живое. И хочется в самом деле залезть на верхотуру комбайна и гонять его с утра и до ночи по бескрайней пене хлопкового поля, ощущая себя действительным членом «Клуба Знаменитых Капитанов», первопроходцев, и сбрасывая бункер за бункером хлопок в подъезжающие тележки. А что? Романтика и рационализм отлично могут сосуществовать.

«Отджа – вот что мне нужно, – думал я. – Отджа, с её уверенностью, чётким, определённым отношением к жизни. Даже за эти несколько дней я почувствовал, что стал, – как бы это сказать, – духовно богаче, что ли. Общение с Отджой затронуло какие-то тайники моей души, до сих пор неведомые мне самому. Может, не такой уж я легковесный человек, как это кажется с первого взгляда?

– Отджа, у меня к тебе серьёзный разговор, – решительно начал я, едва она вошла с чайниками и пиалами на подносе.

– Я слушаю тебя, Шамурад, – спокойно ответила она.

Мне показалось, что спокойствие её нарочитое. Однако взгляда она не отводила, не прятала, она готова была принять всё открыто, не лукавя. И это обстоятельство, честно говоря, не слишком воодушевляло. Если девушка смотрит тебе прямо в глаза, говорить с ней можно о чём угодно, только не о любви.

С чего же начать?

Мне много хочется сказать Отдже. Вспоминает ли она когда-нибудь наше детство? Есть ли в нём для неё не только детские горести, но и радость встречи с человеком, который не оставляет тебя равнодушным? Или всё прошлое осталось для неё просто детством, из которого в наш сегодняшний день не ведёт ни единой тропки? А вот мне, например, никогда не забыть того вечера, когда я увидел Отджу, стоящей в тени нашего дома и плачущей навзрыд.

Не берусь утверждать что-либо наверняка. Возможно, не случись нашей встречи, я не стал бы разыскивать Отджу специально, и то, что таилось подспудно в моём сердце, так и осталось бы там непроросшим зерном. Впрочем, как знать, проросло ли оно сейчас. Может, мне просто кажется, что пробивается росток, может это простая импульсивность и желаемое я принимаю за действительность, а сменится обстановка – и Отджа станет для меня приятным воспоминанием.

Не знаю.

Но я должен сказать ей всё. Хотя это так трудно.

– Отджа!..

– Да?!

– Ты… помнишь, как вы уезжали из нашего села?

– Немножко помню…

– Ты ещё тогда помахала мне рукой.

– Возможно.

– А тот день, помнишь, когда у вас был той?..

– Той?

– На тебе ещё тогда были такие красивые туфельки.

– Белые?..

– Я люблю тебя, Отджа! Любил всегда! Я не забывал тебя ни на минуту. Я счастлив, что снова нашёл тебя! К чёрту всё! Мы будем с тобой вместе работать. Я учитель. А в селе очень нужны учителя. Привезу сюда мать и отца!.. Что же ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь мне, Отджа!..

– Чай остыл.

– А?!..

– Чай остыл, говорю…

«Так-татак… так-татак…» – торопливо и весело отстукивают ритм колёса вагона. А весёлого, в общем-то, мало. Сумбур сплошной в мыслях, а не веселье.

Объяснение не состоялось, хотя говорил я много. Пусть сбивчиво и косноязычно, но с чувством говорил. С настоящим чувством, смею вас заверить! Снова и снова обращался за содействием к нашему детству, ибо ни на что иное мне пока ещё не было возможности опереться. Строил радужные планы, рисовал заманчивые перспективы будущего. Вероятно, в эти минуты я переживал самый высокий творческий подъём за всю свою жизнь.

Отджа слушала меня серьёзно и доброжелательно. Однако и не поощряла моё «красноречие». Она не обидела меня категорическим «нет», но и не сказала слова надежды. Просто уклонилась от прямого ответа.

Я уехал в то же утро. Попросту, я бежал, как последний трус, бежал, не попрощавшись, едва лишь за Отджой скрипнула калитка. Неприглядность своего поступка понял уже в поезде, вознамерился было вернуться, но решимости не достало, и я, махнув рукой, поехал дальше, всё отчётливее и отчётливее ощущая, что вернуться рало или поздно всё равно придётся.

«Так-татак… так-татак…» – рокочут колёса. Скоро Ашхабад. Уже давно промелькнул Гяурс, начинается Анау. Мои нетерпеливые спутники по купе суетливо и шумно тащат свои пожитки в коридор, поближе к выходу. А я сижу у окна, и нет у меня ни малейшего желания выходить. «Я напишу о тебе не очерк, а роман! – сказал я Отдже. – Ты веришь, что я напишу о тебе роман?» Она тихонько и совсем необидно засмеялась: «Ты славный парень, Шамурад, я верю в твои добрые намерения». – «Хочешь сказать, что такими намерениями ад вымощен?» – обидевшись, я попытался щегольнуть своей эрудицией. Она возразила: «Не надо искать то, чего нет. Я сказала и могу повторить, если хочешь, что верю в тебя. Если талант и настойчивость объединяются, им доступно многое, почти всё в жизни». – «А ты будешь читать роман или… или потеряешь его, как сборник рассказов?» – занудливо лез я на конфликт. Но она не приняла моих условий, она уговаривала меня, как мать уговаривает неразумное дитя: «Буду читать, буду, успокойся. Кто может устоять перед хорошей книгой?»– «А перед её автором?» – «Ты тщеславен, Шамурад. Это неплохо. Не надо лишь, чтобы тщеславие было слишком большим и закрывало всю перспективу, не надо, чтобы оно было главным жизненным принципом…»

Наверное, на вокзале меня встретит Гуль. Я не давал ей телеграммы о своём возвращении, однако почему-то уверен, что она придёт на вокзал. Что я скажу ей, чем добрым встречу? Может, лучше вообще переждать в вагоне? Так… опять трусость!.. Опять от самого себя прятаться? Или, может быть, всё-таки вспомнить, что ты мужчина, человек, а не пустышка какая?..

Я сижу и думаю, думаю. А поезд уже стравливает тормозной воздух, уже проплывает мимо окна ашхабадский перрон, и я действительно вижу среди встречающих напряжённое лицо Гуль. Непроизвольно откидываюсь назад, непроизвольно трогаю занавеску на окне. От кого же я пытаюсь закрыться?

Не знаю, какие слова я скажу Гуль. Не знаю, скоро ли напишу роман, и как быть с моей мечтой учительст-вовать в селе, где живёт Отджа. Одно лишь я знаю наверняка: бездумного самодовольства больше не будет, жни, надо строже, серьёзнее, уважительнее к окружающему. Вероятно, это не так-то просто. Но ведь просто, говорят, только трава растёт. Да и то – с какой стороны посмотреть…

Перевод Т.Павловой