Текст книги "Сияние Каракума (сборник)"
Автор книги: Аллаберды Хаидов
Соавторы: Атагельды Караев,Агагельды Алланазаров,Араб Курбанов,Ходжанепес Меляев,Сейиднияз Атаев,Реджеп Алланазаров,Ата Дурдыев,Курбандурды Курбансахатов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)
– Что же, – сказала она вслух. – Как Чопан уехал, я ни разу не надевала нового. А сегодня уходит на фронт муж подруги, близкий ведь человек. Пусть в этот час будет у людей на сердце светло…
– Муж подруги… – повторила Оразгюль. – А что деверь твой тоже на фронт уезжает, про это ты, вроде, позабыла…
То была правда. Атак накануне получил повестку и сегодня с утра направился в контору, чтобы рассчитаться. Огульдженнет, узнав, что деверь получил повестку, передала ему через свекровь – сама обращаться к родственнику, по обычаю, не смела: «Скажите, мама, пусть уезжает без тревоги, мы позаботимся о его семье». Зачем же Оразгюль сейчас заводит об этом речь? У Огульдженнет обида вскипела на сердце, но она сдержалась, ответила скромно:
– Я знаю. Пусть поскорее возвращается здоровым и невредимым. Дай бог удачи, победы над врагом.
– Опять ты больше всех знаешь! – как обычно в подобных случаях взорвалась Оразгюль. – Насмешки строишь над семьёй, в которую тебя взяли!.. Бесстыдница! Радуешься, что моего мужа забирают, потому и вырядилась. Позоришь нас перед всем селом. Конечно, я всегда говорила: от тебя чего угодно ожидай, только не добра…
Огульдженнет отвернулась, не зная, куда деться от стыда. К счастью, Оразгюль, выпалив одним духом обвинения, выплеснув всю грязь, скрылась в доме. У Огульдженнет что-то заныло внутри, будто она проглотила яд. Не поднимая глаз на паренька, махнула рукой в сторону ворот: пошли, мол…
Она возвратилась домой на закате. Видит: люди собираются возле конторы. Собрание, наверное…. Только хотела расспросить соседку – навстречу бригадир Аннареджеп. Спешит, как обычно, громко топая разбитыми сапогами.
– Огульдженнет, погоди-ка! – окрикнул он её. – Что ещё за шутки?! Откуда идёшь?
– Иду… из соседнего аула. Такие вот дела… – она коротко всё объяснила.
– Не желаю знать про твои дела! – задрал голову и надулся Аннареджеп. – Как ты смеешь не являться на работу?! Почему не отпросилась? Язык проглотила? А теперь… Все собрались у конторы – тебя одну будем ждать?!
– Вах, простите! Конечно, нет… Позвольте, я завтра выполню двойную норму. Виновата, знаю… Но скажите же, для чего всех созывают у конторы?
– Из района прибыл представитель, – немного смягчившись, важно пояснил бригадир. – Собирают для фронта, кто что может дать. И ты не задерживайся, приходи.
Он повернулся и зашагал прочь, громыхая сапожищами.
А Огульдженнет быстро-быстро, почти бегом, заспешила к конторе. Сразу всё поняла – ведь уже не впервые люди сдавали в фонд обороны кто что имел. Сама она уже отдала украшения: нагрудную брошь поляка и подвески, все из позолоченного серебра. А теперь снова… Что же делать? Огульдженнет не могла вспомнить и хотела поглядеть, что отдают другие.
Тем временем у конторы собрались почти все жители села. На крыльце – представитель района, однорукий, седой, в защитном кителе и фуражке. Негромким голосом разъясняет притихшим людям, что война поглощает много средств, надо помочь нашей армии, день и ночь ведущей бои с врагом. И чем обильнее будет помощь, тем скорее мы разобьём захватчиков-фашистов. А тогда вернутся домой ваши, товарищи колхозники, сыновья, мужья, братья… К чему тратить много слов? Все присутствующие отлично понимали обстановку. И едва представитель умолк, со всех сторон послышались возгласы:
– Ай, всё понятно! Отдаю кошму!
– А у меня шуба совсем новая. Берите.
– Жена, неси рукавицы! Пусть нашим сыновьям отошлют…
– Ковёр у меня возьмите! После свадьбы сорок лет берегла, старик-то уж помер…
Огульдженнет, ещё не зная, что она скажет, из задних рядов протиснулась к самому крыльцу. Тут же кое-кто отдавал, что принёс; секретарь сельсовета записывал. Председатель наконец заметил её, наклонился:
– А вы что хотите предложить, сестрица?
– Я… у меня… Скажите, принимают ли женские платья из кетени? У меня совсем новое…
– Видите ли… Можно сдать любую вещь, однако… – представитель замялся, отыскивая слова, чтобы не обидеть женщину. Но Огульдженнет слышала только начальные фразы – и уже изо всех сил выбивалась из толпы, спеша домой. Не заходя к себе, кинулась к свекрови:
– Мама!.. Для фронта платья принимают. А у меня совсем новое…
И только после этого заметила, что в кибитке сидит на подушках у стены Атак. Понурый, насупленный. Скрыть даже не умеет, что его глубоко огорчает предстоящая разлука с родными.
Так подумала Огульдженнет – и не угадала. Для этого человека всю жизнь самым главным оставался вопрос: а что люди скажут о нашей семье? Вот и сейчас он горевал отнюдь не о жене и детях, которых предстояло покинуть. Нет, его беспокоило поведение невестки, которая с утра нарядилась и отправилась в соседний колхоз, будто на праздник. Да ещё на собрание теперь побежала. Как говорится, у меня есть сват, а у него – тоже сват, начнёшь всех навещать, домой дороги не отыщешь. И со старшей невесткой вечно препирается… Со всеми этими дрязгами Атак и приплёлся к матери перед разлукой.
– А всё же у твоей жены язык чересчур длинный да ядовитый, – увещевала сына Боссан-эдже. – Ну зачем она бедняжке выговаривает за каждый шаг? Давно говорю тебе: уйми ты жену, будь хозяином в собственном доме…
Тут-то и появилась Огульдженнет. Едва она заикнулась про новое платье, Атак повернулся к ней всем телом, однако не успел даже рта раскрыть – его опередила Боссан-эдже:
– Доченька, ты в самом деле была на собрании? А то бригадир, наверное, раза четыре прибегал, спрашивал про тебя. Говорит, снова для войска нужны пожертвования.
– Да, мама, – Огульдженнет из-под яшмака обращалась по-прежнему к одной только Боссан-эдже. Однако с первых же слов Атак навострил уши. Младшая невестка между тем продолжала:
– Принимают вещи, я и отнесу новое платье, вот это, которое на мне.
– Вай, доченька, – Боссан-эдже с трудом уяснила, о чём речь. – Пристойно ли будет так поступить?
– Мама, чего она хочет, объясните толком! – придвинулся к матери Атак. Как шурпа в казане, в нём кипела, лилась через край злость. Атак выпрямился с перекошенным от гнева лицом. Казалось, он готов был разъярённым барсом броситься на Огульдженнет.
– Платье новое понесёшь? – ядовито, с трудом сдерживая себя, прошипел он. – А зачем оно фронту, ты подумала? Может, его солдаты себе на голову повяжут? Перед всем народом вконец хочешь опозорить? Волю взяла? Отвечай, куда шлялась днём?!
У Огульдженнет мгновенно вспыхнуло лицо. Она забыла, что яшмаком повязан рот.
– К чертям на свадьбу, вот куда! – выкрикнула она неожиданно громко и запальчиво. Атак даже попятился.
– Вот… как?
– Да, вот так!
И она сдёрнула яшмак и отбросила прочь. Атак остолбенел. Вмиг ему вспомнились наговоры жены на младшую невестку. Жаль, что он к ним не прислушивался в своё время. «Ну, погоди же, – мысленно пригрозил он. – Дай бог вернуться живым с войны, выжгу глаза твои бессовестные!» Он подыскивал слова, чтобы невестку побольнее уязвить, но Боссан-эдже опередила его:
– Испепели бог эту войну и всё, что приходится из-за неё терпеть. Все жертвы и лишения наши от неё! – старуха ударила кулаком по кошме, точно хотела гнев свой в землю вколотить.
– Мама, – собрался с духом Атак, – да ведь я говорю: позор для нашей семьи в том, что творит младшая гелин…
– Замолчи! – Боссан-эдже замахала на него руками. – Уходи с глаз моих! Домой отправляйся!..
Атак молча поднялся и вышел с опущенной головой.
Но уже минуту спустя Боссап пожалела старшего сына: «Ведь уже завтра уезжать бедному… В тот же проклятый огонь пойдёт…» И она обратилась к невестке:
– Не снимать бы тебе, доченька, яшмака…
Слова не шли у старухи с языка, она разразилась плачем, слёзы хлынули рекой. Тут и сама Огульдженнет удивилась: как это она яшмак не постеснялась сорвать? Она корила себя и за то, что рассердила деверя, которому ведь завтра отправляться на войну… Тут наконец пришла в себя Боссан-эдже.
– Ладно уж, милая, – старуха утёрла слёзы концом платка. – Только не подобающее это дело – платье отдавать для войска-то, я думаю…
– А что же будет подобающе, сидеть и обеими руками в носу колупать? – неожиданно рассердилась Огульдженнет. Впервые, кажется, столь резко заговорила она со свекровью.
– Ох, да что ты, что ты! Уймись! – всполошилась та, ничуть, впрочем, не рассердившись на невестку. – Платье, говорю, ни к чему, а что другое… Вон у меня шерсть, овцу недавно остригли… Прочешем да и свяжем хоть носки, хоть перчатки. Слышно, люди такие вещи и отправляют солдатам. Ну, а платье, зачем оно…
Огульдженнет, однако, разволновалась не на шутку, ей захотелось побыть одной. Вскочила с места, выбежала – и к себе. Шкаф распахнула.
– Всё отдам, ничего не надо мне одной! Кошму только и оставлю, и одеяло… Нет! Халата старого достаточно! Раз нет Чопана со мной… Ох, если б моя воля! Всё бы, что тут есть, продала, подарила, только бы вернулся он, Чопан мой! Или бы ему отправила…
И она упала на ковёр, забылась, точно в обмороке. Но вдруг подняла голову. Рывком сбросила с себя борык, закинула на шкаф. Сама приподнялась и села, прислонившись боком к шкафу. Расплелись её тёмные косы, упали на ковёр. К чему их заплетать, укладывать старательно? Кому любоваться ими? Огульдженнет схватила ножницы… Остричь сейчас же! Но тут же одёрнула себя, ножницы отбросила. Выпрямилась и начала– заплетать распустившиеся косы. Мягкими прядями волос проворно играли её гибкие пальчики.
К концу близилась война. Каждый день наша армия освобождала от фашистов по нескольку городов. Но тем больше выдержки требовалось от тех, кто работал в тылу.
Жители села Иртык, кажется, отдали в фонд обороны уже все свои сбережения, все драгоценные вещи. Когда собирали урожай, чуть ли не всё зерно сдавали, себе оставляя самую малость. Не хватало еды в многодетных семьях. И мужчин-кормильцев уже почти ни в одной семье не осталось. Только с фронта возвратилось несколько раненых – калек, не способных трудиться.
Ни одного письма так и не пришло больше от Чопана.
Хайдар-ага и Атак тоже редко писали.
…Как-то раз, уже в конце лета, в один из душных вечеров, когда стоит в природе тишина, лишь надоедливые комары звенят, по улице, приближаясь к дому Хайдара, двигался не то человек, не то вьючное животное с тяжёлым, громадных размеров, грузом. Только и видно было ползущую по земле копну хвороста и сухой колючки, стянутую верёвкой. С трудом, приглядевшись, всё же можно было различить, что груз этот на спине у человека, у женщины. Она шагала, согнувшись в три погибели, то и дело смахивая тыльной стороной ладони обильный пот с лица.
В этот час Боссан-эдже, как обычно, сидела перед входом в кибитку с девочками – дочерьми Атака. Старуха, занятая рукоделием, повторяла про себя одни и те же слова: «Чопан, сыночек! Хоть бы ты вернулся! Хоть бы весточка от тебя дошла!..» Девочки играли кто во что, и наконец старшая, Энеш, спросила бабушку:
– А правда, что сегодня придёт тётя Огульдженнет?
– Правда, – кивнула Боссан. – И твоя мама тоже. Да что-то запаздывают они.
В эту горячую пору, когда на полях завершалась уборка урожая, колхоз уже начал выдавать на трудодни зерно, правда, понемногу. Сверх того всем работающим в поле варили на стане кашу. Огульдженнет этой кашей довольствовалась, а свою долю зерна отправляла домой. Одной старухе бы хватило, но были и детишки… Правда, после ухода Атака в армию оставалась корова, несколько овец. Но весь скот Оразгюль успела распродать и деньги издержать. А теперь от неё можно было слышать что ни день одно и то же.
– Не хотите мне помочь! – набрасывалась она то на свекровь, то на младшую невестку. – Дети мои вам поперёк горла!..
– Шла бы ты работать в колхоз, – миролюбиво советовала ей Боссан-эдже. – Такие же, как ты, женщины, вон, по две нормы выполняют.
Но Оразгюль только отмахивалась. Наконец дошло до крупной размолвки. Дело было вот в чём. У Огульдженнет до последнего времени оставались два позолоченных браслета. Она выпросила их у своей матери Айсоны: дай, мол, их мне, а когда Чопан вернётся, я тебе их стоимость вдвойне возмещу. Мать согласилась и и отдала браслеты. А Огульдженнет решила оба браслета, как и все остальные украшения, отдать в фонд обороны. Пронюхав об этом, её стала донимать Оразгюль:
– Отдай их лучше мне. Как раз я свела знакомство с колхозным кладовщиком. Ему они обязательно понравятся. Ну, а он за каждый браслет по два пудика зерна отвалит нам, будь уверена…
Огульдженнет, однако, на эти уговоры всё не поддавалась. Не раз и не два приставала к ней старшая не-вестка и наконец потеряла терпение. Вытолкнула из дому своих детей, закричала во весь двор:
– Идите, куда глаза глядят! С голоду подыхайте!.. Всё равно некому вас тут кормить.
Сама собрала кое-какие пожитки, дверью хлопнула и отправилась в дом к своим родителям. Вконец огорчила бедную Боссан-эдже, да что поделаешь? Та сообщила о случившемся младшей невестке и на сегодня ждала её прихода. Тут и Оразгюль передала, что ей как будто удалось выпросить у старшего брата – он был инвалидом, и на войну его не взяли, – немного зерна и что, мол, пусть ожидают её к вечеру домой.
Старуха обо всём этом не говорила детям, но те и так догадывались, что среди старших в семье что-то неладное творится.
– Тётя Огульдженнет! – первой закричала Энеш, завидев приближающийся к их дому ворох сухой колючки и хвороста.
В самом деле, Огульдженнет решила не идти домой с пустыми руками и вот на себе приволокла вязанку топлива издалека, с сахмого края поливных земель. Она протиснулась с ношей в ворота, сбросила с плеч лямку, которой был стянут тяжёлый груз, рукавом рабочего платья смахнула пот со лба. Погладила по головкам девочек, выбежавших ей навстречу.
– А где мама?
– Всё ещё не вернулась, – ответила за них подошедшая Боссан-эдже. – Спасибо, доченька, что пришла. Кажется, и Оразгюль сегодня дождёмся…
– Что ж, – неопределённо отозвалась Огульдженнет и двинулась было к себе в дом. Но тут распахнулась калитка, и во двор ступила Оразгюль. В руках у неё был мешок, но совершенно пустой.
– Здравствуйте, сестрица, как здоровье? – первой обратилась к ней Огульдженнет. Но старшая невестка сперва кинула к забору мешок, потом тяжело и горько вздохнула:
– Нет больше сострадания в сердцах у людей! Будешь подыхать, каплю воды никто тебе не даст. И от родственников тоже помощи не жди…
«Какая тебе помощь нужна, если руки-ноги целы?» – чуть было не крикнула Огульдженнет, однако сдержалась. Увидала слёзы на ресницах у Оразгюль.
Впервые, кажется, старшая гелин была в такой тревоге и печали. Огульдженнет подыскивала слова, чем бы утешить её, но тут вмешалась Боссан-эдже:
– Всё же отдала бы ты свои браслеты…
– Мама, не просите! – живо отозвалась Огульдженнет. – Не дам, ни за что. Лучше давайте попробуем по-другому. Я сегодня разговаривала с заведующим на приёмном пункте. Оказывается, ему нужны большие вьючные мешки, он их заказывает ткать женщинам, которые в поле работают. Вот, сестрица… – она поглядела на Оразгюль, – не хочешь ли заняться? Сумеешь ведь, а? Я бы завтра поговорила…
– Что дают за это? – не глядя, глухо спросила Оразгюль.
– За каждый мешок дают десять кило зерна. Я слышала, дней за семь один мешок можно соткать. Правда, мама?
– Верно говоришь, доченька. Только… ведь уже сейчас детишкам есть нечего. А за браслеты…
– Браслеты я отдам для нашей армии, – вежливо, но твёрдо проговорила Огульдженнет. Было ясно, к этому она больше не желает возвращаться. – Победа над врагом близка, пусть же скорее вернутся наши… Может, и Чопан-джан… – она подавила горестный вздох. – Ну, а я завтра Энеш возьму с собой в поле. Там девочки такие, как она, ого сколько за день колосков набирают!.. Кашей накормят её, да и трудодни начислят. А я по вечерам начну работать ещё и у молотилки.
– Вах, себя не жалеешь! – всплеснула руками свекровь.
– Несколько дней вытерплю как-нибудь… Зато тем, кто на молотилке работает, начисляют по килограмму, притом дают аванс. Я завтра же попрошу у председателя квитанцию на аванс, десять килограммов. И квитанцию вам пришлю… Мама, завтра меня разбудите пораньше, я ещё и к моей матери хочу зайти до работы. Ну, а вы – за шерстью с утра.
– Прямо в контору идти? – утерев слёзы, спросила Оразгюль.
– Да. Только смотри, пораньше. Иначе не застанешь заведующего приёмным пунктом.
…Вот, наконец, и война завершилась победой. В первый же месяц вернулся из рабочего батальона Хайдар-ага. Отдохнул денёк-второй и пошёл, как прежде, работать в колхоз. Позже стали приезжать джигиты, воевавшие на фронте. Множество людей вернулось, и в селе Иртык что ни день устраивалось по нескольку тоев. Правда, не слишком обильных – ведь по-прежнему туго было с продуктами, но всё равно – те, у кого вернулся муж, сын, отец или брат, ходили теперь с посветлевшими лицами. А другие не отрывали глаз от дороги, ждали, что их близкие тоже возвратятся. Не теряли надежды. Знали, что война потребовала многих жертв, но всё равно…
Не оставляла надежды встретить своего мужа и Огульдженнет. Она продолжала работать в колхозе. В эти тёплые дни раннего лета она трудилась на поливе пшеничных посевов. Воду к ним проводили из магистрального арыка Кель. С утра до ночи в поле с лопатой. Поглядит на дорогу и снова за дело. Песни всё напевала, что сама тут же складывала. Пела о разлуке, о любви своей, о том, что Чопан скоро, наверное, приедет…
Сильно изменилась Огульдженнет за годы войны. Исчезла белая свежесть лица, кожа загрубела. Вздулись вены на исхудалых руках. Вся она стала как будто подсохшая, прокалённая солнцем. Только около ушей оставались прикрытые волосами и платком пятнышки нежной и незагорелой кожи.
Характер у Огульдженнет также изменился. Стала она раздражительной, любой пустяк теперь мог её расстроить, довести до слёз.
Она орудовала тяжёлой лопатой, крепко подпоясанная, с засученными рукавами. Худенькая, стройная, как прежде. Вскинула на плечо лопату, двинулась вдоль арыка вслед за струйкой воды. Остановилась, запруду раскидала. Журчит вода между стеблей подросшей пшеницы, о чём-то рассказывает… Стоит Огульдженнет, задумалась, «Вдруг Чопан появится именно сейчас? Кинусь ему навстречу, обниму что есть силы… А после моей маме сообщу радостную весть».
И, точно в ответ на её раздумья, вдруг:
– Хей, Огульдженнет, сестрица! Бушлук мне! Подарок с тебя за добрую весть!..
– Кто там, ну-ка покажись! – она поднялась на насыпь вдоль арыка, ладонь приложила к глазам. Уви-дела: мчится по дороге верхом на куцем жеребчике мальчишка, руками размахивает.
– Бушлук с тебя, сестрица! Меня Хайдар-ага послал… Скорее иди в село. А мне за то, что первым тебе сообщил, ты уж вышей тюбетеечку, ладно?
– Да, да, конечно, мой умница! – у Огульдженнет от слёз затуманились глаза. – Ну-ка, остановись, расскажи подробнее!..
Но парень уже удалялся вдоль по дороге. Обернулся, махнул рукой в сторону села.
– Иди быстрее! А мне нужно на стан, ещё бригадира вызывают…
Огульдженнет побежала, вскинув лопату на плечо. Споткнулась, чуть было не упала в борозду и только после этого сообразила, что направляется в противоположную сторону. Совсем помешалась от радости… Повернула и опять побежала. «Чопан! – стучало у неё в мозгу. – Чопан! Вернулся! Милый!..» Обильные слёзы катились по лицу, она не замечала их, не вытирала.
В селе у ворот дома Хайдара уже толпились люди. Полно народу было и во дворе. Женщины сновали из одного дома в другой, мужчины сидели кружком в тени, оживлённо переговариваясь. Тут же ребятишки шныряли, чем-то заинтересованные и обрадованные.
Увидев это, Огульдженнет смутилась, замедлила шаг. Но её уже заметили.
– Вай, девушки-невестушки! – закричал, подмигнув, коренастый парень в фуражке. – Сорвите платочек с этой непочтительной! Разве можно плакать, когда родственник возвращается домой с войны?
Огульдженнет остановилась, будто её сильно ударили по лицу, застыла на месте. Родственник! Значит, Атак приехал. А её уже дёргали за платье, подталкивали: «Иди поздоровайся с ним!..» Но она ничего не видела, слезами застлало глаза. Нет, она не опечалилась из-за того, что приехал с фронта деверь. Но как больно, что не оправдались её надежды!
Она приблизилась к Атаку, поклонилась:
– Благополучно ли прибыл?
– Слава богу, – ответил тот. – А ты, невестушка, здорова? Как поживаешь?
Атак, сидя в кошме и опираясь на подушки, в военной форме с медалью на груди, довольно щурил узкие глаза, улыбался невестке. Нельзя было и предположить, что в недалёком прошлом отношения между ними были натянутые. В такой радостный, торжественный момент стоит ли вспоминать давние обиды, распри? Огульдженнет хотела расспросить деверя – не знает ли он чего-нибудь про её мужа, Чопана. Однако многие из гостей обращались к Атаку с вопросами, ей неприлично было оставаться долго в кругу мужчин, и она тихо отошла прочь. Тотчас лицом к лицу столкнулась с Оразгюль.
– Что же это ты! – вскричала старшая невестка, прикрывая ладонью рот. – Накинь яшмак скорее. Видишь, сколько тут посторонних, старики тоже собрались…
– Ай, сестрица! – отмахнулась Огульдженнет. – Яшмаком не прикроешь горя моего… И не стану я больше закрывать рот, хватит!
Вопреки обыкновению, Оразгюль не придала значения слишком резким словам младшей гелин. Уж очень радостным был этот день. День возвращения солдата в родимое село.
…Наверное, месяц прошёл с того дня. Как-то перед закатом Атак с женой и детьми сидели за едой на паласе возле дома. Только что вернулась с поля Огульдженнет, сняла рабочее платье, выколачивала из него пыль. И вдруг в ворота постучали. Вошёл посыльный сельсовета, каким-то мрачным, угрюмым показался Огульдженнет в тот тихий предзакатный час обычно разговорчивый и весёлый паренёк.
– Кто-нибудь зайдите в совет, – сказал он. – Либо вы, Атак, либо вы, Огульдженнет, – всё равно.
Атак отложил в сторону ложку, поднялся и, надвинув папаху на голову, не промолвив ни слова, отправился за посыльным. Огульдженнет вздрогнула от недоброго предчувствия…
…А через неделю поспела пшеница на поливных полях. И колхозники, как всегда в страдную пору, переселились поближе к месту уборки урожая, временные хижины устроили каждый для своей семьи.
Целый город вырос в поле. Здесь как раз поворачивал на север большой арык, тянущийся от самого села. С рассвета допоздна колхозники серпами жали колосья, вязали снопы и грузили их на арбы. На южной стороне поля работал комбайн.
Полдень. Огульдженнет вместе с другими отправилась к временному посёлку на обед, снова, как и несколько лет назад, рядом с ней вдруг оказался Халик, наш давний знакомый.
Кажется, впервые за последние два-три года он работал на косовице, а обычно летом пропадал в песках, с отарами овец. Когда вернулись с фронта опытные чабаны, Халик возвратился в село. Парень заметно вырос, возмужал. Стройнее сделался, ещё проворнее. Чёрные усики, круглое загорелое лицо совсем джигит!
Они шагали втроём – Халик, Огульдженнет и Нурча – её давняя подруга. Это она в своё время, на свадьбе, вступилась за Огульдженнет, когда ту донимали злоязычные. Муж Нурчи тоже ушёл воевать и покамест не вернулся, хотя письма присылал.
Все трое перебрасывались малозначительными фразами. Потом Халик что-то приотстал, и Огульдженнет раза три обернулась, поглядела на парня. И вдруг поймала себя на том, что любовалась его походкой. Ей почему-то нравилась манера паренька размахивать руками.
– Знаешь, Нурча, – наклонилась Огульдженнет к подруге. – До чего Халик иногда бывает похож на Чопана… Гляжу и прямо наглядеться не могу!
Нурча звонко расхохоталась, и Халик, заинтересованный весельем женщин, ускорил шаги и догнал их, вопросительно глянул на обеих. Огульдженнет смутилась, покраснела. И вдруг сама не зная почему, сказала:
– Верно говорю, Халик. Ты мне очень напоминаешь моего Чопана.
– А я и есть чопан – пастух! – заулыбался парень, видимо, польщённый и тронутый её словами. – Сколько лет ходил с отарами. Всю науку чабанскую прошёл практике. Спроси хоть у Нурчи, если не веришь, сестрица…
– Да верю, верю! – с ласковой улыбкой подтвердила Огульдженнет.
Халик совсем повеселел, широким шагом двинулся вперёд, от радости напевая что-то. Видно было, что он всё-таки ещё несмышлёныш – приходит в восторг от всякого пустяка.
И как только он отошёл в сторону, Нурча взглянула на подругу лукавыми, смеющимися глазами.
– А знаешь, подруженька, мне сдаётся, по душе пришёлся тебе этот мордастенький парнишка!..
– Что ты в самом деле! – отмахнулась Огульдженнет.
– Брось таиться! И чего ещё глядеть? Вон сколько времени прошло, а от Чопана ни единой весточки… Если по сердцу джигит, так и выходила бы за него замуж…
– Что?! – Огульдженнет остановилась, будто вкопанная, с округлившимися от ужаса глазами. Потом вдруг сорвалась с места и бегом прочь от подруги. Та – за ней.
– Держи! – закричал издали Халик, принявший всё происходящее за игру.
– Погоди, подруженька! – вполголоса, скороговоркой умоляла Нурча. – Прости меня! Больше не буду…
– Прости, прости, – Огульдженнет остановилась. – Ну, хорошо… Только прошу тебя: никогда мне таких слов не говори больше.
– А чем Халик плохой парень? – опять лукаво сощурилась Нурча, но, увидев, каким серьёзным снова сделалось лицо у Огульдженнет, затараторила:
– Обиделась? Шуток не понимаешь? Ничего тебе сказать нельзя…
– Не шути так, подруженька! Халик для меня всё равно что младший брат… И если человек хоть чуточку нравится, почему нужно сразу выходить за него замуж? Считаешь, нет больше для меня надежды Чопана дождаться?
Нурча нахмурилась, приумолкла.
– Ну, хорошо, больше ни одного парня при тебе не назову, – секунду спустя пробурчала она. После этого подруги расстались, всё же до конца не примирённые.
К вечеру, когда сделалось прохладнее, Огульдженнет приободрилась. Опять запела за работой, кажется, позабыла про усталость. В такт её песенке похрустывали колосья спелой пшеницы под серпом. И снова вспомнился возлюбленный Чопан. Чопан! Скоро ли ты придёшь на это поле, серп возьмёшь в свои крепкие руки? Страшной была только что минувшая война… Но нет, не верится, что сразила тебя беспощадная вражья пуля!
…И чудится ей: Чопан приехал, он здесь. Он держит её за руки, говорит, глядя ей в глаза: «Никогда больше не разлучимся, ни на минуту! Работать будем всегда рядом, из дому и с работы ходить только вместе…» – Да, милый, хорошо! Я согласна!»
…И вдруг Огульдженнет заметила: рядом стоит и молча улыбается бригадир Аннареджеп.
– Что, сестрица, сама с собой начала разговаривать?
– Ох… я всё про Чопана. За руку бы взяла его, весь мир обошла бы…
– Понимаю… – кивнул головой бригадир. Пристально глянул на неё, отошёл, но сразу же остановился. Подумал: «Неужели ей не передали?»
А дело было вот в чём. В тот день, когда посыльный из аулсовета пришёл звать кого-нибудь из семьи Хайдара, туда отправился Атак. По пути он так н не спросил сухорукого парня, зачем вызывают. Подумал, утешая себя: «Ай, наверное что-нибудь про налог». Вошли. Председатель аулсовета сидел за столом тоже мрачнее тучи. Тут находился и бригадир Аннареджеп.
– Скажите же, братья, что случилось? – едва поздоровавшись, упавшим голосом спросил Атак. Вместо ответа председатель протянул ему бумажку. В ней сообщалось, что красноармеец Хайдаров Чопан пал смертью храбрых в бою с немецко-фашистскими захватчиками в Смоленской области в 1943 году.
И теперь, встретив Огульдженнет, которая пела и разговаривала сама с собой во время жатвы, бригадир вдруг понял: ничего она не знает о гибели мужа, ей не передали, не показали извещения. Пожалели родственники наверное. Или, может, работницу из семьи не хотят отпускать… Нет, ему следует вмешаться. А если подождать всё-таки? Опять же бумажка официальная, зря не станут писать, пока не проверят… Решено! Аннареджеп круто повернул и приблизился к женщине:
– Огульдженнет… Ты, я вижу, ничего не знаешь…
– О чём? – она замерла.
– Атак ничего тебе не сказал?
– Нет…
– Пришла бумажка в сельсовет. Чопан…
– А-ах!.. Не надо.
Она всё сразу поняла. Застыла с раскрытым ртом,
вдохнув воздух и не в силах выдохнуть… Потом хлынули потоки слёз. Она ничего вокруг не видела и не слышала. Аннареджеп, кажется, что-то говорил, пытался утешить. Не понимая, что делает, Огульдженнет заковыляла, пошатываясь, в сторону, потом упала на стерню. Аннареджеп догнал её, поднял, усадил:
– Возьми же себя в руки, ну, Огульдженнет! – твердил, неловко встряхивая её за рукав, трогая за плечо. У него самого слёзы выступили на глазах.
– Уйди! – она подняла голову, мутным взглядом уставилась вдаль. – Одна хочу остаться. Уйди…
Огульдженнет целыми днями неподвижно сидела в доме, накинув покрывало на голову. Ни с кем не разговаривала. Её лицо опухло от слёз. Сидела, точно в забытьи, вспоминала былые дни, своё недолгое супружеское счастье. Люди заходили к ней, пытались заговорить – и отходили прочь. Огульдженнет даже сердилась зачем они беспокоят её?..
Однако жизнь есть жизнь. Ей ведь не прикажешь: «Остановись, погорюй заодно со мной!»
Несколько дней миновало, и Огульдженнет снова отправилась работать в бригаду.
Понемногу сделалась разговорчивой. Даже шутила с людьми, смеялась. Только всё же никак не могла забыть Чопана и не переставала его ждать. Ведь такие случаи уже бывали: вернулись солдаты, на которых даже получены «похоронки». Значит, мог возвратиться и Чопан… Огульдженнет с утра уходила на работу и загадывала: вот сегодня вернусь, а он уже дома… Или прибегут к ней на поле, закричат: «Муж приехал! Буш-лук с тебя!» Она ходила, глядя в землю, а в голове стучало: «Он приедет. Он приедет… Приедет…» Кажется, и трактора стучали ей об этом, и птицы пели в садах.
Почти год жила она с этой надеждой, а потом всё же поехала в районный центр, в военкомат. И попросила написать ещё одно письмо, прямо в Москву. Ответ прибыл довольно скоро. Огульдженнет позвали в сельсовет и вручили бумажку, почти в точности такие же слова: «Повторно сообщаем… пал смертью храбрых… похоронен вблизи Смоленска…»
Огульдженнет, выйдя из совета, разорвала бумажку надвое, потом на мелкие клочья. «Разве кто-нибудь хотел терять своих близких, – шептала она. – И всё же кому-то погибнуть пришлось…»
Придя домой, она кинула в горящий очаг клочки разорванного извещения. Старики, Хайдар и Боссан, заметили это и поняли состояние младшей невестки. «Если бы траур пошёл на пользу Чопану, – подумал Хайдар-ага, – мы бы горевали ещё дольше тебя, невестка».
После этого Огульдженнет стала больше внимания уделять дому, семье деверя. Время от времени помогала Оразгюль что-нибудь постирать или сшить. Как-то под вечер старшая невестка принесла к Огульдженнет отрез материи, вату.
– Вот, достала, в очереди целый день протолкалась. Сшей-ка мне одеяло. Да поскорее.
