Текст книги "Сияние Каракума (сборник)"
Автор книги: Аллаберды Хаидов
Соавторы: Атагельды Караев,Агагельды Алланазаров,Араб Курбанов,Ходжанепес Меляев,Сейиднияз Атаев,Реджеп Алланазаров,Ата Дурдыев,Курбандурды Курбансахатов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Батарею капитана Комекова вернули на исходные позиции в район МТС. А в Первомайске расположились стрелковая рота левинского батальона и артиллеристы капитана Давидянца. «Иди, наслаждайся заслуженным отдыхом, суши на солнышке портянки, – похлопывал друга по плечу неунывающий Давидянц. – А я, понимаешь, твои плоды пожинать буду». «Какие плоды?» – недоумевал Комеков. Давидянц подмигивал озорным глазом: «Инжир, понимаешь, айву, пэ-эрсик кушать… Ты, земляк, героический подвиг сегодня совершил, очень я, понимаешь, на командование обижен, что не мне доверили, но за тебя – рад. Отдыхай! И не сомневайся, Ашот крепко будет держать завоёванные тобой рубежи!» «Трепач ты, Ашот, краснобай», – беззлобно отбивался Комеков. «Нет, земляк, я просто политически подкованный на все четыре ноги», – хохотал Давидянц и тряс смоляными волосами, в которых заметно проклюнулась ранняя седина.
Бойцы радовались и предстоящему отдыху, и распогодившемуся небу с тёплым ласковым солнышком над головой. Старшина турнул из своей землянки проворных пехотинцев, и все разместились там, откуда лишь несколько часов назад подняли их по тревоге. Казалось, вроде бы и не уходили они отсюда и не было ни стремительного марша, ни столь же стремительного боя. Ничего не было, если забыть холмик братской могилы в Первомайске, если не слышать стоны раненых, не замечать пустое укрытие, где должна стоять машина третьего расчёта.
– Не везёт что-то третьему расчёту, прямо планида над ним зловещая витает, – философствовал наводчик Ромашкин, сняв сапоги и блаженствуя на душистом сене.
В доме, который достался расчёту Мамедова, кроме Ромашкина и Холодова, никого не было – солдаты предпочитали понежиться и покурить на солнышке. Ромашкин же предпочёл отдыхать в помещении, а Холодов прилежно писал письмо и прикрывал ладонью написанное, чтобы ехидный сосед, чего доброго, не заглянул ненароком через его плечо.
Но Ромашкину заглядывать было лень. Он лежал навзничь, заложив руки за голову, с наслаждением шевелил пальцами босых ног.
– Брось ты бумагу портить, Холод, – лениво урезонивал он подносчика снарядов, – не состязайся в многословии с нашим поваром. Пишет, пишет, а что пишет, и сам не знает. Ну что ты там, к примеру, написал? Подвиги свои обрисовываешь?
– Немцам листовку пишу, – сострил Холодов.
– Брось, – Ромашкин презрительно хмыкнул. – На фрицев тем более переводить бумагу не стоит. Ты лучше старшине напиши заявление. Насчёт бани. Я вот сапоги снял – в раю себя почувствовал. Теперь бы в баньку, да с веничком, да парку кваском поддать – эх, язви тя вареником в лоб!
– Ты послушай, что я написал, – настаивал Холодов.
– Давай послушаем, – милостиво разрешил Ромашкин.
– «Эй, вы, фрицы-шприцы, поганые гитлеры, – начал боец, держа перед собой исписанный листок и делая вил, что читает, – дрожите вы в своих окопах и ещё больше дрожать вам надо, потому что идёт на вас могучий богатырь Ромашкин и будет он вас истреблять до седьмого колена и десятой пятки…»
– Однако! – с важным видом произнёс Ромашкин и даже приподнялся на локтях, – я тебя, Холод, всё время пустой гильзой считал, а ты, оказывается, с порохом! Чистый дипломат Черчилль. Если наш генерал узнает про такое, немедленно заберёт тебя в свой штаб. Будешь ты при нём главным советником, а между делом чай станешь ему подносить, да сапожки его надраивать.
– Балаболка! – с сердцем бросил посрамлённый
Холодов и демонстративно повернулся спиной к собеседнику.
– Ладно, не сердись, – сказал Ромашкин, – с тобой и пошутить нельзя, как девица красная. Может, мы и в самом деле чайку спроворим? Да сестричку Инну к себе пригласим. Я на немецком «хохнере» сыграю, она нам споёт душевную песню. А, Холод?
Холодов посмотрел на Ромашкина, обвёл глазами комнату – выбитое окно было аккуратно заколочено досками (дядя Матвей постарался), пол подметён (тоже дядя Матвей), солдатские вещмешки сложены в углу, ароматно пахнет сеном.
– Чем ты её угощать будешь?
– Есть кое-что во фляге.
– Так Инна же не пьёт совсем!
– Ну, чаю выпьет. Главное, что посидит с нами, споёт. Понимаешь, Холод, сердце ласки просит, тепла… Да где тебе понять, желторотику!
– Чего надо, я понимаю, – возразил Холодов, – а вот ты, Ромашкин, зря каждую вещь на хиханьки да хаханьки поднимаешь. Не надо нам Инну приглашать, так я думаю.
– Это почему же? – удивился Ромашкин.
– А потому, что она не про нас с тобой. Она капитана любит.
– Что-то не замечал я этого, на капитана глядя.
– Не тем местом смотришь, Ромашкин. Зачем же она тогда по десять раз в день звонит капитану?
– Что ж, по-твоему, она из-за каждого пустяка бегать к нему должна за два километра? Из пустяков делаешь ты, Холод, свои мудрые выводы.
– Не я делаю. Это капитан сделает выводы, если ты к Инне приставать будешь. И вообще, отстань ты от меня, Ромашкин, мне письмо дописать надо!
– Ромашкин! – послышался со двора голос Мамедова. – Иди сюда! «Рама» твоя опять прилетела!.
Как был, распояской и босиком, Ромашкин вышел наружу. Солдаты стояли, задрав головы к небу, где ниже лёгких облачных клочков медленно плыл двухфюзеляжный разведчик «Фокке-Вульф-189».
– Самый что ни есть гадючий самолёт, – сказал один из бойцов.
Его поддержали:
– Верно. Шакалит себе потихоньку, а за ним обязательно либо артналёт, либо бомбардировщиков жди.
– Откуда ты знаешь, сержант, что это моя «рама»? – не упустил Ромашкин случая съязвить. – Это совсем другая. Моя малость пошире была, хоть и за тучами не видна.
Солдаты засмеялись, а Ромашкин закончил:
– Зря ты меня, сержант, от умственного спора с Холодом оторвал. Не моя это «рама».
– Твоя, твоя, – ответил за Мамедова солдат, коловший неподалёку дрова, и более сердито добавил: – Ромашкин, будет тебе глазеть, шею свихнешь, иди-ка лучше попотей немного, помахай топориком для общего блага, а то, смотрю, застыл ты босиком.
– Сачок! – огрызнулся Ромашкин. – Дров нарубить и то не м-ожешь. Из-за таких вот сачков и «рамы» высматривают больше, чем им положено. Давай топор!
* * *
Капитан Комеков на своём КП, вынесенном далеко вперёд, к траншеям пехоты, тоже заметил назойливое рысканье вражеского самолёта-разведчика. Причин для особого беспокойства вроде бы не было – батарея надёжно замаскирована, у бойцов надёжные укрытия. Пусть себе рыскает. И всё же неспокойно, смутно, тягостно было на душе у комбата. Он вспомнил, что «рама» зудела вверху ещё ранним утром, когда они с Пановым обходили расчёты. По всем статьям, делать ей при сплошной облачности было нечего, но она летала, выискивала просветы и, значит, что-то замышляли фрицы. Но что?
Понятно, что «фоккер» ищет не их батарею, а что-то посерьёзнее: скопления танков, тяжёлой артиллерии. Какого же чёрта эта зубная боль упорно над МТС кружит? Может, туда «Катюши» подтягиваются? Майор Фокии упоминал что-то о соседстве с эрэсовцами.
Капитан позвонил в штаб. Оттуда ответили, что «раму» видят, но сказать по этому поводу ничего не могут– поблизости никакие крупные соединения не дислоцируются.
Но Комеков не мог избавиться от гнетущего чувства тревоги. Он позвонил на НП, поговорил с командиром взвода управления, с Рожковскнм, который категорически отказался идти в санбат. Комеков попросил его доверить наблюдение управленцу, а самому сходить в расчёты, проверить, как у них дела. Рожковский сказал, что сходит, но Комеков всё же сам стал звонить в расчёты. Приказал командирам орудий расчехлить пушки, проверить расчёты для стрельбы прямой наводкой и по закрытым целям, укрепить брёвнами окопы и противотанковые щели, как это уже догадался сделать на своей огневой Пашин.
Потом позвонил старшине. Старшина заверил его, что всё в порядке, только, мол, повар мурзится, что не дали ему в помощники пленного фрица, да сестричка Инна скучная что-то сидит.
– Позвать её? – добавил он, чуть приглушив бас.
Капитан хотел прикрикнуть на старшину за эти откровенные намёки, но вдруг почувствовал, что нужно, ну просто совершенно необходимо, чтобы Инна была с ним, здесь, на командном пункте. Захотелось погреть в ладонях её маленькие, всегда озябшие ладошки, вдохнуть сенную свежесть её волос, заглянуть в ясные, чистые глаза. Как она сердилась, ох, как она сердилась, когда он не взял её в рейд на Первомайск! Она даже плакать от злости не могла, хотя глаза были полны слёз. Вспоминая об этом, капитан пытался сдерживаться, но губы сами собой расползались в глупую счастливую улыбку и тепло становилось, словно кто-то дышал ему в грудь, прижавшись лицом к гимнастёрке. Не надо ей идти сюда, думал капитан, пусть сидит себе пока в тепле вместе со старшиной, пусть пишет письмо, пусть жалуется маме на несправедливость командира батареи. Но по телефону, может, всё же поговорить с ней?
Старшина деликатно покашливал на другом конце провода, ждал. Хороший ты мужик, старшина! Сердце в тебе большое, душа отзывчивая, оттого и тянется к тебе Инна. И Рожковский всем компаниям твою предпочитает не из-за того, чтобы чокнуться с тобой мятой алюминиевой кружкой, а из-за доброго слова твоего. Все вы, в общем, ребята хорошие, золотые ребята…
– Товарищ капитан, «юнкерсы»! – сунулся в землянку ординарец.
– Какие «юнкерсы»? – не понял Комеков.
– Летят, – лаконично пояснил Мирошниченко.
Комеков выбрался наружу. Да, не зря кружила «рама» – её уже не было, смылась, сделав своё дело, а вместо неё в глубокой сини неба дрожал тугой прерывистый гул пикирующих бомбардировщиков. Над ними виднелись несколько «мессершмиттов».
Первый «юнкере» круто завалился на крыло и пошёл вниз, включив сирену. Он пикировал прямо на МТС.
– Воздух! – закричали в расчёте Мамедова.
Солдаты бросились к огневой, где были отрыты укрытия. Холодов спрыгнул в окоп первым, рядом с ним присел дядя Матвей и тут же взял наизготовку автомат. Сверху на них свалился босой Ромашкин. Высунувшись из соседней щели, сержант Мамедов кричал:
– Пашин! Пашин, балда глухая! Прячься!
Но Пашин шёл прихрамывая, не обращая внимания на крики. Мамедов, ругаясь, полез из щели, может, Пашин оглох после того, как в Первомайске его контузило вторично. Взрывная волна швырнула сержанта вниз, на товарищей, взрывы бомб и вой «юнкерсов» слились в дикую какофонию.
«Что они бомбят, что? – недоумевал Комеков, следя, как бомбы с завидной точностью ложатся на территорию двора МТС. – Для чего немцам понадобилась эта нелепая демонстрация? Или всё же там успели стать «Катюши»?
А «юнкерсы» всё выли и выли. Едва выходил из пике один, как задирал хвост следующий, укладывая очередную серию бомб. «Там же Мамедов!» – спохватился комбат и кинулся звонить, но первый расчёт не отвечал – то ли поубивало их там всех, то ли все попрятались. Капитан готов был сам бежать туда, но на это ему не дано было права – он обязан находиться на командном пункте и ждать возможной атаки гитлеровцев.
Внезапно звенящий непрерывный звук вошёл в грохот и вой сирен. В небе появились, словно родившись там, два звена «ЯКов» – и сразу методичный строй «юнкерсов» распался. Вспыхнул и зачадил один бомбардировщик. Гулко – видимо, очередь «ЯКа» угодила в бомбу – взорвался второй. Остальные пустились врассыпную, наспех освобождаясь от бомбового запаса. Последний сбросил свою бомбу над лесом и тут же сам выпустил густой шлейф дыма и пошёл на снижение. «Мессершмитты» не приняли боя, пользуясь преимуществом в скорости, они удирали первыми, бросив своих подзащитных на произвол судьбы.
Солдаты вылезли из щелей, махали шапками от возбуждения. А комбат снова стал добиваться связи с первым расчётом. На сей раз оттуда ответили: Мамедов, пытаясь говорить спокойно, сообщил, что потерь нет. Нервный от пережитого напряжения, комбат выругал сержанта за то, что никто не дежурил у телефонного аппарата, пригрозил взысканием. Сержант объяснил, что дежурный связист никуда не отлучался.
– Почему же тогда не отвечали на вызов? Оглохли, скажешь?
– Связь была нарушена, товарищ капитан.
– Не ври, Мамедов, не ври, – остывая, сказал комбат. – Вы под бомбами, что ли, связь восстанавливали?
– Её не бомба, товарищ капитан, её бронетранспортёр дивизионный оборвал. Пашин шёл по «нитке», заметил обрыв и исправил на ходу.
– Самому надо исправлять, а не на Пашина надеяться, – посоветовал капитан и осведомился, что там немцы бомбили во дворе МТС.
– Сам удивляюсь, – ответил Мамедов. – Ни черта там не было, кроме сельскохозяйственного лома, который, по вашему приказу, стащили туда. И главное, точно МТС бомбили фрицы. Может, пьяные были? Или ошиблись?
– Всё может быть, – неопределённо сказал капитан. – Ты смотри там, Мамедов, чтобы все на местах были. – И стал звонить в другие расчёты.
Те тоже сообщили об отсутствии потерь и полной боевой готовности, и комбат решил доложить в штаб. Знакомый офицер сказал, что предполагается немецкая атака. Звонили из штабдива, предупредили. Там радисты перехватили немецкую шифровку и пока мудруют над ней, может, что-нибудь дельное узнают. Словом, жди.
– Ладно, – ответил Комеков, ворча под нос на нерасторопность связистов, позвонил на НП, чтобы предупредить Рожковского о возможной атаке немцев.
Лейтенанта на НП не оказалось.
– Ушёл на огневые, – доложил командир взвода управления.
Из второго расчёта ответили, что лейтенант Рожковский был на огневой, но сейчас пошёл в хозвзвод: где-то там поблизости «юнкере», удирая, свою последнюю бомбу сбросил, и лейтенант беспокоится, не случилось ли чего у старшины.
– Я вот ему дам бомбу! – раздражённо сказал Комеков. – Знаю, о чём он беспокоится! Немедленно разыскать мне Рожковского, даже если он у чёрта на куличках!
Он бросил трубку в руки связисту, который еле успел поймать её. Вечная морока с этим Рожковским! Чуть удобный момент – сразу к стопке. И старшина хорош гусь! Нет того, чтобы придержать человека, так он и сам не прочь лишний раз усы свои в «горилку» окунуть. Ну, погодите, голубчики, доберусь я до вас обоих! Устрою я вам вегетарианский день и в праздники!
Он похлопал себя по карманам, ища папиросы, позабыв, что искурил их одну за одной ещё во время бомбёжки. Ординарец со вздохом полез в вещмешок.
– Последняя пачка, товарищ капитан. Надо бы за доппайком сбегать.
– Сбегаешь, сбегаешь, – сказал Комеков, закуривая, – никуда твой доппаёк не денется.
– Как сказать! – шмыгнул носом Мирошниченко. – Лейтенант вон смалит их, спасу нет, а у старшины, я видел, папирос и вовсе ничего не осталось!
– Ладно, – утихомирился капитан, – не ворчи, как старая бабка. Утрясётся всё – и сходишь, получишь, не скурит лейтенант наши папиросы. – И обернулся к связисту. – Ну что там, скоро они найдут?
Связист молчал, словно это он был виноват, что во втором расчёте никак не могут найти Рожковского.
С лейтенантом была морока, но комбат относился к нему с сочувствием и пониманием, оберегая где только можно от несправедливых подчас наскоков начальства. С кем беда не случается? А тут, если вникнуть в суть дела, за которое с Рожковского сняли майорские погоны, не так уж и виноват он был, скорее всего погорячились трибунальцы, поспешили свалить с больной головы на здоровую. Бывает и такое, что греха таить.
Комбат ценил в Рожковском воинский опыт, находчивость, умение легко и интересно говорить на любую тему. Сам человек безусловно храбрый, он с некоторой долей затаённой ревности принимал отчаянную, порой даже безрассудную храбрость лейтенанта Через старши-ну он знал, что от Рожковского перед самой войной ушла жена, бросив двоих детей, и они погибли во время эвакуации, когда фашисты разбомбили эшелон на какой-то маленькой станции. Словом, бед было в избытке, на троих поделить можно. Но лейтенант молча переживал свои невзгоды, не делился ни с кем, и это тоже вызывало невольное уважение к нему.
– Товарищ капитан, – радостно позвал связист, – лейтенант Рожковский на проводе!
– Ты что ж делаешь! – грозно крикнул комбат в трубку. – Воинской дисциплины не знаешь? Где я тебе приказал находиться? Почему не доложил обстановку и отлучился с огневой? Каждую минуты фрицы могут в наступление пойти, а ты шляешься чёрт-те где! Почему у тебя Пашин с огневой ушёл, когда должен был неотлучно при пушке находиться?
Он говорил и говорил, а Рожковский молчал, лишь тяжёлое дыхание его шелестело в мембране, как сухой стручок на катальпе. И это необычное молчание сперва удивило, а затем насторожило комбата.
– Успел за галстук заложить? – недобро осведомился он, не стесняясь присутствием солдат. – Что молчишь?
– Горе у нас, комбат, – совсем тихо отозвался Рожковский, и обычно бесстрастный голос его дрогнул. – Горе…
У капитана сжалось сердце от дурного предчувствия.
– Что ты там шепчешь, говори громче!
– Горе… – повторил Рожковский ещё тише. – Тёзку я своего… друга своего потерял, комбат… Погиб наш старшина… Последняя бомба… прямым попаданием в блиндаж.
– Как – в блиндаж? – внезапно осипшим голосом сказал Комеков. Он ожидал услышать любое, только не это. У него сразу пересохло во рту, язык стал шершавым и непослушным. – Как это – в блиндаж?! А Инна?!!
– Возьми себя в руки, комбат. Оба мы осиротели– Инна тоже погибла… вместе они…
– Ты с ума сошёл, Рожковский!
Лейтенант молчал.
– Рожковский!!! – закричал капитан.
Рожковский молчал.
Замолчал и Комеков.
Он долго сидел возле КП на обрубке дерева, смотрел на изорванную траншеями, гусеницами танков и снарядами землю. Был ясный безоблачный вечер, и заходящее солнце светило прямо в лицо, и может быть, поэтому всё казалось расплывчатым, смутным, всё виделось как сквозь утрешнюю изморось. И мыслей в голове не было никаких, пусто там было, только шуршало что-то приливами, будто волны Каспия на берег накатывают, гаснут и снова накатывают.
Когда кончились папиросы, Мирошниченко подал ему пачку махорки. «Зачем он плачет? – скользнув глазами по лицу ординарца, безразлично подумал Комеков. – Разве можно плакать солдату? Нельзя плакать…» И снова погрузился в шипящее, накатывающее волнами бездумье.
Потом позвонил заместитель командира полка майор Фокин. Он был радостно возбуждён и поздравлял Комекова. Капитан долго не мог сообразить, с чем поздравляет его Фокин и почему он должен ждать какую-то награду. Майор говорил о расшифрованной радиограмме гитлеровцев, в которой те сообщали командованию об уничтожении в МТС большого скопления советских танков и «Катюш». «Ты понимаешь, комбат, чем твоя выдумка с сельхозинвентарем обернулась? – радовался майор. – Я в дивизию сразу доложил, что это твоя выдумка! Представляешь, сколько ты жизней спас? Уймищу бомб немцы зря покидали и сами себе дезинформацию создали! Не случайно газетчик расхваливал мне твою инициативу! Я сперва не принял его всерьёз, а потом…»
Он говорил, а Комеков невпопад поддакивал и думал: почему я не приказал Инне явиться на КП? Ну почему я не сделал этого?! Ведь хотел же! И от этой мысли он даже простонал коротко и глухо, как от зубной боли, приподнялся, чтобы бежать, звонить, исправить ошибку, как будто и в самом деле можно было повернуть время вспять. Он слушал с пятого на десятое, что говорит майор. И едва лишь уразумел, что атаки немцев не предвидится и можно давать отбой, осторожно положил трубку, не дослушав Фокина, и пошёл к лесу.
– Где они? – спросил он Рожковского.
Лейтенант молча протянул ему тоненькую пачку документов и писем.
– Где они? – настойчиво повторил вопрос капитан.
– Вот всё, что от них осталось, – сказал Рожковский и положил документы на стол. – Похоронили мы их, комбат.
– Зачем? Почему меня не подождали?
Рожковский помедлил с ответом.
– Ну? Почему не подождали?
– Так надо, – вздохнул лейтенант. – Нельзя тебе было на них… на неё смотреть. Хуже было бы, понимаешь?
Комеков кивнул, помолчал и попросил:
– Проводи меня к ним. Покажи, где…
Когда они вернулись от маленького холмика, затерявшегося среди вековых буков и тонких, девически стройных берёз, в землянке были солдаты, которые сразу замолчали при их появлении. Здесь, исключая Пашина, сосредоточенно писавшего что-то за столом, был почти весь первый расчёт. Страдальческими глазами смотрел на комбата Холодов. Молча стоял Карабеков с серым от бледности лицом. Жадно затягиваясь дымом, курил наводчик Ромашкин и прятал в кулаке цигарку. Сержант Мамедов сосредоточенно разглядывал носки своих щегольских офицерских сапог. Что-то невнятное и монотонное шептал себе под нос дядя Матвей.
Капитану было понятно, зачем они собрались здесь, и он был искренне благодарен им за участие, но всё же приказал:
– Мамедов, идите к своей пушке…
И они ушли, стараясь не стучать громко сапогами. Остался один Карабеков.
– Добудь, хлопче, две кружки, – попросил его Рожковский.
Карабеков молча поставил кружки на стол, лейтенант отвинтил пробку фляги.
– Помянем, комбат, друзей наших… чтобы спалось им легко.
Капитан качнул головой:
– Нет, Вася, не стану пить.
– Пей. Не для тебя надо, для них.
Водка обожгла рот, горячим щиплющим комком остановилась где-то возле желудка. Легче не стало.
Рожковский ещё плеснул в кружку:
– Выпей и ты, парень, за упокой души.
Карабеков залпом выпил, утёрся рукавом.
Много смертей видел за войну капитан, хоронил и друзей, и знакомых, и случайных соратников. Особенно врезался в память случай, когда они шли из армейского резерва в часть. Деревня, где должен был дислоцироваться штаб этой части, оказалась начисто сожжённой, лишь чёрные трубы торчали да стояли безмолвные танки, чем-то похожие на мёртвых, раздавленных жуков. А возле бывшей околицы бойцы копали братскую могилу и лежали в ряд человек тридцать убитых, лица их были накрыты плащ-палатками. Комеков представил себе, что всего несколько часов назад все они были полны жизни, надежд, стремлений, вдохнул запах горелого человеческого тела – и почувствовал беспричинную жуть и тошноту. Много месяцев стояло у него перед глазами это тягостное зрелище превращённых в трупы людей. Была ещё горечь потери и злая тоска. Но так тошно, так безнадёжно горько, как сегодня, не было ещё никогда. Осталась братская могила в Первомайске. На обочине поля стоит дощечка с потёками дождевых слёз и с именами погибших русановцев. В чужом лесу останутся лежать старшина Вакульчук и санинструктор Чудова. Не на них, а на него упала эта проклятая последняя немецкая бомба. Упала, придавила, отняла всё…
– Выпьешь ещё? – спросил Рожковский.
– Нет, – отказался капитан.
Он крепко прижал ладонь к глазам, подержал её так несколько секунд и опустил руку скользящим движением по лицу, словно снимая с себя липкую паутину тоски и бессилия.
Шёл только восемьсот восемьдесят девятый день войны. И надо было жить, чтобы воевать, и воевать – чтобы жить.
Перевод В.Курдицкого
