Текст книги "Сияние Каракума (сборник)"

Автор книги: Аллаберды Хаидов

Соавторы: Атагельды Караев,Агагельды Алланазаров,Араб Курбанов,Ходжанепес Меляев,Сейиднияз Атаев,Реджеп Алланазаров,Ата Дурдыев,Курбандурды Курбансахатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Не думала я и не гадала, что окажусь клятвопреступницей. Но так уж получилось, что пришлось нарушить слово, данное Кепбану. Горькое было для меня это клятвопреступление.

Я провожала вечер за селом, задумалась и не заметила, как стемнело. Летние сумерки совсем короткие: только что солнце скрылось за горизонтом, а на небо словно кто-то тёмный платок набрасывает. Раз моргнёшь – ночь наступила, сверчки песни свои заводят, летучие мыши начинают носиться в воздухе, как ночные духи.

Опасаясь, как бы мне не влетело за долгое отсутствие, я поспешила домой. Возле села задержала шаг, чтобы дыхание успокоилось. Помедлила возле калитки. И хорошо сделала, что помедлила, потому что услышала во дворе голос Тархана, свёкра и незнакомого человека.

Я решила обойти дувал и перелезть через него там, где был овечий загон. Нужно было торопиться, пока меня не хватились. Однако у любопытства – необоримая сила, и я задержала шаг, прислушиваясь. А потом и вовсе остановилась, будто приклеили меня к глинобитной стене. В этом месте она поплыла от сильных весенних дождей, и слышалось отчётливо каждое слово, потому что топчан стоял неподалёку.

– Это, Кандым, священный долг родителей – выдавать замуж дочерей и женить сыновей, – сипел незнакомый старческий голос. – Богоугодное дело надо совершать вовремя и согласно обычаям нашим. Верно я говорю, сакалдаш Кандым?

Кандымом звали моего свёкра.

– Верно, сакалдаш, – ответил он. – Слушай, сынок Тархан, умных людей, пока сам ума-разума не набрался.

Тархан ответил тихо, и невнятно, я не расслышала.

Снова заговорил свёкор:

– Старики говорят: «Нож свою рукоять не режет», а ты как поступаешь? Ни одной домашней заботе мы не дали коснуться тебя, пока ты учился. Теперь, чтоб не сглазить, стал учёным человеком, учителем. Только очень умный человек может учить других, и тебя в городе по-считали умным, перман[4]4
  Перман – фирман в туркменском произношении, здесь документ.


[Закрыть] выдали с печатью. Мы с матерью радоваться должны, а мы не можем, потому что обижены тобою.

Опять Тархан ответил что-то отцу – и снова я ничего не разобрала, как ни папрягала слух. Я сняла туфли, чтобы случайно не стукнуть каблуком о камень. Комары кусали немилосердно, однако я терпела, только с лица сдувала их, а ноги, присев, подолом прикрыла от маленьких кровососов.

– Уважать родителей – долг детей, – наставлял свёкор. – А если ошибся, надо исправлять ошибку. Ты поступил опрометчиво – схватил на улице первую попавшуюся и привёз её в дом родителей, не спросив ни совета их, ни благословения. Разве заслужила этого мать твоя?

– Папа! – Тархан наконец повысил голос. – Я привёз Аню… то есть Алмагуль – не с улицы! Она умная девушка и честная, любит меня, и я…

– Тебе не стыдно прерывать отца? – не дала ему договорить свекровь. – Вот послушай мудрую притчу. У одного легковерного, вроде тебя, была жена. Красивая. Умная. Да только ум её не в ту сторону смотрел – все ловчилась, как бы это мужа покрепче к рукам прибрать. И прибрала! До того прибрала, что приказывает ему: «Иди, вырви сердце у своей матери и принеси мне». Заплакал глупый парень, но пошёл и сделал, как ему жена-злодейка велела. На обратном пути спешил, споткнулся о камень, упал. А материнское сердце и спрашивает у него: «Не ушибся ли ты, сынок?» Я не сравниваю тебя, Тархан-джан, с тем глупым парнем, но поступаешь ты не намного умнее, когда к жене прислушиваешься, а родителей слушать не желаешь. В народе говорят, что если всё женское коварство на ишака погрузить, он на брюхо ляжет, ноги у него не выдержат.

Вот-вот, подумала я, правильно говоришь, свекровушка, о себе говоришь, да только твоё коварство и тремя верблюдами не увезти, куда уж тут бедному ишаку!

– Нельзя так, мама, – сказал Тархан, но я не услышала твёрдости в его голосе, робкий был голос, шаткий, как у ребёнка, который хочет настоять на своём и в то же время понимает, что сейчас получит подзатыльник. – Нельзя… Алмагуль живой человек, не сделала вам ничего дурного, любит вас…

– А мы не любим её! – жёстко произнёс свёкор. – Как я понял, уши твои закрыты для добрых увещеваний. У всех сыновья как сыновья, один ты стремишься разрушить построенное отцовскими руками. Моё слово таково! До сих пор мы обходились без тебя, не умерли от голода и жажды. С помощью аллаха и впредь проживём. А тебя – вроде вообще нет.

С замершим сердцем я ждала, что ответит Тархан.

Он молчал.

Подал голос незнакомый старик:

– Не умножай язвы родителей своих, молодой джигит. Не всякий, кто побывал в Мекке, хаджи становится, не всякое ученье ума прибавляет. Отец-мать тебе добра желают. Послушайся их, отправь эту светловолосую «муллу» туда, где аллах определил ей место, и готовься к свадьбе. Невесту тебе нашли благопристойную, пыгамбер[5]5
  Пыгамбер – предсказатель.


[Закрыть] определил счастливое сочетание созвездий, всё только от тебя зависит.

Наступило молчание. Лязгнула крышка чайника, упавшая в пиалу. Лишь свёкор обронил:

– Пойди, сынок, разбуди свою пришлую, пусть чай заварит.

– Сиди! – сказала свекровь. – Сама заварю, обойдёмся без неё!

Но я уже на цыпочках мчалась к овечьему загону. Потом вспомнить не могла, как через дувал перелезала, как дома под одеялом очутилась.

Я не могла уразуметь, что происходит. Услышанное за дувалом, казалось нелепостью, не имеющей ко мне ни малейшего отношения, потому что и дома, и в школе меня воспитывали в совершенно иных принципах человеческих отношений. Какое право имеют старики вмешиваться в нашу с Тарханом жизнь? Это в царское время женщину за человека не считали, а теперь они главными героинями страны стали.

Я бодрилась, а на сердце кошки скребли. Неужели Тархан уступит? А как же я тогда? Что со мной будет? Куда мне деваться?

Вопросов было много, ответы приходили один другого глупее, и я не заметила, как уснула. Будто в яму провалилась.

Проснулась так же внезапно. И увидела, что Тархан зажигает керосиновую лампу. Наши взгляды встретились, он потупился. Потом, не раздеваясь, сел на край постели и сообщил:

– Утро скоро.

Я ждала, что он скажет самое главное, но он медлил, и я не выдержала.

– Тархан, милый, что случилось? У тебя такое лицо, словно беда пришла в наш дом!

– Свадьба пришла, Анечка! – выдохнул он.

– Кепбана женят? – слукавила я.

А сердце – клик! – и оборвалось, и покатилось, как камешек по склону бархана – вниз… вниз… вниз… И слёзы из глаз посыпались сами собой – словно маш из прохудившегося мешочка. Такой маленькой я себе показалась, такой жалкой и беспомощной, так страшно мне было потерять Тархана и остаться в одиночестве, что я готова была в голос завыть от безысходной тоски.

– Не плачь, Анечка, что-нибудь придумаем, – тихонько сказал Тархан и погладил мою руку.

– Колдунья! – раздался голос свекрови. Она возникла на пороге комнаты беззвучно, как большая и кусачая летучая мышь. – Колдуешь своими слезами? Хватит! До сих пор ты морочила голову моему сыну, глаза ему отводила. Отныне – всё, он – наш, он сел у домашнего очага! Поняла? Наше с отцом слово, – поняла? Из дому не гоним, живи, если хочешь. Только не ревнуй к молодой жене моего сына – его на вас двоих достанет.

– Мама, замолчи! – закричал Тархан и вскочил, словно скорпион его ударил жалом.

– На мать голос не повышай! – прикрикнула свекровь. – На свою светловолосую повышай!

Я вытерла слёзы и сказала каким-то странным, чужим голосом:

– Я люблю Тархана. Хоть десять жён ему найдите, а я от него всё равно никуда не уйду. Кроме него, никто на свете мне не нужен.

Свекровь посмотрела на меня, словно на базаре к телушке приценивалась, пожевала губами и ушла молча.

Мы с Тарханом тоже молчали. До тех пор молчали, пока в окне зарозовело утро.

– Что делать будем, Аня? – спросил он наконец. – Хоть ты посоветуй что-нибудь, а то я совсем ничего не соображаю.

Можно подумать, что у меня в голове полдюжины решений! Что могу посоветовать я, если он, мужчина, растерялся, как малый ребёнок?

А он продолжал:

– Может, действительно, плюнем на всё и уйдём куда глаза глядят? Ну говори же ты в конце концов, не сиди молчком!

– Нет у меня ни сил, ни соображения, чтоб совет дать, – ответила я ему. – Но наверно всё-таки нехорошо бежать из дому – мы чужого не брали, мы своё требуем. Неужто никто урезонить их не может?

– Хоть голову ты им напрочь отрежь! – с досадой воскликнул Тархан. – Ночь напролёт убеждал их, умолял, грозил. Ничего слушать не хотят. Как мулла: уши заткнули и бормочут своё, только себя и слышат. Но я им прямо заявил: хотите брать в дом новую невестку – для себя берите, а я, даже десять лет пусть рядом живёт, не гляну в её сторону, пальцем к ней не прикоснусь. Веришь мне, Аня?

– Ладно, – сказал я, – поживём, посмотрим, что будет дальше.

– Не веришь, – решил он, хотя я и сама не знала в тот момент, верю ему или нет. – Правду говорю тебе! Чем хочешь поклясться могу!..

– Слушай, – вспомнила я, – в селе ведь есть комсомольская ячейка!

– Нет, – ответил он, подумав. – Во-первых, мы с тобой не комсомольцы, а во-вторых, смешно на родителей жаловаться. Лучше я к Кемалу-ага схожу. Он меня посылал на учёбу, пусть и теперь выход ищет.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Трое мужчин, засучив рукава халатов, копали очаги для свадебных казанов. Другие свежевали овец. Женщины разжигали тамдыры и месили тесто. А я смотрела на все эти приготовления, и неуютно мне было среди людей, спрятаться хотелось в сусличью норку, да от себя самой никуда не денешься.

Горько мне было, бесприютно. Как оплёванная бродила я по двору, ловя на себе то сочувственные, то насмешливые взгляды, и не раз дурные, тёмные мысли приходили в голову, подкрадывались, как кошка к больному цыплёнку. Они звали в дорогу без возврата, и я гнала их прочь, они расползались, прятались где-то, но оставляли в сознании липкий след, какой оставляет улитка, проползшая утром по виноградному листу.

Меня окликнули.

Это был Кепбан. Я не видела его несколько дней, и меня поразило, как сильно он изменился за это короткое время: осунулся, побледнел, сгорбился, словно груз непосильный держал на плечах. Даже ноги по-стариковски подволакивал.

– Что с тобой стряслось, Кепбан?!

Он кивнул в сторону приготовлений к свадьбе.

– Ну и что? Это мне переживать надо, а не тебе, – сделала я жалкую попытку пошутить и с трудом проглотила застрявший в горле ком.

– Знаешь, кого невесткой берут? – спросил он.

– Девушку, наверно, не верблюдицу.

– Айджемал берут.

– Кого!?

– Айджемал.

– Твою?!

– Да.

Бедный Кепбан! Так вот почему он сам на себя не похож! Странно, но мне стало немного легче. Вероятно потому, что уже не одинока я была в своей беде, другой человек разделял её. И в то же время я очень сочувствовала Кепбану, а он смотрел на меня отчаянными глазами и говорил:

– Нельзя ей, – понимаешь, Алмагуль? – никак нельзя выходить замуж за Тархана, понимаешь?

В общем, я догадывалась, в чём дело. Как-то свекровь снизошла и велела мне обмазать печь саманом. Уже темнело, но я решила всё приготовить, чтобы утром пораньше взяться за работу, и пошла в саманхану. Там и наткнулась на Кепбана и Айджемал. Кепбан, по своему обыкновению, молчал, зато Айджемал накинулась на меня, как барханная кошка-каракул. «Ты пойдёшь и всем расскажешь? – наседала она на меня, даже не приведя себя как следует в порядок. – Иди! Хоть сейчас иди и говори! Никого я не боюсь! Пусть весь мир против меня выходит – не испугаюсь!» «Не кричи, – сказала я ей, – а то сама на свою голову лихо накличешь», – и ушла, так и не набрав самана. После этого случая Кепбан долго прятал от меня глаза и старался не встречаться в доме. Но постепенно всё вошло в норму, и я опять стала поверенной в его сердечных делах. Мы с ним почти ровесники были, но относился он ко мне как к старшей сестре, и это льстило мне. Вот и сейчас смотрит так, словно я из собственного рта выну его спасение и положу ему на ладонь.

– Почему ты не умыкнёшь её? – просила я. – По-моему, вы договорились об этом.

– Нельзя, – потряс головой Кепбан. – Если б другой кто был. А то – брат мой старший. Никак нельзя, гельнедже.

– А если самому Тархану сказать? Ты, кстати, не знаешь, где он пропадает?

– Не знаю. Наверно ему стыдно перед тобой. А сказать… что ж, сказать можно, да поможет ли. Тархан не пойдёт против воли родителей, сломали они его, согнули.

– Не говори так! – рассердилась я. – У него доброе сердце, поэтому он и не хочет огорчать отца с матерью. А согнуться он ни перед кем не согнётся!

– Правильно, – сказал Кепбан с горечью, – он добрый…

Тут его позвали сбрасывать с крыши мазанки колючку для тамдыра, и он пошёл, как всегда, беспрекословно. А я стояла и думала. Для себя самой я бы на это не решилась, но Кепбана я просто обязана была выручить из беды, а поэтому выход один: просить о содействии сельскую власть. Если же не поможет…

Кепбан возвратился, и я сказала:

– Идём к Кемалу-ага! Где он?

– В сельсовете наверно.

– Проводи меня в сельсовет.

– Ладно. Только я вперёд пойду, а ты немножко отстань, чтобы нас вместе не видели.

В помещении сельсовета висел на стене большой жёлтый ящик – телефонный аппарат. Возле него стоял симпатичный усатый дядечка в ушанке седого каракуля и кричал в трубку. Очень громко кричал. А за столом сидел молодой парень и писал, посматривая то на одну бумагу, то на другую. На моё приветствие никто из них не ответил.

Кемала-ага я прежде не видела, но справедливо предположила, что вряд ли им может быть пишущий парень. Скорее всего это – усатый дядечка. И я приготовилась терпеливо ждать, пока он накричится и обратит на меня внимание.

Наконец он повесил трубку и повернул два раза ручку аппарата, давая отбой. Смахнул ладонью пот со лба, дёрнул усом – точь-в-точь рассерженный кот. Пожаловался неизвестно кому:

– Не телефон, а прямо шарада-марада из журнала «Огонёк»: «бу-бу-бу… бу-бу-бу… а что «бу-бу-бу» – поди догадайся. Ты ко мне, молодая? Что понадобилось?

Я представилась:

– Алмагуль… жена Тархана Кандымова.

– Ясно! – нетерпеливо сказал Кемал-ага. – Был у меня твой Тархан, говорил, знаю. – Он повернулся к парню. – Что ты там пишешь, сводку? Брось её к шайтану! Составляй срочно список всех мужчин с восемьсот девяносто седьмого по девятьсот двадцать второй год включительно… Тебе что ещё, девушка?

– Тархан вам не всё сказал, – пояснила я.

– То есть?

Я рассказала о Кепбане и Айджемал. Кемал-ага фыркнул.

– Вот люди! Вам что, делать больше нечего, что ли? Свадьбы, свадьбы… Какие, к чёрту свадьбы, когда война с немцами началась! Немцы на нас напали, фашисты, – ясно?

О войнах я слышала на уроках истории в школе. Дома, по праздникам, когда собирались гости, тётя Дора обязательно вспоминала интервенцию и гражданскую войну, диверсии на железной дороге и сабельные рубки в барханах. Но всё это было для меня понятием отвлечённым и не слишком внятным, вроде злополучного бинома Ньютона, который никак не давался мне в школе. Однако я на всякий случай сказала:

– Ясно.

– Ну а коли так, то иди домой и не путайся тут под ногами – без ваших свадеб не знаешь за какое дело хвататься.

– Вы чёрствый человек, – промолвила я неожиданно для себя.

Кемал-ага с любопытством уставился на меня. Но я злилась и даже не подумала отвести глаза или потупиться, как полагается женщине. Я смотрела на него, готовая сражаться до конца, и он вдруг улыбнулся усталой и доброй улыбкой.

– А ты – ёжик. Это хорошо, что – ёжик. Ступай, дочка. Малость освобожусь – зайду к Кандыму потолковать.

Когда я вернулась, Кепбан был уже дома. Я хотела зайти к нему, чтобы ободрить и поддержать, но вовремя услышала в доме голос свекрови:

– Кепбан-джан, младшенький мой, какая хворь у тебя приключилась? Почему ты лежишь?

– Голова болит, – ответил глухой голос Кепбана.

– Уж не сглазил ли кто тебя, ягнёночек мой. Все люди на свадьбу твоего брата радуются, один ты лежишь, как сиротинушка…

– Оставь меня! – повысил голос Кепбан. – Ничего я слышать не хочу! Никого видеть не хочу!

– О аллах! Да что с тобой, сынок? Всегда такой послушный, такой ласковый…

– Уйди отсюда, мама, прошу тебя!

– Хей-вей, люди, глядите, его шайтан попутал! Тьфу!., тьфу!., тьфу!., сгинь проклятый, сгинь!

– Мама! – в голосе Кепбана послышалось такое, что я насторожилась. – Не доводи меня, мама! Кажется, я сегодня кого-нибудь убью!..

Растерянно причитая, свекровь поспешила выйти. А я подумала: правду пословица говорит, что бывают моменты, когда и заяц начинает кусаться. Кепбан, конечно, далеко не заяц, однако так, как сейчас, он никогда ещё не поступал.

Кемал-ага оказался человеком слова. И я постаралась услышать, о чём он говорит со свёкром. А начал он с того, что, мол, неприлично затевать свадебный той в такой недобрый для всей страны день. На нашу советскую землю пришли горе, слёзы, кровь, все люди думают о защите Родины и негоже нам уподобляться паршивой овце в отаре.

Свёкор стал возражать: мол, ничего страшного не случится, если у людей будет немножко веселья, и что, мол, никогда такого позора не было, чтобы, пригласив гостей на той, отправить их не солоно хлебавши.

– Ладно, – согласился Кемал-ага, – совсем маленький, скромный той беды не принесёт. Однако уважаемый Кандым-ага, женить следует не старшего, а младшего сына.

– Кто хозяин в этом доме? – закричал свёкор, и они начали шумно спорить. Но тут заявилась свекровь с чайниками, посмотрела на меня подозрительно, и мне пришлось сделать вид, что я случайно оказалась возле двери.

Из окна дома голоса доносились не так отчётливо, многого не разобрать было. Однако я расслышала, как свёкор закричал: «Не признаю никакой бумаги! Для меня закон то, что мулла освятит!» А Кемал-ага ответил: «Я освятил это, яшули, круглой гербовой печатью освятил». И опять мне пришлось отойти от окна, потому что рядом начали шнырять и прислушиваться любопытные мальчишки. Я шуганула их подальше, но и самой уже неудобно было возвращаться под окно.

В общем, состоялся свадебный той или нет, я так до конца и не поняла. Не было ни бахши, ни лазанья по шесту за платком, ни других затей молодёжи. Но люди сидели, ели, разговаривали. Больше о начавшейся войне говорили, о колхозном хозяйстве. Правда, упоминались имена Тархана и Кепбана, но как-то вскользь, торопливо. Сидели недолго и разошлись ещё до первых петухов.

Тархан объявился уже под утро – усталый, пахнущий сухой полынью. Я рассказала ему всё. Он слушал вполуха, несколько раз зевнул, потянулся, хрустнув суставами.

– У нас, говоришь, Айджемал осталась? Ладно, пусть живёт, с мачехой ей ещё хуже было. – Тархан встал. – Ты, Аня, вот что, ты мне вещи собери в дорогу.

На мой вполне естественный вопрос пояснил:

– В городе был я. В военкомате. Добровольцем на фронт попросился.

– Зачем?! – вырвалось у меня.

Он пожал плечами.

– Другого выхода не нашёл. Когда узнал от Кема-ла-ага, что Кепбан и Айджемал… В общем, довольно об этом. Пойдём с барханами попрощаемся, мне к полудню уже на призывном пункте надо быть, да и не хочу я, чтобы отец с матерью на проводах моих шум поднимали.

Мы вышли в степь. Днём выгоревшая трава являла довольно унылую картину. Но сейчас, под луной, всё казалось иным – сказочным, красивым, манящим. Тоненько попискивали тушканчики, пели сверчки и ещё какие-то букашки, вдали громко и печально звала кого-то невидимая птица.

Тархан лёг навзничь, подложив руки под голову. Лицо его было красивым и отрешённым. Я села рядом.

– Ты верь, что я вернусь благополучно, – попросил он.

– Каждую минутку думать о тебе буду, – сказала я, ещё не представляя всей горечи разлуки.

Он обнял меня.

Потом мы прошли к маленькому озерцу в низине. Здесь было безраздельное царство лягушек, которые курлыкали и пели изо всех сил, как бахши на состязаниях, когда у них жилы на шее надуваются. У лягушек тоже раздувались пузыри под горлышком, радужно отсвечивая в лунном свете. А сама луна, жёлтая, как только что начищенный медный поднос, лежала посередине озерца. Тархан бросил в неё комком сухой глины. Сверкнули гребни маленьких волн, лягушки смолкли как по команде, лишь камыши продолжали шуршать под ветром, шушукаться о чём-то своём.

– О чём думаешь, Анечка? – спросил он.

– А ты?

– Радуюсь, что иду добровольцем на фронт, – ответил он.

– Не могу сказать того же, – промолвила я.

– Я думал, что только необразованные женщины цепляются за полы халата своего мужа, – сказал он.

– При чём тут образование, – обиделась я.

Он согласился.

– Да, жизнь есть жизнь, и образование здесь, конечно же, не при чём.

Помолчал и добавил:

– Я тебя ещё об одном попрошу, Аня. Это самая большая моя просьба: пожалуйста, постарайся пола-дить со стариками. С ними нелегко, понимаю, и всё же ты постарайся стать своей в этом доме.

– Сделаю всё, что от меня зависит, – пообещала я. – Только и ты, пожалуйста, постарайся не задерживаться на своём фронте.

– Это не мой фронт, Анечка, это наш фронт, – поправил Тархан.

Тут я, кажется, впервые осознала всю горькую и грозную суть слова «война». И заревела, как маленькая, взахлёб. А Тархан молча гладил меня по голове, по плечам. Не утешал. Понимал, что мне надо выплакаться как следует…