Текст книги "Тайный агент Её Величества. Книги 1-5. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Алла Бегунова

Глафира, внучка сельской знахарки, всегда отвечала за аптеку. Она хорошо разбиралась в лекарственных травах и растениях, высаживала их в огороде, собирала в полях и лесах, готовила разные снадобья: отвары, мази, настойки. В Крыму она впервые увидела мак на татарских огородах. Местные жители нашли применение красивому алому цветку. Из коробочек созревшего мака они изготавливали опий. Деревенская технология сложностью не отличалась. Так что горничная курской дворянки наряду с другими лекарствами их походной аптечки привезла с собой в Турцию и сам коричневый порошок, и некий «сонный эликсир». Они обладали сильным наркотическим действием.

Эти средства Аржанова теперь рассматривала как главный элемент последней ее игры с Лафитом Клаве. Но надо еще было отыскать чертежи в квартире инженер-майора, причем в короткий срок, не более одного или полутора часов…

Гостиную слабо освещали три шандала со свечами. Они стояли в центре круглого стола. Получив от Глафиры по чашке горячего чая, заваренного на листьях малины, корнет Чернозуб, унтер-офицер Прокофьев и сын горничной Николай аккуратно обмакивали в него сухие медовые пряники, грызли их и молчали.

Сергей Гончаров, сидя рядом с Анастасией, рассуждал о том, что весьма полезно бы для него побывать в квартире Лафита Клаве заранее и увидеть хоть какие-нибудь фортификационные чертежи. В таком случае белый маг, применив свои уникальные способности, смог бы найти секретные французские бумаги. Курская дворянка слушала его рассеянно и ничего не отвечала.

Она собрала своих людей на позднее вечернее чаепитие, чтобы рассказать им о ближайших действиях, но не начинала беседы потому, что пан Анджей задерживался. Причина его задержки была проста. Сегодня за обедом он выпил целую бутылку крепкого рейнского вина и сейчас протрезвлялся с помощью камердинера Яна. Наконец, Кухарский вошел в комнату и сел за стол с угрюмым видом. Глафира и ему подала чашку чая. Но он отодвинул ее в сторону, сказав, что давно вышел из детского возраста и чай на ночь не пьет. Аржанова незаметно кивнула верной служанке, и та поднесла инженер-лейтенанту стограммовую чарку водки. Он мигом опрокинул ее в рот.

Действие алкоголя на похмельную голову оказалось довольно быстрым и несколько неожиданным для присутствующих. Взбодрившись, шляхтич обвел людей, сидящих за столом, презрительным взглядом и понес сущую околесицу:

– Вы тут все – жалкие подкаблучники… Все!.. Рта раскрыть не смеете, хотя недовольны. Зато я скажу, мне бояться нечего… Совершенно нечего!

В удивлении смотрели на него доблестные кирасиры и меткий стрелок Николай, но Аржанова, приложив палец к губам, дала им знак молчать.

– Говорите, дорогой брат, – смиренно произнесла она тихим голосом.

– А что? Вам не нравится, ваше сиятельство? – задиристым тоном продолжал Кухарский. – Между прочим, здесь пока работаю я один. Остальные – неизвестно, зачем приехали… Это я привел группу во французскую колонию! Я познакомился с Лафитом Клаве! Я разузнал про чертежи!.. Так кому, черт возьми, вы должны подчиняться? Мне и только мне!..

– Ты шо от тут размовляе, лях недорезанный! – гаркнул Чернозуб и стукнул кулаком по столу, отчего посуда на нем со звоном подпрыгнула. – Ты зовсим з глузду зъихав чи як?!

– Успокойте этого кретина, ваше сиятельство, – повернулся к Анастасии Кухарский. – Я еще не договорил…

– Мы слушаем вас, пан Анджей, – сказала курская дворянка, и поднимавшиеся из-за стола с суровыми лицами кирасиры сели обратно. Но Николай в этот момент подумал о своем штуцере, спрятанном под сундуком в коридоре.

– На кой ляд нам те хреновые очаковские чертежи, коль сюда запросто ходит их автор? – громко вопросил польский дворянин, подняв вверх указательный палец. – Схватить его, вывезти вон из Турции – и дело в шляпе. Но поворачиваться надо быстрее…

– Почему, пан Анджей? – Анастасия посмотрела на него внимательно.

– Потому, что тут опасно. Очень опасно. Кольцо сужается.

– Какое кольцо?

– Кольцо врагов. Отчего-то они меня невзлюбили.

– Вы говорите о военных инженерах из группы Клаве?

– Да, именно о них…

Далее Кухарский с пятое на десятое, путано и многословно принялся рассказывать о том, какие отношения существуют между подчиненными инженер-майора, как организована работа, что он успевает делать по заданию начальства, а что – нет. Возможно, давно закончивший военную академию и служивший в армии всего два года, польский дворянин подрастерял профессиональные знания. Возможно, его непомерные амбиции раздражали французов. Возможно, сами французы давали ему понять, что он им – не ровня…

Впрочем, эти психологические тонкости для завершения операции «Секрет чертежника» значения не имели. Они лишь свидетельствовали, что пан Анджей находится в состоянии повышенной возбудимости и тревоги, на грани нервного срыва и потому представляет опасность для разведывательной группы.

Аржанова отказалась от своего первоначального намерения – рассказывать польскому дворянину о том, каким образом будут изъяты чертежи, как и когда группа покинет Галату. Она, ласково улыбаясь, заговорила с ним о его предложении. Да, Лафита Клаве следует похитить. Да, они сделают это в самое ближайшее время. Да, она сообщит начальнику секретной канцелярии Ее Величества действительному статскому советнику Турчанинову, что таковая блестящая идея принадлежит Кухарскому. Безусловно, его вознаграждение будет значительно увеличено. За это нужно выпить. Ради исключительного случая она даже откроет коньяк, купленный в Париже.

– Французский коньяк? – удивился пан Анджей. – Неужели он у нас есть?

– Да, есть, дорогой брат, – ответила Аржанова. – Я хранила его в качестве неприкосновенного запаса. Сейчас мы с Глафирой откроем бутылку на кухне и разольем коньяк в парадные серебряные кубки. Пусть выпьют и порадуются все…

Флора обвела пристальным взглядом своих людей, которые в недоумении слушали ее последнюю речь, обращенную к шляхтичу. Но дисциплина и правила конспирации были для них законом непреложным, и они молча ожидали новых действий командира. Этот взгляд убедил их в том, что никакого коньяка не будет, надо сохранять спокойствие и глаз не спускать с бунтовщика.

На кухне Глафира и Анастасия быстро приготовили питье. Гранатовый сок достался Аржановой, Чернозубу, Прокофьеву, Николаю и Сергею Гончарову. В кубок для Кухарского они действительно налили коньяк, добавив туда опий в виде коричневого порошка. Он растворился полностью. Горничная понесла гранатовый сок кирасирам, сыну и белому магу. Аржанова, держа в руках два кубка: для себя и для польского дворянина, приблизилась к нему:

– За нашу удачу, Анджей!

Инженер-лейтенант, выпив жидкое наркотическое снадобье в несколько глотков, сказал:

– Превосходный коньяк, но немного горчит.

– Особенность этого сорта, – пояснила Анастасия. – Он очень дорогой…

– Может быть, любезная моя сестра, вы наконец исполните свое обещание и хоть раз проводите меня в спальню? – спросил Кухарский и игриво подмигнул курской дворянке.

– Обязательно. Только проверю на кухне, спрятала ли горничная драгоценную бутылку.

– Ладно. Но побыстрее…

Прошло минут десять. Пан Анджей закрыл глаза и сначала подпер голову кулаком, потом, склонившись к столу, положил ее на скрещенные руки, потом повалился со стула на пол. Корнет Чернозуб и унтер-офицер Прокофьев подняли шляхтича, впавшего в глубокий сон, и отнесли в спальню, предоставив возможность камердинеру Яну раздевать своего господина и укладывать его в постель.

Глава десятая
Побег

Темнота, сгущавшаяся по углам высокого потолка в гостиной, постепенно обступала круглый стол, где все они сидели. В камине совсем прогорели дрова. Свечи в шандалах оплывали, и горячий воск застывал, образуя причудливые фигуры. Ветер бешено бился в окна. Это был тот самый осенний холодный норд-ост с Черного моря, о каком предупреждал Ванду Кухарскую полковник артиллерии Дюллар. Чтобы продолжать совещание, им пришлось надеть теплые куртки. Глафира взяла себе пуховый оренбургский платок, Аржановой подала палантин из собольих шкурок. Закутавшись в него, курская дворянка продолжала рассказ о своих планах. Однако члены разведывательной группы понимали, что теперь они под угрозой. Что еще взбредет в голову польскому дворянину, пробудившемуся утром, – неизвестно.

Его предложение о захвате и тайном вывозе из Турции Лафита Клаве практически осуществить невозможно. Они находятся в столице страны, ведущей войну с Российской империей. Уходить придется с большими предосторожностями через пролив Босфор. Он контролируется и просматривается с двух берегов: европейского и азиатского. О добровольном согласии французского инженера перейти на сторону русских речи нет. В таком случае, даже если они и доставят Лафита Клаве живым и здоровым к Потемкину, то какие чертежи он нарисует там: достоверные или фальшивые? И как это проверить?

Между тем осада крепости Очаков началась в июне сего года и доселе продолжается. Турки, ответив отказом на предложение о сдаче, защищаются весьма упорно. светлейший князь, не желая допускать больших потерь в наших войсках, не решается на штурм османской твердыни. Он знает о реконструкции, которую провел Лафит Клаве, и ждет чертежи. Они находятся здесь, в Галате, можно сказать, в двух шагах от разведывательной группы. День их изъятия уже определен, и с помощью Господа Бога они сделают это.

Но как поступить с Кухарским?

– Бока ему наломать, шоб зараз навеки злякався! – сказал корнет Чернозуб и сжал свои ладони в кулаки. – Заткнется вин, ваш-выско-бродь, бо трус преизряднейший.

– Завтра пан Анджей должен выйти на службу в добром здравии и в пристойном виде, – задумчиво произнесла Анастасия.

– Почему это «должен», матушка барыня? – задала вопрос Глафира. – Аль он – не живой человек и заболеть не может?

– Чем заболеть?

– Да хоть простудою! – уверенно сказала горничная. – Сейчас открыть окно в его спальне – и готово. Зелья-то сегодня напившись, утром с головной болью проснется. Затем – переохлаждение. Кашель, насморк, жар. Типичная картина. Вызывайте врача из ихнего госпиталя без опаски. А потом я еще чего-нибудь придумаю. Много тут у меня настоек и отваров разных. Вот и угостим его, малохольного…

– Глафира, запомни, – предупредила ее Аржанова, – он должен быть живым. Все они должны его видеть еще восемь дней, пока мы не уедем.

– Не извольте о том беспокоиться, матушка барыня. Будет живым. Только с постели не встанет.

– Ну, это был бы лучший вариант, – пробормотала Флора.

Всю ночь Кухарскому снились кошмары.

Привиделось ему фамильное их поместье под Рогачевым, и будто бы он выходит в зимний сад в одной рубашке. Невероятно белый снег клочьями свисает с веток яблонь и груш. Шагая по сугробам, он забирается дальше и дальше от родного дома, хочет повернуть назад и не может: ноги его увязают по колено в снежном покрове. Становится холоднее, от мороза потрескивают деревья, а ему приходится идти вперед, в темную глубину сада.

Затем сад исчезает, и Анджей оказывается на улицах какого-то города. Он никогда не бывал в нем, но почему-то должен отыскать двухэтажный особняк с черепичной крышей. Улицы пусты, ставни домов закрыты, ему не у кого спросить дорогу. Сзади слышится топот. Он оглядывается. Люди в черных одеждах бегут к нему, в руках у них – ножи. По узким улицам, переулкам, через дворы он бросается прочь. Улицы делаются темнее, извилистее, уже, стены домов нависают над ним, он попадает в тупик. Здесь кругом – высокие и глухие заборы, сложенные из серых камней. Убийцы почти настигают его, он видит лицо первого из них. Это – Лафит Клаве…

Рано утром Аржанова вошла в комнату польского дворянина и прежде всего закрыла окно. В помещении было очень холодно. Кухарский еще спал. Он стонал во сне и иногда вскрикивал. Склонившись над ним, курская дворянка увидела, что инженер-лейтенант действительно похож на больного: тяжело дышит, лицо красное, с испариной. Она положила ему руку на лоб и почувствовала жар.

Тут пан Анджей проснулся.

Смутные воспоминания шевельнулись у него в голове. Правда, голова просто раскалывалась от боли. Вчера он вроде бы хотел, чтоб княгиня Мещерская провела с ним ночь. Но случилось это или нет, теперь точно сказать не мог. Однако она находилась рядом, нежно поглаживала его по плечу, справлялась о его здоровье. Она говорила, что он, видимо, простудился, оттого ему так плохо и, значит, на службу сегодня идти не следует. Она сама предупредит о том Лафита Клаве и вызовет на дом врача из французского госпиталя. А пока Глафира приготовит для него горячее питье из лекарственных трав, дабы сбить жар и избавить от головной боли. Затем княгиня Мещерская поцеловала его и удалилась.

Кухарский, пребывая в полусонном и каком-то странном, разбитом состоянии, задумался. Он тер ладонями лоб и щеки и старался вспомнить, что было и что не было этой ночью, однако у него ничего не получалось. По-польски он крикнул молодому камердинеру:

– Ян! Хватит дрыхнуть! Поди сюда и помоги мне одеться…

Крепкий отвар из листьев черной белены Глафира хранила в стеклянном четырехугольном флаконе с этикеткой черного цвета, одном из шестнадцати в их походной аптечке. Эта аптечка имела вид высокого деревянного ящика кубической формы, разделенного внутри на ячейки, оклеенные фланелью. Одна ячейка – один флакон, входящий в нее плотно, даже с трудом. На флаконе – стеклянная пробка, также плотно притертая.

Белена обычно росла на свалках, под заборами, у кладбищенских оград. Ее продолговатые, перистые серо-зеленые листья, заметно отличали белену от других травянистых кустарников. Никто не заставлял Глафиру собирать их. Ведь черная белена – очень ядовитое растение.

Горничная поступала так из собственного интереса. Если в ее аптечке есть всевозможные лекарственные средства и противоядия, то должен присутствовать и яд, думала верная служанка. Жизнь и работа у Анастасии Аржановой приучила Глафиру к неожиданным поворотам. Ее обожаемую хозяйку однажды уже пытались отравить, но Господь Бог спас. Погиб тогда кучер Кузьма, царствие ему небесное, и дворовые собаки. Следовательно, яд – такое же оружие, как пистолет или штуцер, которые в их доме всегда находились под рукой, да еще заряженные.

Добавив в горячий чай толику отвара из флакона с черной этикеткой, а также столовую ложку меда, горничная старательно перемешала смесь. На поднос она поставила кружку с питьем, тарелку с кусками белого хлеба, масленку, положила нож и понесла все это в комнату Кухарского. Он уже умылся, причесался, отпил пару глотков рейнского вина из бутылки, припрятанной в шкафу, надел теплый домашний халат. Лежа на подушках, польский дворянин ожидал завтрак, хотя боль в голове не проходила и температура не снижалась…

Анастасия вернулась домой к двенадцати часам. Ее сопровождал господин Анри Жантиль, управляющий госпиталем. Встретив Ванду Кухарскую в своем заведении и узнав, что брат ее заболел, он пожелал лично навестить больного. Диагноз хирурга был точен: сильная простуда, осложненная похмельным синдромом. Жантиль освободил инженер-лейтенанта от службы на десять дней, прописал обтирания водкой для снятия жара, теплое обильное питье, например, отвар из ромашки, и уксусные компрессы на лоб от головной боли.

Аржанова вручила Жантилю гонорар за визит и пригласила на обед. Доктор принял приглашение. Ему хотелось наедине поболтать с красивой молодой полькой.

Семья Кухарских вызывала некоторый интерес у обитателей колонии в Галате. О том, что Анджей выпивает, уже знали все, скрыть такое в тесном, замкнутом сообществе невозможно. Его тихое пьянство они объясняли свойствами загадочной славянской души, вечно жаждущей свободы, но здесь принужденной подчиниться правилам железной французской дисциплины. К Ванде относились с сочувствием. По мнению общества, она влияла на брата сугубо положительно и умело удерживала его на той грани, за которой начинается болезнь, совершенно неприемлемая на заграничной службе королю, – алкоголизм.

Пока Флора в гостиной развлекала Анри Жантиля светской беседой, корнет Чернозуб готовился к завтрашнему выезду на явку в Бедестан-чарши. Аржанова успела шепнуть ему, что пропуск получен. Доблестный кирасир разбирал на части синие «папучи». Между стелькой и подошвой он поместил конфиденциальное донесение, написанное на тонком листе рисовой бумаги простым карандашом. С помощью шила, иглы и дратвы он восстановил прежний вид обуви, тщательно осмотрел «папучи» и остался доволен своей работой.

Теперь, когда дата ее отъезда из Константинополя-Стамбула определилась, Анастасия жалела о том, что мало бывала в городе с тысячелетней историей, поверхностно познакомилась с Турцией и турками. Узнать жизнь этой страны, ее людей европейцу было трудно. Слишком обособленно и закрыто жили мусульмане. Между ними и «кяфирами» стояла стена, за ее сохранностью ревностно следили муллы и улемы, а также турецкая разведка.

Анастасии захотелось увезти из столицы Османской империи какой-нибудь сувенир. Потому, прибыв в Бедестан-чарши, курская дворянка в сопровождении Остапа Чернозуба долго бродила по торговым рядам. Драгоценная посуда, изделия из золота, серебра и кожи, ткани, ковры, знаменитые курительные белые пенковые трубки, кальяны, парадное холодное оружие – все это, пожалуй, покупать не стоило, хотя очень хотелось. Она остановила свой выбор на золотых вещах: два перстня, браслеты, ожерелье и заколка для волос. Дивный растительный орнамент и надписи на арабском языке красовались на них. Цена турецкого золота была невысока. За эти деньги в Санкт-Петербурге и Москве ей продали бы аналогичные предметы гораздо худшего качества.

К обувному магазину господина Теодоракиса они подошли через час. Грек издали заметил Аржанову, вернее, ее выдающегося слугу, и послал им навстречу приказчика. Юноша с поклонами завел именитую покупательницу в лавку, как обычно делали продавцы на Бедестан-чарши.

Анастасия сбросила с ног синие «папучи». Теодоракис тотчас спрятал их и выставил перед ней целый ряд туфель без задников. Не спеша примеряя их, она рассказывала владельцу магазина, что должна покинуть Стамбул вместе со своими людьми в ночь с 30 на 31 октября. Грек дал знак приказчику, тот исчез и появился, держа поднос с кофейником и двумя чашками. Кроме того, он вынул из-за пазухи свиток. Владелец магазина развернул его. Перед Флорой оказалась детальная карта пролива Босфор и прилегающей к нему бухты Золотой Рог, по-турецки называемой «Халич».

Анастасия приказала Чернозубу встать в дверях магазина, ибо разговор с Теодоракисом предстоял долгий. Такое тоже водилось на Бедестан-чарши. Если в лавке появлялась богатая и знатная женщина, то ее слуги могли перекрывать вход, дабы никто не приближался к госпоже и не мешал ей выбирать и примерять покупки.

Кирасир в синем восточном кафтане, с чалмой на голове, с саблей и кривым кинжалом «бебут» за поясом являлял собой классический образец османского охранника. Уже давно Анастасия запретила им бриться по-европейски. Потому лицо Чернозуба украшали густые усы, спускающиеся вниз, и короткая бородка в мусульманском стиле. Сложив руки на груди, он стоял прямо в дверях лавки, грозно посматривал вокруг и командовал прохожим:

– Юръ бундан! Иох турмах[182]182
  – Иди отсюда! Не стой! (тюрк.)


[Закрыть]!

Сперва грек принялся рассказывать Аржановой о географии пролива. Она смотрела на карту и кивала головой. Поездка с Лафитом Клаве в старинную турецкую крепость вооружила курскую дворянку нужными познаниями. Теодоракис быстро перешел к другой теме:

– Лодка пойдет на трех парах весел, госпожа. Но размер ее невелик. Возьмите с собой только самое необходимое, и лучше всего – в хурджинах…

Этот совет Анастасии не понравился. Хурджины – восточные дорожные мешки особого покроя, сшитые из мешковины или полотна. Вещей у них имелось много. Сундуки и саквояжи служили им наиболее удобным вместилищем.

– Я не люблю хурджины, – сказала она.

– Вы хотите выбраться отсюда или вы хотите попасть в застенки турецкой разведки «Мухабарат»? – жестко спросил Теодоракис.

– По-моему, ответ очевиден.

– Рад слышать, госпожа, – он усмехнулся.

– Видимо, вы принимаете меня за идиотку?

– Нет, госпожа. Мне о вас рассказывали.

– Тогда продолжим, – она с любопытством взглянула на собеседника. Вместо любезного и предупредительного торговца перед ней сидел настоящий разбойник.

– Я отвечаю за вас головой, госпожа. Слушайте внимательно и запоминайте, – строго приказал он, и черные его глаза блеснули из-под нависших бровей. – Вам надлежит погрузиться в лодку часов в одиннадцать вечера, не позднее. В таком случае к рассвету вы доберетесь до деревни за крепостью Анадолу Хисары.

– Это – половина дороги, – уточнила она.

– Да. Я буду ждать вас там.

– Отлично. Что дальше?

– День переждем, осмотримся, – Теодоракис свернул карту и спрятал ее среди обуви на полке. – С наступлением сумерек подойдет двухмачтовая фелюга. На ней мы преодолеем остаток пути. В большой деревне Эльмас, что у самого начала Босфора, есть каменная пристань. Там принимают купеческие суда, которые ходят через Черное море в Очаков, Гаджи-бей и Суджук-кале[183]183
  Современные города Одесса и Новороссийск. – Примеч. автора.


[Закрыть]…

Вспомнив о кофе, владелец обувного магазина разлил его по чашечкам. Аржанова пригубила горячий густой и горьковатый напиток. Сахар в него жители Османской империи не клали, но иногда запивали холодной водой, как водку или ром. Всякий раз участвуя в этом ритуале, Аржанова думала: интересно, кто научил кочевников пользоваться обжаренными и размолотыми плодами кофейного дерева и почему напиток из них сделался их фетишем, без которого невозможны ни встречи, ни беседы по душам?

Теодоракис смотрел на курскую дворянку в ожидании новых вопросов, но она лишь попросила его подать стакан холодной воды, ибо кофе получился у греков крепким до сердцебиения. Приказчик принес воду в хрустальном стаканчике. Пока Анастасия пила, торговец обувью продолжал свой рассказ. Он сообщил ей кое-что об устройстве лодки: она быстроходная, но довольно узкая, потому и нужны хурджины, их легче расположить в ней, не нарушая равновесия каика. Затем сказал о встречном течении в проливе, оно замедлит плавание, и дай Бог, чтоб не было в ту ночь ветра, дующего с Черного моря.

– А документы? – наконец спросила у него Флора.

– Они будут оформлены на вас, госпожа. Вы – Алие, крымская татарка, первая жена турецкого купца Ибрагим-аги из Гаджи-бея. Алие вместе со слугами возвращается к мужу после посещения родственников, ныне живущих в городе Измит. Согласны?

– Ну да. У меня ведь татарский акцент.

– И очень заметный, госпожа, – улыбнулся ей Теодоракис.

Аржанова поменяла синие «папучи» на красные. Также она купила в лавке две пары отличных сапог из мягкой кожи для себя и для Глафиры, в путешествие на родину, которое никак не назовешь ни легким, ни простым. Грек довел Аржанову до дверей и там, на виду у других торговцев, с низкими поклонами и бесконечными благодарностями за совершенные у него покупки, с ней попрощался.

Домой, в Галату, Анастасия вернулась к обеду. Настроение у нее было мрачное. Она уже представляла себе, сколько ценных, полезных и красивых вещей придется здесь бросить при побеге. Особенно Флора жалела парадно-выходное кремовое платье, изготовленное в московском ателье мадам Надин Дамьен. Удивительно удачным получилось оно у французской модистки, хотя шила она без примерок, только по заранее снятым размерам.

Аржанова блестяще представилась в нем Екатерине Великой на приеме в ханском дворце, очаровывала бездумных вертопрахов-поляков в Варшаве, посещала в Париже султанского уполномоченного, добиваясь заключения контракта с Кухарским. Везде ей сопутствовал успех. Словно бы шелковая ткань, сотканная на станках в городе Лионе, обладала некими волшебными качествами. Она сверкала, облегая плечи и грудь курской дворянки, струилась и играла бликами, уходя от узкой ее талии вниз до пола и образуя пышные складки и воланы.

Глафира, когда подавала барыне обед, просто терялась в догадках, думая, кто смог так расстроить ее высокоблагородие. Если только турки на своем базаре. Но вроде бы покупками Анастасия Петровна осталась довольна, и ей привезла подарок – сапоги. Весьма тому удивилась верная служанка. Но расспрашивать было нельзя, княгиня Мещерская этого не любила. Лишь покончив с едой и мало-мальски успокоившись, курская дворянка обошла весь дом, проверила сундуки, плетенные из камыша саквояжи, кожаные баулы. Глафира показывала ей разные вещи, хранившиеся в них, а Флора делала пометки карандашом в блокноте.

Ревизия принесла плоды.

Аржанова установила, что покупать придется не слишком много. Четыре полных комплекта мужской восточной одежды, включая плащи, подбитые мехом, у них имелись для Чернозуба, Прокофьева, Николая и белого мага Сергея Гончарова. Таковых одеяний не имели лишь Кухарский и его камердинер Ян. Следовало позаботиться и о Глафире. Барские шелковые шаровары, длинные белые планшевые рубахи, застегивающиеся у горла на жемчужную запонку-пуговицу, разноцветные восточные платья «энтери» и короткие бархатные курточки с рукавами до локтя «салта марка» ей совершенно не подходили по размеру. Характерным для русских женщин среднего возраста плотным телосложением обладала горничная, и похвастаться талией объемом в 62 см, как ее хозяйка, не могла. К двум комплектам женской одежды требовалось прибавить и другие накидки «фериджи» – не коричневые, как у христианок, а синие или темно-лиловые, что обычно носили татарки.

Разобравшись с одеждой, сундуками и саквояжами, Анастасия отправилась к Кухарскому. Она взяла за правило навещать больного один-два раза в день. Эти посещения радовали польского дворянина. Княгиня Мещерская, сев на стул рядом с его постелью, вела с ним задушевные беседы, читала ему книги и даже иногда кормила с ложки супом. Состояние пана Анджея оставалось стабильным, поскольку каждое утро вместо настоя ромашки Глафира потчевала его горячим чаем с медом и отваром белены черной. Оттого он испытывал страшную слабость во всем теле, его мучили головные боли, часто подступала тошнота.

Визиты к Кухарскому давались Аржановой нелегко. Она до сих пор не сказала ему о том, что чертежи, скорее всего, будут изъяты на квартире у Лафита Клаве вечером 30 октября, что разведывательная группа уйдет из Галаты той же ночью на лодке, что все они должны превратиться в мусульман. Всякий раз она собиралась говорить с ним об этом, но что-то ее удерживало. Она внимательно слушала его речи, ласково на него смотрела, улыбалась ему и… уходила, не проронив ни слова.

Возможно, на такое ее поведение влиял белый маг. Согласно предписанию доктора Жантиля, Гончаров и Глафира раз в два дня по вечерам растирали инженер-лейтенанта водкой и делали ему массаж. Из комнаты Кухарского колдун выходил с озабоченным видом, укоризненно качал головой и бормотал:

– Все это он врет!

Потом курская дворянка расспрашивала горничную, о чем говорили Гончаров и пан Анджей во время сеанса массажа. Верная служанка удивлялась и отвечала, что ничего не слышала. Вести какие-либо содержательные беседы, энергично работая руками и пристально следя за состоянием пациента, весьма затруднительно…

Между тем репетиции любительского спектакля по пьесе Мольера «Мизантроп» продолжались на квартире полковника артиллерии и «бальи» французской колонии. Первое действие Николь Дюллар, старательный режиссер-постановщик, уже признала готовым. Самодеятельная труппа перешла к работе над вторым действием. Оно разворачивалось в доме Селимены и состояло в выяснении отношений между главным героем Альцестом и его возлюбленной.

Верный своим жизненным принципам, Альцест сурово упрекал красавицу в излишней мягкости, любезности и кокетстве с представителями сильного пола. Селимена возражала: в нее влюбляются, в этом она не виновата, на самом деле ее сердце принадлежит только ему, Альцесту.

Лафит Клаве произносил три длиннейших монолога с истинной страстью. В его игре присутствовал злой сарказм и негодование обманутого человека. Особенно ему удавалось обличение предполагаемого соперника, некоего Клитандра, тоже посещавшего дом Селимены:

 
Чем мог он вас пленить, скажите не шутя?
Не на мизинце ли отделкою ногтя?
Иль, может быть, сразил вас вместе с высшим светом
Его парик своим золото-русым цветом?
Камзолы пышные смутили вас сперва?
Или бесчисленных оборок кружева?
Очаровали вас чудовищные банты?
Какие доблести, достоинства, таланты?
Дурацкий смех его и тоненький фальцет –
Затронуть сердце вам нашли они секрет?..
 

К сожалению, столь же сильных, эмоциональных выражений драматург Селимене не дал. Он как бы заранее предполагал, что женщины – существа ветреные, непостоянные, собственной воли не имеющие. Госпожа Дюллар долго искала рисунок поведения для Ванды Кухарской в данной сцене. Наконец она предложила курской дворянке сначала изобразить обиду, волнение, а потом броситься к Альцесту, то есть Лафиту Клаве, и положить ему руки на плечи, воскликнув:

 
Как в подозреньях ваших вы несправедливы!
Но, кажется, давно б сообразить могли вы:
Он обещал помочь мне выиграть процесс,
Есть связи у него, и он имеет вес…
 

Сперва выполнять пожелание режиссера-постановщика Аржанова отказалась. Она находила этот жест неприличным, вульгарным, не свойственным ее героине. Она стеснялась подходить так близко к неженатому мужчине. Французы начали ее уговаривать, убеждать, что на сцене это можно сделать, подобное объяснение понравится зрителям, оно выглядит пикантно. Сам Лафит Клаве, склонившись к застенчивой молодой польке, прошептал ей на ухо, что однажды они уже обнимались. Анастасия даже отшатнулась от него в испуге и спросила недоверчиво:

– Где, господин майор?

– В крепости Румели Хисары, на лестнице.

– Но там нас никто не видел!

– Пожалуйста, Ванда, – попросил он. – Не останавливайте репетицию. Времени до праздника осталось совсем немного…

Повторив три раза объяснение Альцеста и Селимены, они перешли к следующему «явлению». Тут в дом красавицы приходила целая компания, то есть почти половина действующих лиц пьесы: Клитандр, уже отрекомендованный зрителям, которого, кстати говоря, довольно убедительно играл инженер-капитан Клод Мариотти, затем – Филинт, Акаст и Элианта. Судя по тексту произведения, все они принадлежали к придворным короля Людовика XIV и тотчас принимались сплетничать, а именно: злобно обсуждать других придворных – Клеонта, Тимандра, Дамиса и некую Белизу. Пожалуй, Альцест был прав, обвиняя высший свет в лицемерии и двурушничестве.

Эта трудная сцена никак не давалась актерам-любителям. Здесь стихотворные монологи, правда, не очень длинные, чередовались с рифмованными репликами, состоящими из 10–15 слов. Произносить их требовалось в одном темпе, быстро и энергично, создавая впечатление живого разговора. Но кто-то еще не до конца выучил роль, кто-то, увлекшись общим действием, забывал о своем выступлении, кто-то говорил слишком громко, кто-то – слишком тихо, кто-то, зная слова, тем не менее не выдерживал тональности эпизода, заданного режиссером-постановщиком.