Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

А тридцать первого вечером нас снова собрали в маленькой гостиной.

Без парада.

Без большого двора.

Без музыки на весь дворец.

Столица ещё носила траур. Елизавета Петровна ещё не была похоронена. На площади стояли усиленные караулы. В кабинетах лежали депеши. Где-то по дорогам бежали Шуваловы. Где-то люди уже приносили новую присягу.

Но Новый год всё равно приходил.

На столе стояло немного вина, хлеб, жаркое, пироги, сыр, фрукты, которые каким-то чудом нашлись в дворцовых кладовых. Анна распорядилась, чтобы принесли и нормальную еду для Родиона с его ребятами, а не только придворную красоту на тарелках.

– Потому что от придворной красоты Мирон через час начнёт есть мебель, – пояснила она.

Мирон, услышав это, очень серьёзно посмотрел на резную ножку стула.

– Не начну, – сказал он. – Дерево сухое.

Все засмеялись.

На этот раз не так резко.

Не так страшно.

Борис поднял кубок.

– За тех, кто не дожил до этого вечера.

Мы встали.

Без громких слов.

Потом Ян сказал:

– А теперь, полагаю, можно и за тех, кому придётся дожить до следующего.

– Это уже звучит тревожно, – заметила Лидия Кумани.

– Я финансист. Я иначе не умею.

– Ты не финансист, – сказал Николай Юсупов. – Ты бедствие в хорошем кафтане.

– Зато полезное бедствие.

Анна сидела рядом со мной. Иногда её плечо касалось моего. Иногда она улыбалась девочкам. Иногда вдруг становилась серьёзной и смотрела на меня так, словно проверяла: здесь ли я ещё или уже снова ушёл в бумаги и планы.

Я старался быть здесь.

Правда старался.

Но потом всё-таки поднялся и подошёл к окну.

Петербург лежал передо мной в снегу и темноте. Редкие огни дрожали в домах. Над Невой стояла белая мгла. Дворцовая площадь была почти пуста, только часовые двигались у постов.

Два дня назад здесь стояла гвардия.

Два дня назад решалось, останется ли Россия страной или станет добычей тех, кто быстрее успеет схватить власть за горло.

Анна подошла бесшумно.

– О чём думаешь?

– О том, что всё только начинается.

– Это я уже поняла.

– Весной Москва. Потом запад. Армия. Города. Дороги. Кёнигсберг. Киев. Крым. Кавказ. Школы. Флот. Земли, которые ещё не знают, что однажды станут частью чего-то большего.

Она взяла меня под руку.

– И ты опять хочешь сделать всё сразу.

– Нет. – Я усмехнулся. – Я хочу сделать всё правильно. А это, оказывается, ещё труднее.

– Дан.

Я посмотрел на неё.

– Ты не обязан быть один.

За спиной кто-то громко спорил. Кажется, Ефрем доказывал Петеру Крайцеру, что лошадь умнее большинства чиновников. Петер, с каменным лицом, объяснял, что лошадь не умеет читать распоряжения. Родион смеялся. Мария Шереметева что-то рассказывала Фросе. Груня зорко следила, чтобы никто не выпил слишком много. Ян уже пытался уговорить Демидова вложить деньги в какую-то торговую схему, а Демидов отвечал, что сперва посмотрит, не украдёт ли Ян собственный договор.

Мои люди.

Молодые. Разные. Упрямые. Не готовые ещё ко всему, что на них свалилось.

Но уже не дети.

Я обернулся к ним.

– Идём, – сказал я Анне.

– Куда?

– В Новый год. Раз уж он пришёл.

Новый год наступил без пушек.

Без нового мятежа.

Без чужого имени на знамёнах.

А утром третьего января нам предстояло начать работу.

И теперь уже никто не сомневался: работать придётся по-новому.

Глава 12 Новый...Новый, новый год

Санкт-Петербург, Зимний дворец. 3 января 1761 года

Утро было тихим.

Не просто зимним, не просто дворцовым – тихим по-настоящему. Так бывает после долгой грозы, когда гром уже ушёл за горизонт, дождь перестал бить по крышам, а люди всё ещё боятся говорить громко, словно не уверены: кончилось ли всё на самом деле.

Я проснулся раньше Анны.

За высокими окнами стояла синяя петербургская темнота. Снег на Дворцовой площади лежал ровно, без следов, только у караулов темнели полосы протоптанной земли. Внизу менялись часовые. Ровный удар сапог. Короткое слово команды. Скрип ремней.

Гвардия снова несла службу.

Не решала, кому жить и кому править. Не стояла толпой перед дворцом, не ждала, чьё имя поднимут на знамёна. Просто несла службу.

И это почему-то было важнее всех вчерашних речей.

– Ты опять не спишь. – Тихо сказала Аня за моей спиной.

Я обернулся.

Она сидела на постели, завернувшись в лёгкое покрывало, рыжие волосы рассыпались по плечам. Сонная, тёплая, настоящая. И от одного её вида становилось легче.

– Сплю. – Улыбнулся я. – Очень даже сплю. Просто с открытыми глазами.

– Императоры, выходит, теперь так делают?

– Императоры, похоже, теперь много чего делают. Например, пытаются понять, как за три дня успели получить страну, мятеж, похороны, Сенат, гвардию и два десятка людей, которые уверены, что именно они знают, как надо управлять Россией.

Аня тихо фыркнула.

– Ты сам говорил: хуже всего, когда никто ничего не знает.

– Говорил.

– Вот и радуйся. У тебя теперь много умных людей.

– У меня теперь много умных людей, каждый из которых хочет быть самым умным в комнате.

– Значит, ставь их в разные комнаты.

Я посмотрел на неё и рассмеялся.

– Аня, ты страшный человек.

– Я жена императора. Мне положено.

Она поднялась, подошла ко мне и встала рядом у окна. Несколько мгновений мы молчали.

Петербург медленно просыпался. Над Невой висел морозный пар. Дым от труб поднимался почти прямо вверх. Город был большим, холодным, деревянно-каменным, ещё молодым, ещё не до конца уверенным в себе. Но он уже был столицей. Моей столицей.

– Ну вот и пришло новое время. – Тихо сказал я.

– Оно пришло ещё тогда, когда ты решил не прятаться. – Ответила Аня.

– Нет. Тогда пришёл я. А новое время начинается только теперь. Когда все перестают смотреть, кто победил, и начинают спрашивать: что дальше?

Аня положила ладонь мне на руку.

– И что дальше, Дан?

Я вздохнул.

Вопрос был простой. И от этого почти страшный.

Россия в начале 1761 года была огромной страной, в которой всё держалось на привычке, страхе, расстояниях и людях.

Столичный приказ мог идти до Сибири месяцами. Полк мог числиться полным, а в действительности не иметь сапог, лошадей, сухарей или половины людей. Губернатор мог быть верен короне, пока корона сильна, и начинать думать о собственной выгоде в ту самую минуту, когда в Петербурге появлялась неопределённость.

Армия воевала с Пруссией, гвардия только что попыталась вмешаться в судьбу престола, казна была запутана в старых ведомствах, двор разделён на десятки родовых, денежных и придворных интересов.

Но у России было другое.

Люди.

Солдаты, которые могли стоять под пушками дольше, чем от них ожидали. Купцы, способные вести товар через лёд, шторм и полмира. Мастера, делавшие металл на Урале. Казаки, знавшие степь лучше любой карты. Крестьяне, кормившие страну, несмотря на всё, что эта страна с ними делала.

И ещё была память.

О Петре. О старой Руси. О том, что страна уже умела подниматься, когда казалось, что сил нет.

Главное было не сломать это. Не попытаться за один день сделать Россию другой. А заставить её двигаться.

– Дальше – работать. – Наконец сказал я. – Не красиво говорить. Работать.

– Сенат?

– Сенат. Дивизия. Офицерские школы. Флот. Южное направление. Балтика. Деньги. Польские земли. Москва. И ещё, конечно, люди, которые почему-то решили, что стрелять в меня – хороший способ изменить историю.

– Ты ведь понимаешь, что это не последний выстрел?

– Понимаю.

Она нахмурилась.

– И всё равно улыбаешься.

– Потому что если я перестану улыбаться, они решат, что победили.

Аня посмотрела на меня серьёзно, долго.

– Только не делай вид, что тебе не страшно.

Я опустил взгляд.

– Страшно.

– Вот. – Она прижалась ко мне. – Значит, будем бояться вместе. Но делать всё равно будем.

– Это у нас семейное?

– Это у нас теперь государственное.

Я рассмеялся уже громче.

Потом за дверью осторожно кашлянули.

– Ваше величество. – Донёсся голос камердинера. – Канцлер и господа, вами вызванные, ожидают в Малой зелёной гостиной.

– Видишь? – Сказал я Ане. – Новое время уже стоит под дверью и кашляет.

– Тогда не заставляй его ждать.

В Малой зелёной гостиной было тепло, светло и почти по-домашнему тесно.

Шереметев стоял у камина, прямой, спокойный, с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, решившего принять на себя слишком большую ношу и не жаловаться. Долгоруков сидел за столом, уже разбирая какие-то бумаги. Юсупов смотрел в окно и, кажется, успел заметить всё: сколько караулов на площади, кто с кем говорил у дверей, кто нервничал из лакеев.

Демидов был мрачен и огромен, будто явился не на государственное совещание, а проверять, почему плохо работает доменная печь. Строганов держал перед собой тонкую папку с аккуратными листами. Черкасский нетерпеливо ходил от стены к стене. Ефремов, не признававший лишней мебели, стоял, прислонившись плечом к колонне.

– Государь. – Первым поклонился Шереметев.

– Господа. – Я кивнул. – Садитесь. Сегодня без длинных речей. Их и так было достаточно.

– Это отрадно. – Сухо заметил Долгоруков. – После длинных речей обычно остаётся много коротких бед.

– Вот за это я вас и ценю, князь. Вы умеете испортить человеку утро так, что оно становится полезным.

Уголок рта Долгорукова чуть дрогнул.

Аня села рядом со мной. Никто уже не удивлялся её присутствию. За эти дни все успели привыкнуть: если я говорил о будущем, Аня была рядом. Иногда молчала. Иногда задавала один вопрос, после которого взрослые мужчины с орденами и седыми висками начинали передумывать собственные решения.

– Итак. – Я положил ладони на стол. – Сенат заработал. Первые распоряжения ушли. Но это было только удержание страны на месте. Теперь надо дать ей направление.

– Военное? – Спросил Ефремов.

– Для начала – военное. Потому что без армии все наши бумаги будут стоить ровно столько, сколько стоит бумага.

Демидов хмыкнул.

– Иногда бумага дороже железа. Особенно если на ней казённый заказ.

– А иногда железо полезнее бумаги. Особенно если им заряжена пушка. – Ответил я.

– Вот это разговор. – Одобрил Прокофий Акинфиевич.

Я развернул карту Петербурга и окрестностей.

– Ударная дивизия. Начинаем подготовку немедленно. Основа – Преображенский, Измайловский, Семёновский и Астраханский полки. Не ломаем их одним указом. Не унижаем старую гвардию. Но перестаём считать, что полк – это чья-то личная вотчина или придворный клуб.

Шереметев медленно кивнул.

– Две бригады конной пехоты. По два полка в каждой. Ротация офицеров, единая подготовка, общий штаб, единые обозы. – Продолжил я. – В ближайшие годы дивизия должна стать образцом для всей армии. Не самой богатой, не самой нарядной. Самой готовой.

– И лично подчинённой государю? – Уточнил Долгоруков.

– Государству. – Поправил я. – Пока я государь – мне. Потом тому, кто будет после меня. Никаких личных армий рода. Никаких дружин, которые забывают, кому служат.

Черкасский остановился.

– А личные дружины родов?

– Будут. Но в составе императорского батальона. Учебного. Отборного. Подчинённого общему командованию. Чтобы молодые учились не командовать по праву крови, а служить рядом с людьми.

Строганов поднял голову от записей.

– Это вызовет неудовольствие у части старой знати.

– Конечно. – Я усмехнулся. – Всё хорошее вызывает неудовольствие у тех, кому было удобно по-старому.

– А флот? – Спросил Кумани, которого я заранее велел пригласить к разговору вместе с несколькими людьми морского дела.

– С флотом сложнее. – Я провёл пальцем по карте на юг. – Крым. Азов. Керчь. Побережье. У нас впереди большой разговор с Османской империей. И когда он начнётся, мы не должны смотреть на Чёрное море как на чужую воду.

– Там пока нет русского флота. – Тихо сказал Кумани.

– Значит, будет.

Он посмотрел мне в глаза.

– На Азове?

– Начнём с Азова. Верфи, склады, лес, канаты, люди. Не завтра выйдем к Босфору, я не волшебник. Но через год-два Россия должна иметь то, чего у неё сейчас нет: подготовленный южный морской кулак.

– Сенявин? – Спросил Шереметев.

– Вызвать. Дать дело. Не титул, не красивую должность – дело. Организация верфей, строительство судов, набор и обучение людей.

– Деньги потребуются огромные. – Спокойно заметил Юсупов.

– Потому и будем говорить о деньгах.

Демидов фыркнул.

– Наконец-то.

– А Балтика? – Спросил Строганов.

Я повернул карту.

– Балтика – это не только война с Пруссией. Это торговля, Рига, Архангельск, Кёнигсберг, Швеция, английские корабли, наши порты. Мы создаём ударную эскадру. Из лучших кораблей. Лучших экипажей. Не всюду понемногу, а одно соединение, которое действительно умеет воевать.

– Адмирал Полянский? – Предложил Шереметев.

– Да. Пусть готовит доклад: какие корабли в строю, какие требуют ремонта, какие лучше списать, чем латать ещё десять лет. И отдельно – вопрос вооружения. Унификация калибров. Носовые и кормовые поворотные орудия. Длинные пушки для дальнего боя. Учебные стрельбы.

– Государь, – осторожно заметил Долгоруков, – вы говорите о вещах, которые потребуют не одного года.

– Я знаю. Но если не начать сейчас, через двадцать лет будут говорить, что надо бы начать.

На несколько секунд стало тихо.

Потом Ефремов усмехнулся.

– Верно сказано.

– И ещё. – Добавил я. – Молодёжь.

Шереметев нахмурился.

– Что именно?

– Ваши дети. Наши дети. Все ребята из ближнего круга. Они уже прошли два этапа подготовки. Сперва тройки, потом десятки. Теперь – полноценные взводы. Не игрушечные команды для красивой формы. Настоящие учебные взводы.

– Под Суворовым? – Быстро спросил Черкасский.

– Под Суворовым. И под теми командирами, которых он выделит.

– Он их загоняет. – С мрачным удовольствием сказал Демидов.

– Надеюсь. – Ответил я. – Потому что дальше будет хуже.

Они ворвались в зал так, как умеет врываться только молодёжь, которой сказали, что её ждёт важный разговор.

Шереметев появился первым – рыжий, быстрый, с той энергией, которую невозможно спрятать даже под придворным кафтаном. За ним вошли Михаил Долгоруков, спокойный и собранный; Николай Юсупов, выглядевший так, будто явился не на военный сбор, а на дипломатический приём; Лев Демидов, серьёзный, широкий в плечах; Александр Строганов с неизменным внимательным взглядом.

Потом подтянулись остальные.

Георгий Багратиони – гордый, чуть напряжённый. Малик Бакиханов – молчаливый и внимательный. Дмитрий Кумани – с улыбкой человека, который заранее рад любому движению и опасности. Сергей Ким – тихий, плотный, почти незаметный, пока не посмотришь в глаза. Иванов – высокий, северный, прямой.

И, конечно, девушки.

Евдокия Долгорукова уже успела понять, что происходит, раньше большинства парней. Мария Шереметева сияла так, словно праздника ей не хватило даже после Нового года. Елизавета Юсупова тихо наблюдала. Анна Демидова сразу посмотрела на бумаги на столе. Лидия Кумани улыбалась всем сразу. Лейла Бакиханова держалась спокойно и с достоинством. Алина Ефремова откровенно пыталась понять, когда же разговор закончится и можно будет наконец сесть на лошадь.

– Ну? – Не выдержал Борис Шереметев. – Что дальше?

Я посмотрел на них.

Молодые. Умные. Горячие. Разные.

И слишком многие уже успели увидеть кровь, смерть и то, как легко рушится привычная жизнь.

– Учиться. – Сказал я.

Несколько лиц вытянулись.

– Что? – Спросил Борис.

– Учиться, учиться и ещё раз учиться. – Повторил я. – Вас это удивляет?

– Немного. – Признался Дмитрий Кумани. – Я думал, будет что-нибудь более героическое.

– Будет. – Ответил я. – Но герой, который не умеет читать карту, считать припасы, ставить лагерь, выбирать позицию и слушать старшего командира, обычно становится красивой могилой. А я не хочу никого из вас хоронить.

После этого шутить никто не стал.

Я разложил листы.

– Пятнадцать взводов. По тридцать человек. В каждом – ядро из ваших людей, но не только они. Вам дадут солдат, унтер-офицеров, молодых дворян, охотников, казаков, матросов. Разных. Чтобы вы учились командовать не друзьями, а людьми.

– А роты? – Спросил Михаил Долгоруков.

– Четыре.

Я посмотрел на первую группу.

– Багратион, Бакиханов, Ефремов, Черкасский. Кавалерия. Первая рота.

Георгий коротко кивнул. Ефрем усмехнулся.

– Иванов, Крайцер, Шнайдер, Кумани, Ким. Конная морская пехота. Вторая рота.

Петер Крайцер сразу начал что-то прикидывать в уме. Ян Шнайдер улыбнулся слишком широко – значит, уже придумал, где найдёт лучшее снабжение. Сергей Ким просто кивнул.

– Долгоруков, Шереметев, Юсупов, Латин. Конная пехота. Третья.

– Латин? – Борис повернулся ко мне.

– Да. Я тоже учусь, под этим именем. Или вы думали, я буду стоять в стороне и только указывать пальцем?

– Нет, государь. – Слишком честно сказал Борис. – Я думал, вас будут беречь.

– Будут. Но не от работы.

– Демидов, Строганов. Артиллерия. Четвёртая рота. Остальные взводы распределяются между ротами по способностям. Командиров назначит Суворов. И спорить с ним я не советую.

– А если он неправ? – Спросила Алина.

Я посмотрел на неё.

– Тогда сначала докажите это делом. Потом можете спорить.

Она улыбнулась.

– Это уже лучше.

– После обеда едем в дивизию. – Закончил я. – Всем быть готовыми. И да. Парадные шпаги оставьте во дворце. Там они вам не помогут.

Новое заседание Сената началось ровно в полдень.

Я вошёл не под громкие объявления и не под музыку. Просто открылись двери, секретарь назвал моё имя, и все поднялись.

Канцлер Шереметев занял место во главе длинного стола. По правую руку – вице-канцлеры: Юсупов, Бецкой, Панин, Долгоруков. Дальше – министры, советники, старшие сенаторы, люди старой службы.

Семнадцать ведомств. Десятки лиц. Сотни бумаг.

Россия сидела передо мной в виде карт, отчётов, жалоб, росписей, списков полков, финансовых ведомостей, писем губернаторов и донесений из мест, о которых большинство столичных людей вспоминало только тогда, когда оттуда приходила беда.

– Начинаем. – Сказал я.

Первым выступил Румянцев.

Говорил спокойно, без желания понравиться.

– Преображенский, Семёновский, Измайловский и Астраханский полки могут стать основой дивизии. Но не сразу, государь. В них слишком много людей, связанных со старым порядком. Одних надо проверить, других перевести, третьих оставить под наблюдением.

– Сколько времени?

– На первичную проверку – месяц. На подготовку офицеров и унтер-офицеров – не меньше трёх.

– Начинайте. Суворову – отдельное предписание. Пусть готовит учебные правила. Краткие. Ясные. Чтобы их понял не только штабной офицер, но и сержант.

– Будет исполнено.

Голицын доложил по флоту. Без красивых слов. Корабли были. Пушки были. Люди были не везде. Леса хватало. Хорошего сухого леса – уже меньше. Верфи работали неравномерно. Запасы пороха и парусины требовали проверки.

– Полянского вызвать. – Сказал я. – Балтийскую эскадру начать формировать немедленно. Не выводить лучшие суда из службы просто ради красивого списка. Мне нужна готовность, а не бумага.

– А Азов? – Спросил Голицын.

– Сенявину передать приказ. Подготовить места для верфей. Считать лес, железо, смолу, канаты, мастеров. Демидов и Строганов окажут содействие.

Прокофий Акинфиевич кивнул с таким видом, будто уже мысленно строил на юге завод.

– Окажем. Но казённые люди любят сначала писать, потом думать, потом терять бумагу.

– Поэтому вы будете не только помогать, но и проверять. – Ответил я. – И если кто-то потеряет деньги, я очень хочу, чтобы вы нашли их раньше, чем они успеют стать чьим-то новым домом.

Демидов довольно усмехнулся.

После этого поднялся вопрос, ради которого многие в зале сидели особенно неподвижно.

Польские земли.

Украина. Белоруссия. Литва.

Слова сами по себе были опасны. За ними стояли чужие короли, магнаты, шляхта, православные, католики, униаты, казаки, купцы, старые обиды и старые права.

Панин говорил осторожно:

– Прямое присоединение вызовет сопротивление. Особенно у тех домов, которые привыкли считать себя почти государями.

– Поэтому не будет прямого присоединения. Пока. – Сказал я. – Будут переговоры. Корона не отнимает у лояльных людей честь, землю, язык и веру. Корона предлагает им место в большей системе.

– Княжеские титулы? – Тихо уточнил Юсупов.

– Коронные княжества. Управление без владения. Земля не их собственность. Суд, армия, внешняя политика, монета – общие. Но род, который способен держать порядок, развивать города, строить дороги, собирать местных людей не страхом, а уважением, – такой род будет нам нужен.

– И если не согласится? – Спросил старый сенатор Воронцов.

Я посмотрел на него.

– Тогда он не получит ничего. И пусть потом не удивляется, когда место займёт тот, кто согласился.

В зале стало тихо.

– Довести до знатных родов. – Продолжил я. – Нелояльность исключает их из списка претендентов на будущие титулы. Не угрозой. Простым порядком. Корона не может доверять власть тем, кто не признаёт саму Корону.

Потом настала очередь финансов.

Шаховской поднялся, медленно расправил бумаги.

– Казна способна выдержать первичные меры. Но не одновременно полное перевооружение флота, создание новой дивизии, южное кораблестроение и расширение промышленности. Потребуются кредиты, новые договоры, пересмотр поставок, борьба с хищениями…

– У меня есть деньги. – Сказал я.

Все посмотрели на меня.

Я почувствовал, как Аня рядом чуть сжала мою ладонь.

– Я Романов. И приданое у меня, как выяснилось, хорошее. – Продолжил я. – Мы с императрицей решили вложить часть личных средств в развитие армии и флота.

Никто не заговорил сразу.

Лица были разные.

Удивление. Недоверие. Быстрый расчёт. И ещё что-то – почти неловкость.

Первым поднялся Шереметев.

– Дом Шереметевых вложит средства в подготовку дивизии и военные школы.

– Долгоруковы – в офицерские классы, карты, управление и дороги. – Спокойно сказал Василий Михайлович.

– Юсуповы поддержат южную торговлю, госпитали и работу с мусульманскими землями. – Добавил Борис Григорьевич.

– Демидовы дадут металл, мастеров и оружейные заказы. – Пробасил Прокофий.

– Строгановы – лес, снабжение и школы. – Сказал старший Строганов.

Потом заговорили остальные.

Не все с одинаковой готовностью. Не все одинаково щедро. Но заговорили.

Я подождал, пока шум стихнет.

– Не будьте жадными. – Сказал я. – Доведите эту возможность до остальных родов. Пусть знают: вклад в общее дело тоже будет учитываться. Когда начнётся раздача будущих обязанностей, княжеств, договоров, торговых прав, заводских заказов и почестей, я буду помнить не только фамилии. Я буду помнить поступки.

Вот теперь они поняли окончательно.

Будущее не обещали даром.

Его предлагали строить.