Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

– То есть? – Спросил я.

– Трудно. Но терпимо. Если не начинать одновременно десять дорогих войн и не раздавать казённые деньги тем, кто умеет красиво кланяться.

– Полезный совет.

Долгоруков встал следом.

– Армия жива. Флот жив. Но войска утомлены войной и разбросаны. Полки требуют пополнения, обуви, лошадей, денег. В гарнизонах порядок. В столице спокойно. Однако спокойствие это не вечное.

– Войска готовы к походу?

– Те, что вы выбрали, готовы. Остальные будут готовы настолько, насколько позволит снабжение.

Панин говорил мягче, но от его слов веяло холодом.

– Европа ждёт. Пруссия не понимает, ждать ли от России удара или мира. Австрия надеется. Франция устала. Англия наблюдает. Польские магнаты встревожены. Османская Порта пока молчит, но внимательно слушает всё, что говорят на юге.

– А что говорят?

– Что молодой император слишком много ездит, слишком близко подпускает к себе военных и слишком мало похож на покойного Петра Фёдоровича.

– Ну, тут трудно спорить.

В зале едва слышно улыбнулись.

Бецкой поднялся последним.

– По внутренним делам: в столице спокойно. Школы, госпитали и канцелярии работают. Жалоб много. Но пока это обычные жалобы – на чиновников, поставщиков, цены, соседей и погоду.

– Значит, всё действительно нормально. – Сказал я.

Потом посмотрел на представителей церкви.

– У православных есть жалобы?

Архиерей удивлённо моргнул.

– Государь… больших волнений нет. Приходы спокойны. Люди молятся о здравии вашем и государыни.

Я перевёл взгляд на представителя мусульманских общин.

– У мусульман?

– Также спокойно, государь. Есть просьбы по торговым пошлинам, по судам в татарских слободах и по сохранению обычаев.

– Подайте списком. Разберём.

Он поклонился чуть глубже, чем требовал этикет.

Оставался ещё один вопрос....

Глава 14. 2 Начало пути

Я поднялся.

– Господа. Прежде чем перейти к конкретным делам, хочу сделать объявление.

Шорох бумаги стих.

– Губернаторская система слишком часто превращает край в далёкую казённую кладовую. Наместник сидит несколько лет, думает о чине, о столице, о следующем назначении. А земля остаётся без хозяина.

Я сделал паузу.

– Но удельщины не будет.

Это слово прозвучало тяжело.

– Мы не вернём страну к раздробленности. Не будет частной политики. Не будет собственных монет. Не будет частных армий и переговоров с чужими дворами. Земля, войско, суд и казна принадлежат Короне.

Я обвёл зал взглядом.

– Но у каждого края должен быть свой ответственный человек. Тот, кто живёт его дорогами, городами, школами, заводами, полями и людьми. Тот, кто знает: если край разорён – это его позор. Если край растёт – это его честь.

Сенаторы слушали молча.

– Поэтому мы начинаем создавать новую систему управления. Княжества – как форма государственной службы. Наследственной, но подтверждаемой Короной. Ни один титул не даёт права оторваться от России. Каждый титул даёт обязанность служить России.

Я увидел, как Михаил Долгоруков за дверями едва заметно выпрямился.

– Система будет трёх уровней. Князья – для крупных земель. Графы – для округов и городов. Бароны – для меньших владений и служилых домов. Но титул отныне – не игрушка. Титул означает работу.

Я сделал ещё одну паузу.

– Шесть земель останутся в непосредственном управлении императора и будут именоваться великими: Санкт-Петербургская, Новгородская, Московская, Тверская, Владимирская и Киевская.

Тишина стала почти плотной.

– Остальные земли постепенно получат князей-регентов. Пока – регентов. Если дом служит достойно, если край развивается, если люди не жалуются на произвол, если наследники показывают себя достойными – титул станет наследственным.

Я повернулся к сидевшим за столом.

– Первые князья-регенты.

Юсупов перестал улыбаться.

– Борис Григорьевич Юсупов – князь-регент Нижегородский.

Юсупов медленно встал и поклонился.

– Служу России, государь.

– Пётр Борисович Шереметев – князь-регент Рязанский.

Шереметев поднялся.

– Честь принимаю. Обязанность исполню.

– Василий Михайлович Долгоруков – князь-регент Курский.

– Исполню. – Коротко ответил Долгоруков.

– Прокофий Акинфиевич Демидов – князь-регент Уральский.

Демидов нахмурился.

– Урал – большой.

– Потому и вы.

Он подумал секунду, потом кивнул.

– Ладно. Будет железо. Будут дороги. И люди будут живы, если сами не дураки.

– Григорий Николаевич Строганов – князь-регент Пермский.

Строганов поклонился.

– Приму как долг, а не как награду.

– Степан Данилович Ефремов. Атаманство Войска Донского подтверждается. Отныне чин атамана Донского приравнивается к княжескому и генеральскому.

Ефремов встал резко.

– Дон службу знает. Спасибо, государь.

– Александр Александрович Бекович-Черкасский. Ваш титул князя Черкесского подтверждается. Пока – как регента земли и посредника Короны на Кавказе.

Черкасский смотрел на меня долго.

Потом наклонил голову.

– Кавказ услышит.

Я замолчал.

Упомянутые приняли. Остальные напряглись.

Конечно.

Все люди одинаковы. Даже самые умные. Когда рядом раздают ответственность, сначала они думают, что раздают только честь.

Я рассмеялся.

– Господа, у меня ещё много хороших новостей. Но немного позже.

В зале оживились.

– Я еду с инспекцией в Киев. Там будут встречи. Там будут решения. Кто чувствует за собой право, силы и желание служить своей земле – присоединяйтесь.

Я посмотрел на них всех.

– Не просите. Покажите.

И почти уже неофициально добавил:

– Доведите это до тех, до кого надо.

Все кивнули.

Они поняли.

Киев станет не просто городом.

Киев станет проверкой.

– На сегодня общее заседание окончено. Военный сектор, господа Панин и Воронцов, канцлер, Юсупов – прошу остаться.

________________________________________________________________________________________________

Когда двери закрылись, воздух в зале сразу стал жёстче.

Будто вместе с последним лакеем, тихо прикрывшим створку, из комнаты вышло всё лишнее: церемонии, вежливые улыбки, поздравления, надежды на красивую речь и лёгкие решения.

Политика закончилась.

Началась подготовка.

Панин разложил на длинном столе карты западных губерний, Малороссии, польских земель и степных границ. Бумага была испещрена тонкими линиями дорог, отметками гарнизонов, почтовых станций, речных переправ и городов. На некоторых местах стояли маленькие свинцовые грузики – там, где находились чужие войска, неспокойные шляхетские роды или люди, чьи обещания пока ничего не стоили.

Он провёл пальцем от Варшавы к Киеву.

– Польские магнаты волнуются, государь. Но не все одинаково. Радзивиллы выжидают. Они слишком богаты и слишком осторожны, чтобы делать ставку раньше времени. Сапеги считают – людей, деньги, возможные выгоды. Потоцкие, как обычно, спорят между собой и больше думают о том, как не дать усилиться соседям. Чарторыйские смотрят на Вену и Париж.

– А сведения о поездке в Киев?

Панин чуть кивнул.

– Уже ушли. Не только в Варшаву. В Кёнигсберг, Вену, Берлин, Константинополь. Возможно, и дальше. В Петербурге слишком много людей умеют говорить, когда им кажется, что они говорят тихо.

– И?

– Они понимают, что император не поедет один.

Я посмотрел на карту.

– Правильно понимают.

Воронцов, стоявший у окна, откуда был виден серый мартовский день и крыши Петербурга, добавил:

– Австрийцы будут наблюдать. Не вмешаются сразу, но будут внимательно считать, сколько войск двинется на юг и запад. Пруссаки – тоже. Король Фридрих не любит неожиданностей, особенно тех, что происходят слишком близко к его границам. Французы попытаются узнать, связан ли поход с Семилетней войной и не готовим ли мы новую расстановку сил в Европе. Англичане, вероятно, станут искать торговую выгоду.

– Пусть ищут. – Сказал я. – Нам тоже деньги не помешают.

Воронцов усмехнулся уголком губ.

– Это, государь, редкая внешнеполитическая доктрина. Простая и вполне понятная.

– Самые лучшие доктрины обычно такие.

Бек-Черкасский доложил по своим направлениям. Он говорил мало, без лишних слов, но каждое его слово ложилось точно на место.

– Польские гарнизоны на подконтрольных землях пока не двигаются. Шляхта шумит. На сеймиках произносят речи, пишут письма, вспоминают старые права и древние обиды. Но открыто войска не собирают. Люди ждут, что вы скажете в Киеве.

– Значит, будем говорить так, чтобы услышали и в Варшаве.

– И в Стамбуле, – негромко заметил Юсупов.

– Особенно в Стамбуле.

Долгоруков поднялся и склонился над картой. Его ладонь легла на Киев, потом переместилась к северу и западу, отмечая маршруты движения.

– В Киеве вас будут ждать гусарский полк, драгунский и два пехотных. Не слишком много, если смотреть на цифры. Но достаточно, чтобы показать: это не прогулка, не охота и не торжественный выезд.

– А дальше? – Спросил я.

Румянцев ответил спокойно, будто речь шла не о границах империи, войсках и чужих интересах, а о давно распланированной работе.

– Я немедленно отправляюсь в Кёнигсберг. Приму командование местными войсками, проверю состояние гарнизонов, складов и береговой обороны. Долгоруков временно прикроет Петербург и западные гарнизоны. Люди для связи с Москвой и Киевом уже определены. Почтовые цепочки усилят.

– Хорошо.

Шереметев подхватил, не дожидаясь паузы:

– Я выдвигаюсь в Москву. Там тоже надо, чтобы было спокойно. Не внешне – внутри. Московские рода умеют улыбаться государю, но каждый при этом думает о собственной памяти, древности и праве быть услышанным. Василий Михайлович прикроет столицу. А Юсупов, если не против, поедет с вами. Заодно увидится с земляками.

Несколько человек усмехнулись.

Юсупов медленно поднял бровь.

– Разумеется, поеду. Если государь позволяет мне не только видеться с земляками, но и разговаривать с ними без лишних придворных посредников.

– Позволяю.

– Тогда по моему направлению пришли подтверждения.

Он развернул лист, исписанный ровным почерком.

– К середине мая в Киев прибудут старшины с дружинами. Казанские и астраханские татары, калмыки, башкиры, ногайцы. От младшего и среднего казахских жузов также обещаны люди. Не все, кого они могли бы выставить, но лучшие из тех, кого сочли правильным прислать. От старшего жуза – наблюдатель. Пока один.

Я посмотрел на него.

Потом – на Долгорукова.

– Сколько?

Румянцев ответил:

– Три, возможно четыре тысячи всадников. Если весенняя распутица не задержит часть отрядов. Лёгкая конница, люди привычные к дальнему переходу. Вооружение разное, но плохих бойцов среди них не ждём.

Я улыбнулся.

Аня, сидевшая рядом, незаметно сжала мою ладонь под краем стола.

Она тоже понимала, что дело было не только в числах. Люди, которых ещё недавно приучали считать окраинами, степью, дальними землями и чужими обычаями, собирались ехать не просителями и не наёмниками.

Они ехали как часть общего дела.

Черкасский сказал:

– Черкесы будут. И люди из Дагестана. Немного, но полтысячи соберём. Не на парад приедут. У каждого найдётся родня, кровь или память, связанная с войной. Но я ручаюсь за тех, кого приведу.

– Я знаю, – ответил я.

Ефремов поднялся следом.

– Казаки будут. Дон и Гетманщина – по тысяче. Сибирь, Урал, Оренбург, Волга, Запорожье и Слободы – по три сотни. Старшины и атаманы – тоже. Некоторые старые люди сперва ворчали. Говорили, что зовут их не по старому обычаю, не через привычные канцелярии. Но потом согласились.

– Почему?

Ефремов улыбнулся.

– Сказали: если сам государь едет в Киев, грех не посмотреть, что из этого выйдет.

– Здравое любопытство.

– Итого? – Спросил я.

– Ещё около четырёх тысяч. Плюс люди, которые сами пристанут по дороге, если позволим.

– Пока не позволим. Добровольцев – только через старшин, с учётом и оружием. Нам не нужна толпа, даже если она кричит правильные слова.

– Уже распорядился, – кивнул Ефремов.

На мгновение я увидел всё это не на бумаге.

Степь.

Кони, идущие широким строем под ветром.

Разные лица. Разные языки. Разные молитвы, песни, привычки, одежда и оружие.

Казачьи пики рядом с саблями татарской конницы. Черкесские клинки. Башкирские луки. Русские пушки. Гвардейские барабаны. Сибирские охотники. Люди, которые ещё недавно могли встретиться лишь в споре, на торге или в стычке на дальнем тракте.

И одно войско.

Не одинаковое.

Единое.

– Хорошо, – тихо сказал я.

Голицын, ожидавший своей очереди, выпрямился.

– Эскадра почти готова. Идёт последнее слаживание. Курсовые орудия установлены, часть уже прошла пристрелку. На кораблях пополнены запасы пороха, ядер, воды и провианта. Моряки ворчат, как положено морякам перед выходом, но это значит, что всё идёт правильно. В мае выйдем в море, доставим Румянцева к месту службы и проведём учения.

– Немного поплаваете? – Спросила Аня.

Голицын улыбнулся.

– Если позволите, государыня, постараемся, чтобы враги подумали, будто мы не просто плаваем.

– Позволяю, – серьёзно кивнула она. – Только корабли потом верните.

– Постараемся вернуть и корабли, и врагам их дурное настроение.

В зале тихо рассмеялись. Смех был коротким, но нужным. Иногда людям необходимо напомнить, что они всё ещё живы, даже когда говорят о войсках, границах и возможной войне.

Я посмотрел на всех.

На карты.

На бумаги.

На людей, которые сидели за этим столом.

Старые фамилии. Молодые лица. Люди, привыкшие получать приказ и люди, которым предстояло научиться принимать решения самим. Те, кто помнил прежнюю Россию. Те, кто уже видел другую – ещё не существующую, но возможную.

И спросил – вроде бы у них, а на самом деле у самого себя:

– Начинаем?

Тишина длилась ровно один удар сердца.

– Начинаем, – ответили они.

Я улыбнулся и сказал:

– А у меня для Вас еще пара новостей. —

Тишина повисла в воздухе, я рассмеялся и продолжил:

– Не надо так пугаться, мы просто немного забыли. Мы с императрицей, очень любим хорошие корабли. да Ань? —

Она кивнула, уже понимая, что сейчас будет, а я продолжил:

– Наш доблестный императорский флот остался без гвардейского экипажа, как то неправильно это. не находите? —

Все нерешительно кивнули, а я продолжил:

– Есть предложение, даже просьба – выделите один корабль, получше, да побыстрее, по новому вооруженный, с хорошим экипажем, пушек на сорок четыре скажем, да чтобы он был достоин своего имени..—

Голицин нерешительно спросил:

– А какого? —

Уже понимая, сейчас что-то будет и я его не подвел:

– Святослав Храбрый. —

И тут же добавил:

–Ну, а потом , как построим новые большие корабли – дадим им заслуженные ими имена.—

На этот раз Морской глава промолчал, но я добавил, поясняя:

– Рюрик, Владимир, Ярослав, Петр, Иоан... мне кажется честь будет служить на таком корабле? И недопустим на нем разлад...—

Голицин кивнул и переспросил:

– У Вас есть конкретные планы, государь?—

И я озвучил свои планы:

***********************************************************************************************

Шутки в сторону, господа. не до шуток.

Меняем концепцию. Начинаем создавать ударную эскадру в составе:

...Линейные отряды, состоящие из линейного корабля, пары фрегатов и пакетбота.

...Крейсерский отряд, состоящий из тяжелого фрегата, пары корветов и пакетбота.

Итого в эскадре два линейных отряда и один крейсерский.

У каждого корабля свое преднозначение :

...линейный корабль на 66 орудий...линейный бой.

...фрегаты на 26 орудий, корабли поддержки линейного боя.

...тяжелый фрегат на 44 орудия – скорость, напор...крейсерство и разведка боем.

...корветы на 18 орудий, корабли поддержки ударного разведчика.

...пакетботы на 12 орудий – легкая подвижная разведка

Извините, но первый крейсер, я так его назову, можно, я заберу себе, перенесем на него имя Святослав, с того предыдущего, а старый поставим как музей...тому какие были корабли и какие они стали.

В целом, я жду от вас предложений, по реализации этой программы.

Нужно, чтобы хотя бы ограниченно, но первые корабли появились к компании 1763 года, а эскадра, была сформирована полностью к следующей компании, в 1764 году.

***********************************************************************************************

И я замолчал, тишина повисла в воздухе, но не надолго, Голицин встал и сказал четко:

– Будет исполнено, государь. —

Я кивнул и переспросил:

– Можете прокомментировать по возмодностям и срокам?—

И он ответил:

– Да, предварительно. —

И тут же озвучил:

********************************************************************************************

Святослав храбрый, с лучшим экипажем в составе эскадры Полянского будет Вас ждать в Кенигсберге в сентябре этого года.

Что по новым кораблям, у нас есть заложенные в высокой степени готовности корпуса всех нужных типов, по 1-2 корабля к компании 1763 года будет.

К 1764 будет полнокомплектная эскадра, но нужны деньги.

********************************************************************************************

Он замолчал, а я кивнул:

– Деньги будут. —

И тут же продолжил:

– Отчитайтесь по состоянию флота, пожалуйста.—

И услышал:

*******************************************************************************************

Корабль первого ранга, 100-пушечный ...1 , в строю.

Кораблей второго ранга, 74-84 орудия....7, в строю 4.

Кораблей третьего ранга, 60-66 орудий...16, в строю 10.

Кораблей четвертого ранга, 44-54 орудий...4, в строю 2, один Ваш.

Фрегатов, 32-40 орудий...12, в строю 7.

Корветов, 14-28 орудий...16, в строю 9.

*******************************************************************************************

И он замолчал, а я спросил:

– Спасибо, вы понимаете, почему я предложил назвать корабли такими именами? —

Молчание и я пояснил:

– Я думаю все понимают, что неудовлетворительно состояние линейного корабля Петр Великий, или Иван Грозный, будет расценено как неуважение к императорскому дому...—

И вдруг Голицин улыбнулся, а следом и остальные, и кто-то произнес облегченно:

– Давно пора...—

И я кивнул:

– Давно пора...—

И тут же продолжил:

– Еще одна тема, господа, ещё одна тема. —

Все замолчали и в воздухе прям витало:

**********************************************************************************************

Император вновь, что-то придумал.

**********************************************************************************************

И я не стал их разочаровывать:

**********************************************************************************************

Первое, господа – мы тут планируем земли присоединить, княжества провозгласить. а гарнизоны?

Думаю надо сформировать горнизонные полки для поддержания правопорядка:

Первый, на четыре полубатальона, и четыре сотни кавалерии с выдвижением из Киева по маршруту Луцк-Львов-Станислав, Подольск. По полубатальону и сотне кавалерии останутся на местах, гарнизонами. Командиры – майоры, В Луцке командование узла – полковник.

Второй, на пять полубатальонов и пять сотен кавалерии с выдвижением из Смоленска по маршруту Смоленск-Витебск-Полоцк-Минск-Пинск-Брест. Центр узла обороны Минск.

И третий, на четыре полубатальона с выдвижением из Пскова по маршруту Псков-Вильно-Ковно-Тельши-Гродно. Центр узла обороны Вильно.

Также формируем два главных центра обороны– Киев и Вильно, командование – генералы и по дивизии со врменем в резерве....

Прошу передать распоряжения и подготовить гарнизонные команды.

Порядок будет следующий, мы провозгашаем княжество, потом отдаем приказ курьером и полк выступает, полки длолжны быть готовы и находиться на границе.

Итого:

Марш из Киева, Смоленска И Пскова на Луцк, Минск и Вильно займут две недели и столько же на курьера, итого месяц.

Через месяц после подписания договора, гарнизоны должны начать пребывать.

**********************************************************************************************

И все снова кивнули, а я продолжил:

*********************************************************************************************

И второе господа, второе – нам нужны наместники в новых княжествах и даже Герцегствах, шестнадцать фамилий – я жду предложения.

Условия :

...Влиятельные рода, которые могут разговаривать с магнатами.

...Отсутствие связей в тех землях.

Они будут своего рода контроллерами и представлять императора на месте.

***********************************************************************************************

И я замолчал, а Юсупов спокойно сказал:

– Ваше величество, дайте пару дней и мы представим Вам список кандидатур. —

Я кивнул, разумно и полетели уже рабочие моменты...

Глава 15 Мы выступаем

Дивизия стояла на плацу в холодном мартовском воздухе.

Снег под ногами был серым, утоптанным тысячами сапог и копыт. В низинах он уже темнел от воды, а там, где утром подморозило, хрустел так громко, будто сама земля напоминала: зима ещё не ушла и дорога лёгкой не будет.

Над полками висел пар от дыхания людей и лошадей.

Красные, зелёные, тёмно-синие мундиры резали белизну утра. Знамёна почти не шевелились – ветер был слабый, колючий, северный. Барабаны молчали. Люди ждали.

Суворов встретил меня у строя.

Он был невысок, сух, подвижен, и казалось, что холод его вообще не касается. Ни меховой воротник, ни плащ не могли скрыть того, что он уже внутренне был в походе. Не здесь, на плацу. Не в Петербурге.

Где-то впереди, на дороге.

– Государь, – поклонился он. – Войска готовы.

– А вы?

– Я всегда готов. Это у меня недостаток.

– Да. Опасный для окружающих.

Он улыбнулся быстро, почти мальчишески.

Перед нами стояли силы, которые должны были идти на Киев.

Два батальона Преображенского полка.

Два батальона Семёновского.

Два – Измайловского.

Два – Астраханского.

Около двух тысяч гвардейцев, посаженных на коней для быстрого перехода. Не все из них любили седло. Некоторые предпочли бы твёрдую землю, ровный строй и привычную муштру. Но они ехали и учились, потому что новая армия не могла позволить себе быть медленной.

Тридцать две пушки конной артиллерии.

Лёгкие орудия, зарядные ящики, лошади, расчёты, мастера, запасные колёса. Всё вычищено, проверено, смазано. Демидовские люди ходили вокруг лафетов с таким выражением лица, словно пушки были их личными детьми, а всякий, кто косо посмотрит на ось или ремень, немедленно станет их врагом.

И моя отдельная бригада – полторы тысячи человек.

Не личная армия.

Не игрушка императора.

Будущее соединение России.

Новгородцы императора.

Дружины Шереметевых и Долгоруковых.

Татары и ногайцы Юсупова.

Казаки Ефремова.

Люди Демидова и Строганова – при пушках, кузницах, обозе и походных мастерских.

Черкесы Бек-Черкасского.

Архангельцы Иванова.

Немцы Крайцера.

Рижане Шнайдера.

Греки и татары Кумани.

Люди Багратиона и Бакиханова.

Корейцы, русские и сибиряки Кима.

Они стояли отдельными сотнями – в разной одежде, с разным оружием, с разными лицами. Где-то поблёскивали привычные армейские штыки. Где-то виднелись сабли восточной работы, длинные пики, луки, кинжалы, карабины. У кого-то мундир сидел безупречно, у кого-то поверх тёплого кафтана лежал простой кожаный ремень.

Но уже учились смотреть в одну сторону.

Суворов подошёл ближе.

– Хорошие люди.

– Сырые.

– Да, – согласился он. – Но живые. А живого человека научить можно. Мёртвого – уже поздно.

– Сколько на подготовку?

– На всё? Годы. На то, чтобы они не мешали друг другу и понимали команды? Месяцы. На то, чтобы пройти до Киева, не рассыпаться, не перегрызться из-за дурного слова и вернуться сильнее? Уже готовы.

Я посмотрел на молодёжь.

Борис Шереметев сиял так, будто его только что назначили командовать всей русской кавалерией. Он старался держаться спокойно, но выдавали глаза – слишком живые, слишком радостные. В них уже была дорога, опасность, победа и будущие рассказы, которыми он станет мучить всех за ужином.

Ефрем держался тише. Спокойнее. Но глаза у него были настоящие, степные – уже в дороге. Он смотрел не на строй, а на расстояние между людьми, на лошадей, на запасные ремни, на положение обозов. Человек, который знает: иногда всё решает не то, как ты дерёшься, а то, сумел ли ты напоить коня и привести людей туда, куда обещал.

Георгий Багратиони стоял прямо, гордо, чуть слишком гордо. Молодость ещё не научила его скрывать желание доказать всем вокруг, что имя предков – не единственное его оружие.

Малик наблюдал молча. Он редко говорил лишнее и всегда замечал больше, чем показывал.

Николай Черкасский едва не подпрыгивал от нетерпения.

Лев Демидов проверял упряжь и лафеты, спорил с артиллеристами, потом сам затягивал ремень, потому что не доверял никому в вопросах, касавшихся металла, дерева и колёс.

Петер Крайцер уже успел о чём-то сцепиться с артиллерийским унтером. Судя по жестам, спор шёл о том, как правильно укрепить колесо на одной из повозок. Унтер был уверен, что знает лучше. Крайцер был уверен, что лучше знает всё.

Иван Иванов просто смотрел на обоз.

Как человек, который первым понял: войну выигрывает не только сабля.

Её выигрывают овёс, сухари, тёплые сапоги, подковы, бинты, колёса, крепкие мосты, своевременные письма и человек, который вовремя заметил, что у третьей роты заканчивается соль.

Я выехал чуть вперёд.

– Господа, – сказал я.

Люди постепенно затихли. Где-то перестала переступать лошадь. Где-то кашлянул солдат и тут же осёкся. Даже ветер, казалось, стал тише.

– Мы едем не завоёвывать Россию. Она уже наша. Мы едем увидеть её. Услышать. Показать, что столица помнит о тех, кто живёт дальше Невы.

Я посмотрел на полки.

На гвардейцев.

На дружинников.

На тех, кто родился у моря, в лесах, у гор, на Волге, в степи, на южной границе и за Уралом.

– Дисциплина будет. Порядок будет. За грабёж – ответите. За насилие над мирными людьми – ответите вдвойне. Мы должны прийти в города так, чтобы люди не прятали детей и хлеб, а выходили к нам сами.

Несколько голов кивнули.

Суворов коротко кивнул тоже.

– Вот это правильно, – сказал он негромко, но услышали многие. – Солдат без порядка – разбойник. А разбойник стране не служит.

Я поднял взгляд на строй.

– Мы идём не за страхом. Мы идём за доверием. А его нельзя взять силой. Его можно только заслужить.

Тишина продержалась ещё мгновение.

Потом по рядам прокатилось:

– Служим России!

Не слишком громко вначале. Но крепко.

Я кивнул.

– Скоро рванём.

И где-то внутри меня уже поднялась знакомая волна.

Дорога.

Движение.

Начало.

Тридцать первого марта мы вышли из Петербурга.

Шесть тысяч человек в нескольких колоннах.

Две тысячи конных гвардейцев.

Почти две тысячи кавалерии императора.

Артиллерия.

Обозы.

Медики.

Кузнецы.

Поварские команды.

Запасные лошади.

Связные.

Карты.

Письма.

Знамёна.

Всё то, без чего армия превращается в толпу, а поход – в бедствие.

На рассвете город ещё спал не до конца. В окнах домов горели огни. На мостовых стояли редкие люди – кто по службе, кто из любопытства, кто просто не смог остаться дома. Петербург умел провожать молча. В нём всегда было что-то северное: сдержанное, настороженное, не слишком щедрое на чувства.

Но когда первые полки двинулись по улицам, когда загремели колёса, зазвенела конская сбруя и протянулись знамёна, люди начали креститься.

Кто-то крикнул:

– Счастливой дороги, государь!

Я поднял руку.

Рядом со мной ехала Аня.

Тёплое дорожное платье, мужской плащ поверх него, меховой воротник, сабля у седла и пистолеты, которыми она уже умела пользоваться лучше многих офицеров. Она не любила, когда ей напоминали об этом. Но и спорить не могла.

– Ты ведь понимаешь, что я не поеду в обозе? – Спросила она утром, ещё до построения.

– Понимаю.

– И не скажешь мне, что там безопаснее?

– Скажу.

Она посмотрела на меня.

– Дан.

– Но ты всё равно не послушаешь.

– Вот именно.

– Тогда зачем спрашивала?

– Чтобы ты не решил, будто я не предупредила.

Я вздохнул.

– Очень заботливо с твоей стороны.

– Я стараюсь.

За нами ехали Орловы.

Григорий, Алексей и Фёдор держались уверенно, даже слишком. Они чувствовали: пришёл их шанс. Новая армия, новый император, новые дороги к славе. Каждый из них по-своему ждал возможности показать, чего стоит.

Один из них пока ещё не знал всего, что ждёт его в Чернигове.

Я покосился на Аню.

Она поймала взгляд и едва заметно улыбнулась.

– Не сейчас, – шепнула она.

– Не сейчас.

Суворов ехал чуть в стороне и, кажется, мог бы выдержать марш без сна, еды и лошади. На нём был простой походный мундир, без лишнего блеска. Он постоянно смотрел по сторонам: на строй, на темп, на обоз, на людей у дороги.

– Александр Васильевич, вы вообще устаёте?

– Государь, устают те, кто идёт без дела.

– Тогда вам не повезло. Дела у нас много.

– Вот и хорошо.

Первые дни дорога была тяжёлой.

Петербургские земли встретили нас талой водой, холодным ветром и грязью, в которой колёса обозов вязли с достойным уважения упорством. Приходилось ставить людей к повозкам, менять лошадей, укреплять настилы у мостков, обходить особенно плохие участки.

Суворов не ругался. Почти.

Он просто смотрел на очередную увязшую телегу так, что возница сам начинал работать вдвое быстрее.

Деревни тянулись вдоль дороги – бедные, деревянные, ещё серые после зимы. Люди выходили к проходящим полкам и долго смотрели. Старики крестились. Дети бежали за конницей, пока их не отгоняли матери. Женщины выносили солдатам хлеб, яйца, иногда молоко.

Мы платили за всё.

Не обещали заплатить потом.

Не записывали в тетрадь до следующего приказа.

Платили сразу.

И я видел, как меняются лица людей, когда им протягивали не приказ, а монету.

Иногда крестьяне не верили. Стояли, смотрели на серебро, потом на солдат, потом снова на серебро.

– Берите, – говорил кто-нибудь из офицеров. – Государев приказ.

И они брали.

Не все улыбались.

Но многие начинали смотреть вслед армии иначе.

Я каждый раз видел одно и то же.

Люди смотрели не на мундиры.

На меня.

Молодой император в седле, без золотой кареты, без десятка церемоний, без стены камергеров и слуг, отделявших его от любой настоящей дороги.

Это значило больше, чем я хотел признавать.

Иногда Аня уезжала в обозы – к раненым, простуженным, к женщинам, ехавшим с частью молодых родов. Иногда возвращалась злая.

– У третьей роты сапоги плохие.

– Уже сказал Демидову.

– У обозных мальчишек нет тёплых рукавиц.

– Уже сказал Фросе.

– Один поручик решил, что может взять у крестьянина овёс без платы.

– Где он?

– Суворов с ним уже разговаривает.

Я помолчал.

– Тогда ему сочувствую.

– И правильно.

На следующий день поручик ехал в самом хвосте колонны, без права командовать людьми и с выражением лица человека, который внезапно понял: императорские слова о порядке не были красивой речью для плаца.

По вечерам армия растягивалась у деревень и постоялых дворов. Горели костры. Над котлами поднимался густой пар. Пахло мокрой шерстью, конским потом, дымом, кашей, кожей, железом и весенней землёй.

Солдаты пели.

Кто-то протяжно, тоскливо – о доме, матери, невесте, реке у родной деревни.

Казаки подхватывали свои песни.

Татары смеялись над тем, что гвардейцы не умеют нормально сидеть в седле.