Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

Глава 5. Турнир? Турнир

10 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Предложение устроить фехтовальный турнир родилось не из желания кого-то унизить.

Честно.

Ну… почти.

Я просто видел перед собой семерых парней. Будущих офицеров, политиков, инженеров, администраторов, дипломатов, командиров. Каждый из них был по-своему интересен. Каждый имел характер. Каждый носил на плечах вес рода – пока ещё не до конца понимая, что однажды этот вес станет настоящим.

Мне хотелось увидеть их в деле.

Не за столом.

Не в гостиной.

Когда человек стоит напротив другого со шпагой в руке, многое становится яснее.

Кто боится.

Кто злится.

Кто думает.

Кто лезет напролом.

Кто умеет ждать.

– Господа, – сказал я, когда разговор снова зашёл о фехтовании. – А не устроить ли нам небольшой турнир?

– Сейчас? – оживился Борис.

– Сейчас.

– На шпагах?

– На учебных. До первого чистого касания. Без глупостей.

– Скучно, – заметил Николай Черкасский.

– Без глупостей – это правило для всех. Особенно для тебя.

Он усмехнулся.

– Откуда ты знаешь, что особенно для меня?

– Догадываюсь.

– Турнир! – уже громко объявил Борис. – Вот это я понимаю, вечер!

– Борис, – попыталась остановить его Мария.

Но было поздно.

Молодёжь загудела, слуги побежали за оружием, а через несколько минут в дверях показались старшие.

Первым появился Шереметев.

– Что здесь происходит?

– Мы решили немного размяться, – невинно ответил я.

Пётр Борисович перевёл взгляд на шпаги, потом на сияющего Бориса, потом на меня.

– Вы решили устроить турнир в моём доме?

– В вашем прекрасном доме есть отличный зал.

– Это не ответ.

– Значит, да.

Варвара Алексеевна рассмеялась.

– Оставь их, Пётр. По крайней мере, никто не будет скучать.

– Пока не пробьют дорогую вазу.

– Тогда заставим виновного купить новую.

– А если виновным будет Борис?

– Тогда заставим его жениться на вазе.

– Матушка!

– Молчи и бери шпагу.

В большой тренировочный зал перебрались быстро.

Там на стенах висело оружие, у окон стояли скамьи, на полу лежал плотный ковёр. Шереметевы явно не забывали, что дворянский дом – это не только танцы и карточные столы.

Жребий решили тянуть честно.

Восемь участников: я, Михаил Долгоруков, Борис Шереметев, Николай Юсупов, Николай Черкасский, Лев Демидов, Александр Строганов и Ефрем Ефремов.

Девушки заняли места вдоль стены. Старшие устроились в креслах, причём Демидов почти сразу достал кошель.

– Ставлю на Льва, – объявил он. – Пять золотых.

– Ставки? – спросила Матрёна Антиповна.

– А что такого? Я в сына верю.

– Ты веришь в его плечи.

– Хорошие плечи тоже дар Божий.

– Я ставлю на Михаила, – спокойно сказал Долгоруков.

– На собственного сына – не считается, – заметил Юсупов.

– Почему?

– Потому что это не ставка, а семейная декларация.

– Тогда я ставлю на Николая, – ответил Юсупов. – Он хотя бы умеет думать прежде удара.

– Иногда, – заметил Николай.

– Не порть мне выигрыш, сын.

– Я поставлю на Ефрема, – сказал Степан Данилович. – Он не любит проигрывать.

– А кто любит? – спросил Демидов.

– Тот, кто никогда не дрался.

Шереметев посмотрел на меня.

– А на кого поставить вам, Даниил Петрович?

– На хороший вечер.

– Уходите от ответа.

– Учу дипломатии.

Юсупов тихо рассмеялся.

Первой парой жребий свёл Бориса и Александра Строганова.

Борис налетел сразу, быстро, красиво, горячо. Александр держался спокойно, отбивал удары экономно, не суетился. Но в какой-то момент Борис рискнул, сделал ложный выпад, заставил Строганова раскрыться – и первым коснулся его груди.

– Есть! – воскликнул он.

– Поздравляю, – ровно сказал Александр.

– Ты не расстроился?

– Расстроился. Но это не меняет результата.

Борис несколько секунд смотрел на него, потом уважительно кивнул.

Вторая пара – Михаил Долгоруков и Ефрем Ефремов.

Ефрем двигался свободно, легко, словно не в зале стоял, а мчался по степи. Михаил – точнее. Он не пытался угнаться за скоростью соперника, просто ждал. Ефрем дважды почти достал его, на третий раз пошёл слишком широко – и Михаил коснулся его плеча.

– Чисто, – признал Ефрем. – Умеешь ждать.

– Иногда это полезнее, чем бежать вперёд.

– Не всегда.

– Не всегда.

Третья пара – Николай Юсупов и Лев Демидов.

Лев был сильнее, тяжелее, его удары заставляли шпагу звенеть. Николай не пытался отвечать силой. Он уходил, заставлял Льва тянуться, раздражаться. Несколько секунд казалось, что Юсупов выиграет на хитрости, но Лев вдруг перестал гнаться, выдержал паузу и сделал короткий, точный выпад.

– Хорошо, – сказал Николай, отступая. – Я слишком увлёкся собственной красотой.

– Ты много говоришь, – ответил Лев.

– А ты мало.

– Зато по делу.

Четвёртая пара – я и Николай Черкасский.

Он вышел напротив меня с улыбкой.

– Ну что, Латин? Посмотрим, сколько в твоём «немного».

– Главное – не обижайся.

– Я не обижаюсь.

– Это хорошо. Потому что я не люблю, когда после учебного боя приходится искать врача.

– Очень смешно.

– Я старался.

Он начал резко.

Быстрый выпад в грудь, сразу перевод вниз, удар по клинку. Хорошо. Очень хорошо для его лет. Но слишком много желания закончить всё сейчас.

Я отступил на полшага, ещё на шаг.

Он решил, что теснит меня.

Плохая мысль.

Николай пошёл вперёд, сделал обманный выпад, попытался сбить мою шпагу в сторону. Я позволил. На мгновение. Потом скользнул клинком по его гарде, развернул кисть и коснулся кончиком шпаги его груди.

Тишина.

Потом Черкасский выдохнул.

– Быстро.

– Да.

– Ты меня пустил вперёд.

– Да.

– И ждал именно этого.

– Да.

Он посмотрел на меня. Потом улыбнулся.

– Ладно. Теперь я хочу ещё.

– Это хороший знак.

– Это плохой знак для тебя.

– Возможно.

Четвертьфиналы закончились.

В полуфинал вышли Борис, Михаил, Лев и я.

Первый полуфинал – Борис против Михаила.

Борис рвался вперёд, Михаил держал дистанцию. Но Шереметев сегодня был в ударе. Он рисковал, ошибался, тут же исправлялся, смеялся, когда едва не пропускал касание. И в итоге сумел выбить шпагу Михаила из линии, коснулся его рукава.

– Наконец-то! – радостно заявил Борис. – А то ты всё время смотришь так, будто уже написал приказ о моём поражении.

– Я просто думал, что ты устанешь.

– Никогда.

– Это видно.

Второй полуфинал – я и Лев Демидов.

Вот тут стало тяжелее.

Лев не был самым быстрым. Но он был силён, собран и не тратил движений впустую. Каждый его удар чувствовался в руке. Каждый раз, когда наши шпаги встречались, я понимал: если он поймает мой ритм, придётся очень неприятно.

– Не торопись, – тихо сказал я себе.

Лев пошёл медленно.

Потом внезапно ускорился.

Удар сверху. Перевод. Попытка прижать мою шпагу к полу. Я ушёл в сторону, сделал короткий выпад – он отбил. Ещё раз. Он не поддался.

Хорошо.

Очень хорошо.

Я почувствовал, как просыпается привычное удовольствие от боя. Не злое. Не кровавое. Чистое. Когда есть движение, расчёт, дыхание, расстояние. Когда мир на несколько секунд сужается до клинка, ладони и взгляда противника.

Лев сделал сильный нажим.

Я уступил.

Он шагнул.

И в этот момент я ушёл влево, развернулся и коснулся его плеча.

– Есть, – сказал судивший нас Шереметев.

Лев опустил шпагу, тяжело дыша.

– Ты специально дал мне подумать, что я тебя продавил?

– Немного.

Он посмотрел на меня.

– Ненавижу это слово.

– Многие сегодня так говорят.

– Хороший бой, – сказал Лев.

– Хороший.

Финал.

Я и Борис.

Он уже был разгорячён, счастлив, чуть уставший, но глаза горели. Вокруг него словно всегда было больше воздуха, больше движения, больше жизни.

– Ну что, Даниил, – сказал он. – Теперь без этих твоих ловушек.

– Постараюсь.

– Не надо стараться. Дерись честно.

– Я всегда честно.

– Это я сейчас проверю.

Он атаковал так, как и должен был атаковать Борис Шереметев.

Смело.

Красиво.

Без тормозов.

Первую его серию я отбил с трудом. Вторую – тоже. Он был быстрее, чем казался. И опаснее. В какой-то момент его кончик шпаги мелькнул прямо у моего плеча – я успел уйти буквально на толщину ткани.

– Хорош! – выдохнул я.

– Спасибо!

– Это не похвала!

– А мне всё равно приятно!

Он снова пошёл вперёд.

Я видел, как старшие подались вперёд. Видел, как Мария сжала руки. Видел, как Аня смотрит спокойно, но очень внимательно.

– Не играй, Дан, – будто услышал я её голос.

И перестал.

Борис сделал выпад.

Я ушёл с линии, поймал его шпагу, шагнул внутрь дистанции и коснулся кончиком клинка его груди.

Тишина.

Потом Шереметев громко сказал:

– Победа Даниила Алексеевича.

Борис стоял несколько секунд неподвижно. Потом выдохнул, снял перчатку и протянул мне руку.

– Ладно, – сказал он. – Ты действительно умеешь.

– Спасибо.

– Но в следующий раз я тебя сделаю.

– Буду ждать.

– Не слишком радуйся.

– Даже не думаю.

Он засмеялся.

Старшие заговорили разом. Демидов с досадой отдал кому-то золотые. Юсупов заметил, что победитель, кажется, не случайно избегал ставок. Ефремов одобрительно кивнул. Долгоруков смотрел на меня так, будто мысленно уже записывал что-то в невидимый журнал.

А потом я повернулся к Ане.

– Кстати, – сказал я громко. – Вы ведь знаете, что моя жена фехтует?

Несколько голов повернулись.

Аня подняла бровь.

– Дан.

– Что?

– Ты опять что-то придумал.

– Конечно. Давай суперфинал.

Борис аж подпрыгнул.

– Да!

– Нет, – спокойно сказала Аня.

– Почему? – разочарованно спросил он.

– Потому что я не хочу, чтобы Дан потом неделю ходил с важным видом и рассказывал всем, что победил жену.

– Я не буду.

Аня посмотрела на меня.

– Будешь.

– Немного.

– Вот именно.

Все засмеялись.

Она подошла к стойке с оружием, выбрала шпагу, проверила баланс. Потом повернулась ко мне.

И я увидел в её глазах тот самый огонёк.

Куба.

Пираты.

Станция.

Тренировки.

Бесконечные коридоры, где она сначала злилась, что я слишком сильный, потом заставляла меня объяснять каждую ошибку, а потом начала доставать меня в самых неожиданных моментах.

– До первого касания? – спросила она.

– До первого.

– Без твоих фокусов.

– Я вообще-то честный человек.

– Дан.

– Ладно. Без фокусов.

Мы вышли в центр зала.

И вдруг всё стало тихо.

Потому что это был уже не просто турнир.

Не мужчина против женщины.

Не муж против жены.

Это была история двух людей, которые прошли вместе слишком много, чтобы бояться взглянуть друг другу в глаза даже со шпагами в руках.

Аня начала первой.

Быстро.

Низкий выпад, перевод вверх, шаг в сторону. Я отбил. Она не отступила, продолжила, заставляя меня двигаться. И ведь знала мои привычки. Знала, как я люблю ловить на ложном открытии. Знала, как я переношу вес. Знала, когда я слишком уверен в себе.

Она едва не достала меня в плечо.

– Ого, – сказал Борис где-то сбоку.

– Тише, – шикнула Мария.

Аня улыбнулась.

– Не отвлекайся.

– Даже не думал.

Я ответил серией быстрых движений. Она отбила два удара, от третьего ушла. Умница. Моя рыжая умница.

Но я видел, что она чуть быстрее дышит.

Не потому, что слаба.

Просто я был тяжелее, сильнее, опытнее. И она это знала.

Я сделал выпад.

Она ушла.

Я повторил.

Она снова ушла, но теперь уже сама пошла в контратаку.

И вот тут я едва не пропустил.

Её шпага прошла рядом с моей шеей.

В зале ахнули.

Я успел поймать её клинок, развернул кисть, шагнул ближе – и остановил кончик своей шпаги у её груди.

Аня замерла.

Я тоже.

Между нами было меньше ладони.

Она смотрела мне в глаза. Щёки слегка порозовели. На губах играла улыбка.

– Победа? – тихо спросила она.

– Формально.

– Формально?

Я опустил шпагу.

– На самом деле я просто спасся.

Она рассмеялась.

И все вокруг вдруг зааплодировали.

Не как после большого спектакля.

И не как после дворцового развлечения.

Просто потому, что вечер удался.

Потому что молодость оказалась сильнее тяжёлых разговоров взрослых.

Потому что в зале было много будущего.

Когда шум немного стих, я снял перчатку и повернулся к старшим.

Они всё ещё сидели вдоль стены. Семеро глав семей. Семеро людей, которые уже поняли, что этот вечер не был только ужином.

Я видел это по их лицам.

Шереметев – заинтересован.

Долгоруков – насторожен и внимателен.

Юсупов – почти весел, но слишком уж спокойно смотрит.

Черкасский – готов слушать, если речь будет о деле.

Демидов – явно доволен, что молодёжь не оказалась пустой.

Строганов – уже считает возможные последствия.

Ефремов – ждёт честных слов.

Ну что ж.

Будут честные.

– Пётр Борисович, – сказал я. – Господа. Простите, если позволю себе некоторую дерзость.

– После турнира в моём доме? – хмыкнул Шереметев. – Продолжайте.

– Я смотрю на ваших детей и думаю, что им повезло. Они умны, сильны, хорошо воспитаны. Каждый уже умеет что-то своё. Но этого мало.

Молодые затихли.

Я продолжил:

– Страна стоит на пороге тяжёлого времени. Война ещё не закончена. Престол может качнуться. Двор будет грызться. Армия устала. Денег мало. Дорог почти нет. На юге Турция, на западе Пруссия и Польша, на востоке огромные пространства, где Россия пока присутствует только на бумаге и в редких крепостях.

Я говорил спокойно. Без громкого пафоса.

Пафос – плохая замена делу.

– Нам нужны люди, которые умеют больше, чем красиво держаться в гостиной. Нужны те, кто понимает историю, законы, военное дело, хозяйство, языки, медицину, корабли, заводы, карты. Мужчины и женщины. Вместе.

На слове «женщины» несколько старших дам чуть выпрямились.

А девушки посмотрели на меня уже совсем иначе.

– Я предлагаю начать занятия, – сказал я. – Не как в школе. И не как скучную обязанность. А как подготовку. Фехтование. Верховая езда. Тактика. История. География. Языки. Медицина. Управление хозяйством. Немного наук. Немного механики. Всё, что может однажды пригодиться.

– Всем вместе? – спросила Евдокия.

– Всем.

– И девушкам тоже? – уточнила Алина.

– Особенно девушкам.

Аня улыбнулась так, что я понял: вечером мне обеспечена награда.

Или наказание.

Возможно, оба варианта сразу.

Прокофий Демидов первым ударил ладонью по подлокотнику кресла.

– Вот это правильно! – заявил он. – Наконец-то не танцы одни да французские ужимки. Лев, слышишь? Будешь объяснять, как железо делается. И не вздумай мяться.

– Я не мну́сь, – спокойно сказал Лев.

– Вот и хорошо.

– Заводы – дело серьёзное, – заметила Матрёна Антиповна. – Но девочек можно учить и учёту. Запасам. Лазаретам. Управлению людьми.

– Можно, – кивнул я. – Нужно.

– Я дам учителей истории и права, – произнёс Долгоруков.

Михаил посмотрел на отца быстро, почти удивлённо.

Тот заметил.

– Что? – спросил Василий Михайлович.

– Ничего, отец.

– Тогда не смотри так, будто я только что разрешил тебе взять штурмом Сенат.

– Я не…

– Пока не разрешил.

Юсупов усмехнулся.

– Я могу найти хороших преподавателей языков. Французский, немецкий, турецкий. Возможно, персидский, если молодые люди проявят терпение.

Я едва не усмехнулся собственной мысли.

До Ивановых, Бакихановых, Кимов, Шнайдеров, Крайцеров, Кумани и Багратиони ещё нужно было дойти. Они были там – на юге, на севере, на дальних берегах. Будущие круги будущей Империи.

Но начинать надо было здесь.

С семерых.

– Фехтование и верховую езду я возьму на себя, – сказал Черкасский.

– А я добавлю казачью науку, – произнёс Ефремов. – Как в поле жить, как людей вести, как не теряться, когда приказа нет, а делать надо.

– Это полезнее многих книжек, – заметил Шереметев.

– Книжки тоже нужны, – спокойно сказал Строганов. – Без них человек умеет побеждать в одном бою и проигрывает десять лет спустя.

Он посмотрел на молодёжь.

– Я могу заниматься картами, дорогами, устройством губерний, торговыми путями. Объяснить, почему одна пристань иногда важнее красивого дворца, а хороший мост – ценнее десятка речей.

– А я дам доступ к мастерским, – добавил Демидов. – Не просто картинки смотреть. Пусть сами попробуют. Поймут, как сталь куется, почему пушка лопается, откуда берётся цена ружья и зачем армии нужны не только герои, но и сапоги.

– Вот это правильно, – поддержал Ефремов. – Герой без сапог далеко не уйдёт.

– Особенно зимой, – сказал Борис.

– Особенно зимой, – подтвердил его отец.

Анастасия Долгорукова перевела взгляд на меня.

– Вы понимаете, Даниил Петрович, что, предлагая это, вы создаёте не просто кружок для молодых людей?

– Понимаю.

– А что создаёте?

Я посмотрел на Аню.

Она стояла рядом. Маленькая, рыжая, упрямая. Моя жена. Моя любовь. Мой якорь во всех мирах, где я успевал найти её.

Потом я посмотрел на юношей и девушек.

Таких разных.

Будущих воинов, врачей, дипломатов, строителей, управленцев.

– Круг людей, которые однажды смогут отвечать за страну, – сказал я.

В тишине звенело что-то большее, чем слова.

Шереметев медленно поднялся.

– Хорошо, – произнёс он.

И это «хорошо» прозвучало почти как приказ.

– Начинайте.

Позже, когда гости уже разъезжались, молодёжь ещё долго не расходилась.

Борис требовал реванша.

Николай Черкасский доказывал, что в следующий раз не даст мне пространства для манёвра.

Лев спрашивал, действительно ли я понимаю что-то в кораблях.

Александр хотел узнать, какие именно карты я считаю полезными.

Михаил молчал больше остальных, но я видел: он уже строит в голове схему занятий, расписание, порядок.

Евдокия тихо говорила с Аней.

Мария и Алина обсуждали лошадей, но быстро перешли на тему раненых и полевых лазаретов.

Анна Демидова спрашивала, какие припасы нужны в долгой дороге.

Варвара Строганова попросила показать ей карту северных морей.

Елизавета Юсупова говорила о музыке так, будто музыка тоже может быть частью большой работы.

Елизавета Черкасская слушала всех и почти не вмешивалась – но я заметил, что рядом с ней почему-то не вспыхнул ни один спор.

Хорошая способность.

Очень хорошая.

– Они тебе нравятся? – тихо спросила Аня.

– Да.

– Даже Борис?

– Особенно Борис. Такие люди иногда создают беду. Но без них никто не идёт в атаку, когда страшно.

– А Михаил?

– Будет строить планы.

– Николай Юсупов?

– Договариваться.

– Черкасский?

– Лезть туда, куда нормальные люди не полезут.

– Лев?

– Спасать всех, когда у остальных закончатся пушки, мосты и еда.

– Строганов?

– Делать так, чтобы через десять лет у нас были пушки, мосты и еда.

– Ефрем?

– Напоминать всем, что люди – не цифры в бумагах.

Аня задумалась.

– А девушки?

Я посмотрел на них.

– Девушки будут держать всё то, без чего мужчины очень быстро превращают любую победу в красивую катастрофу.

Она тихо засмеялась.

– Хорошо сказал.

– Я иногда умею.

– Немного?

– Очень немного.

Она ткнула меня пальцем в бок.

– Неисправим.

– Ты же знала, за кого выходила.

– Конечно знала.

И в её голосе было столько тепла, что я на секунду забыл про двор, заговоры, престол, Елизавету, Петра Фёдоровича и всю огромную, тяжёлую историю, которую нам предстояло сдвинуть.

Домой мы ехали поздно.

Петербург за окнами кареты был тёмным и мокрым. Фонари дрожали в лужах, редкие прохожие кутались в плащи, на мостовой глухо стучали копыта.

Аня сидела рядом, положив голову мне на плечо.

Мы молчали.

Не потому, что говорить было не о чем.

Наоборот.

Слишком много было сказано за один вечер.

Слишком много началось.

Когда карета остановилась у нашего дома, я первым вышел, подал ей руку. Она посмотрела на меня снизу вверх и вдруг не отпустила ладонь.

– Дан.

– Что?

– Ты сегодня был счастлив.

Я подумал.

– Да.

– Когда дрался?

– И тогда.

– Когда говорил со старшими?

– И тогда.

– Когда смотрел на молодых?

– Особенно тогда.

Она кивнула.

– Я тоже.

Мы поднялись в комнаты почти бесшумно. Слуги уже разошлись, свечи в спальне горели мягко, за окнами шуршал ночной дождь.

Аня сняла перчатки, положила их на стол. Потом повернулась ко мне.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Слишком много лет.

Слишком много миров.

Слишком много раз судьба пыталась разорвать нас, разбросать, отнять, заставить потерять друг друга.

И каждый раз мы находили путь.

– Соскучился? – тихо спросила она.

Я кивнул.

– Очень.

Она улыбнулась. Не весело. Нежно.

– Я тоже.

Потом подошла ближе.

– Давай, пока есть время.

Я обнял её, прижал к себе, вдохнул запах её волос.

– У нас всегда будет время, – прошептал я.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она подняла лицо.

И дальше слова стали уже не нужны.

За окнами шумел Петербург. Жил своей тревожной, большой, опасной жизнью. Где-то решались судьбы армий. Где-то писались письма. Где-то люди уже готовили заговоры, ещё не зная, что история начала уходить у них из рук.

А здесь, в тёплой комнате, рядом с моей рыжей мечтой, я впервые за долгое время позволил себе не быть ни демиургом, ни аватаром, ни будущим строителем Империи.

Просто быть Данилом.

Мужем.

Человеком, который наконец-то был дома.

Глава 6. Учиться, учиться и еще раз учиться

17 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Сентябрь в Петербурге умел обманывать.

С утра над Невой стояло такое чистое, светлое небо, что казалось – лето просто задержалось на несколько дней из уважения к столице. Но к полудню с залива уже тянуло холодом, вода становилась тяжёлой, серой, а ветер ходил по улицам, как незваный ревизор: заглядывал под воротники, швырял в лицо листья и проверял, кто тут слишком легко одет.

Во дворе Шереметевского дома с самого утра было шумно.

Лошади фыркали у коновязи. Двое конюших спорили из-за седла. В дальней части сада слуги растянули пеньковые канаты, поставили чучела, мишени и несколько деревянных щитов. В бывшем танцевальном зале убрали часть мебели, застелили пол плотной тканью, принесли учебные клинки, палки, мешки с песком и даже странные широкие скамьи, на которых можно было учиться перелезать через препятствия.

А в библиотеке уже сидели учителя.

Я остановился на верхней ступени крыльца, посмотрел на всё это великолепие и невольно усмехнулся.

– Ну вот. – Тихо сказал я. – Кажется, я сам себе придумал каторгу.

Рядом фыркнула Аня.

Она была в простом тёмно-зелёном платье, без лишних кружев, с собранными в косу рыжими волосами. И смотрела на двор с таким видом, словно не на занятия собиралась, а на штурм крепости.

– Ты придумал не каторгу, Дан. Ты придумал взрослую жизнь. А она, как известно, всегда начинается с того, что тебя поднимают раньше, чем хочется.

– Вот за что я тебя ценю, Аня, так это за доброту.

– Не за что. Я стараюсь.

Она улыбнулась. Быстро, ярко. Потом посерьёзнела.

– Ты уверен, что нам надо так торопиться?

Я посмотрел на двор, на молодых людей, уже собиравшихся у бокового входа. Михаил Долгоруков шёл с книгой под мышкой, будто даже на занятия верховой ездой надеялся явиться с документами. Борис Шереметев почти бежал, на ходу застёгивая кафтан и что-то доказывая Ефрему Ефремову. Тот слушал с ленивой усмешкой, но по лицу было видно: спор ему нравится.

Лев Демидов нёс под рукой не только тетрадь, но и маленький деревянный ящик с какими-то латунными деталями. Александр Строганов шёл рядом, глядя на него с тем спокойным выражением, с каким люди обычно смотрят на стихийное бедствие, заранее прикидывая стоимость восстановления.

Николай Юсупов был безупречно одет и, кажется, уже успел выпить кофе. Николай Бекович-Черкасский явился с таким лицом, будто весь дом Шереметевых лично задолжал ему хорошую драку.

Девушки собирались отдельной группой, но только первые минуты. Евдокия Долгорукова о чём-то тихо говорила с Елизаветой Юсуповой. Мария Шереметева смеялась над тем, как Алина Ефремова пыталась спрятать под платьем тонкий тренировочный нож. Анна Демидова уже проверяла, всё ли приготовлено для занятий. Варвара Строганова, самая младшая, держала в руках карту Европы и смотрела на неё так, словно пыталась запомнить все реки разом.

– Нам надо не торопиться. – Ответил я наконец. – Нам надо успеть.

Аня кивнула.

Она понимала.

Понимала уже не хуже меня: времени у нас не так много, как казалось взрослым.

Елизавета Петровна болела. Двор жил слухами. Великий князь Пётр Фёдорович ждал престола, не особенно скрывая своего нетерпения. Гвардия улыбалась, кланялась, пила, играла в карты и одновременно считала, кто кому обязан, кто кого ненавидит и кто в какую ночь может оказаться сильнее.

А где-то в этой паутине уже шевелился тот, кто однажды отравил Алексея Петровича.

Потом Петра Алексеевича младшего и его жену.

И теперь, похоже, добирался до следующего наследника.

До меня.

– Ладно. – Сказал я. – Пора учиться. Нам тут страну строить, а мы до сих пор иногда спорим, кто первый добежит до конюшни.

– Это Борис спорит, – заметила Аня. – Остальные просто иногда позволяют ему думать, что он победил.

– Вот. Значит, уже есть политический талант.

Мы вошли в дом.

Первые недели превратились в плотный, почти безжалостный поток занятий.

Утром – история, география и право.

После короткого завтрака – математика, физика, химия, основы механики и устройство простейших машин. После обеда – управление людьми, армейское дело, обозы, снабжение, карты, приказы, построения. Потом – верховая езда, клинки, пистолеты, штуцеры, ножевой бой. А вечером, когда руки дрожали от усталости, а голова уже не хотела принимать ни одного нового слова, нас ждали языки.

Французский.

Немецкий.

Английский.

Турецкий.

И ещё экономика – страшное слово, от которого Борис Шереметев каждый раз изображал мученика.

– Вот скажи мне, Дан, – спросил он однажды, сидя за столом и глядя на лист с расчётами так, будто там был приговор. – Зачем человеку знать, сколько стоит перевозка пороха из Тулы в Ригу?

– Чтобы порох приехал раньше войны, а не после неё.

– Нельзя ли просто приказать?

– Можно. Но тогда окажется, что лошади ушли в другой обоз, телеги сгнили, мост смыло, у подрядчика три кузена в Сенате, а начальник склада утверждает, что пороха не было вовсе, потому что он его не видел.

Борис задумался.

– Подло устроен мир.

– Зато интересно.

– Ты страшный человек, Дан Петрович Латин.

Я посмотрел на него.

– Я? Я вообще-то добрый.

– Нет. Добрые люди не заставляют друзей считать бочки с овсом.

– А как же будущие кавалерийские победы?

– Победы должны быть красивыми. С саблей, с конём, с трубой.

– И с овсом.

Борис вздохнул.

– Ненавижу тебя.

– Врёшь.

– Конечно вру. Но овёс всё равно ненавижу.

Надо отдать ему должное: к концу первой недели он уже без ошибки считал потребность эскадрона в фураже, порохе, воде и подковах на десятидневный переход.

И был при этом ужасно горд собой.

Михаил Долгоруков оказался тем человеком, которому достаточно один раз показать общую схему, чтобы он тут же начал искать в ней слабые места.

На занятии по праву преподаватель, сухой и тщательный бывший чиновник Сената, объяснял нам порядок наследования, полномочия губернских властей и границы прав дворянского рода.

Михаил слушал, не перебивая. Потом поднял голову.

– Позвольте спросить. Если указ правильный по форме, но его исполнение разоряет целую губернию, кто несёт ответственность?

Учитель нахмурился.

– Вопрос сложный.

– Нет, сударь. Он не сложный. Он просто неудобный.

В комнате стало тихо.

Михаил не улыбался. Он вообще редко улыбался, когда думал о серьёзном.

– Если решения принимает столица, а страдают люди на местах, значит, власть должна слышать не только тех, кто пишет доклады. Она должна видеть результат.

Я посмотрел на него и подумал:

– Вот тебе и будущий сенатор. Не человек, а ходячая проверка на прочность.

Николай Юсупов в это время изучал французские и немецкие письма с такой лёгкостью, будто языки сами просились к нему в руки. А когда преподаватель предложил перевести фразу из дипломатической ноты, Николай сначала перевёл её дословно, потом – по смыслу, а после добавил:

– Но это письмо вовсе не о торговле.

– Отчего же? – спросил учитель.

– Потому что автор слишком долго говорит о дружбе. Обычно так пишут перед тем, как попросить что-то очень неприятное.

Учитель посмотрел на него внимательно.

– Верно.

Николай чуть наклонил голову.

– Благодарю. Я вырос в семье, где за красивыми словами принято проверять второй лист письма.

Николай Бекович-Черкасский терпеть не мог сидеть за столом больше часа.

Он мог выучить карту Кавказа, расположение крепостей, названия горных проходов, состав гарнизонов – и всё это почти без ошибки. Но стоило перейти к длинному разговору о ведомостях, как его глаза темнели.

– Николай Александрович, – говорил наставник по военному делу, – вы должны понимать, что лёгкая конница без дисциплины превращается в толпу.

– А без скорости она превращается в мишень. – Немедленно отвечал Черкасский.

– Скорость не отменяет приказа.

– Приказ не должен отменять разум.

И ведь не поспоришь.

Лев Демидов сначала казался самым молчаливым из нас. Высокий, сильный, светловолосый, с тяжёлыми ладонями человека, который, несмотря на дворянское происхождение, не боится настоящей работы. Но стоило на занятии появиться чертежу, пушечному лафету, схеме моста или расчёту веса груза, как он менялся.

Однажды учитель физики показывал нам простую модель блока и рычага.

– С помощью этого устройства, – сказал он, – один человек может поднять груз, который без него не сдвинут и пятеро.

Лев посмотрел на механизм, потом на нас.

– Значит, главное не сила.

– А что же? – спросил учитель.

– Понять, куда приложить силу.

И вот тут я уже не удержался.

– Лев, ты сейчас сказал не про блок.

Он посмотрел на меня спокойно.

– Нет, Дан. Я как раз про блок.

Александр Строганов не спорил почти никогда. Он записывал. Слушал. Спрашивал ровно столько, сколько требовалось. И к вечеру у него уже была таблица: сколько времени заняло каждое занятие, где мы теряли силы, какие упражнения повторялись, кто лучше воспринимал материал утром, а кто после обеда.

– Ты что, нас изучаешь? – спросил его Ефрем.

– Конечно.

– Как лошадей?

– Нет. Лошади проще.

Ефрем расхохотался так громко, что Варвара Строганова, сидевшая неподалёку с картами, даже подняла голову.

Сам Ефрем был будто создан для движения.

На лошади он оживал. В седле становился легче, точнее, спокойнее. На плацу, где другим требовалось думать о посадке, поводе, повороте корпуса, он просто ехал – и конь слушался его так, словно они заранее договорились обо всём важном.

– Конь не любит, когда ты боишься, – сказал он мне однажды.

– Люди тоже не любят.

– Люди хуже. Конь хотя бы не врёт.

– Вот поэтому тебе на Дону хорошо.

Ефрем глянул на меня из-под тёмных бровей.

– Мне везде хорошо, где человек отвечает за слово.

Девушки не отставали.

Поначалу взрослые смотрели на их занятия с осторожностью. Особенно на клинки, верховую езду и стрельбу. Но Аня Шереметева держалась так, будто вопрос уже решён.

– Если на дом нападут, – сказала она отцу, – вы предпочитаете, чтобы мы сидели в углу и ждали, пока нас спасут?

Пётр Борисович Шереметев посмотрел на дочь долго.

– Я предпочитаю, чтобы на дом никто не нападал.

– Это хорошее желание. Но оно не отменяет ножа.

Варвара Алексеевна тогда прикрыла улыбку веером.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

– Учитесь. Но с головой.

– С головой – это к Дану, – сказала Аня. – А с ножом – ко мне.

Я стоял рядом и делал вид, что меня это не касается.

Евдокия Долгорукова на занятиях почти не повышала голоса, но запоминала всё. Она видела, кто устал, кто злится, кто старается казаться лучше, чем есть. И иногда одним тихим замечанием ставила человека на место точнее, чем строгий наставник.