Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Глава 10. Утро после мятежа

26 декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Зимний дворец

Утро пришло в Зимний дворец не светом, а холодом.

С Невы тянуло сырой белой мглой; она липла к окнам, лежала на карнизах, забивалась в щели старых рам. В коридорах пахло воском, мокрой шерстью, оружейным маслом и лекарствами. У каждой лестницы стояли караулы. Не парадные, не нарядные – усталые, злые после бессонной ночи, с красными глазами и пальцами, задубевшими на ружейных ложах.

За несколькими запертыми дверями сидели арестованные.

Где-то дальше, в нижнем крыле, тихо стонал раненый.

А за стенами дворца Петербург просыпался и уже шептался. Говорили разное. Что императрица умерла. Что во дворце была стрельба. Что наследник то ли убит, то ли бежал, то ли сам приказал стрелять по гвардии. Что Шуваловы взяли верх. Что Шуваловых больше нет. Что ночью на площади видели ангела с саблей.

Последнее мне особенно понравилось.

– Хоть не чёрта. Уже хорошо. – Думаю я, застёгивая кафтан.

Анна сидела у камина, закутавшись в тёмный шерстяной платок поверх ночного платья. Рыжие волосы она кое-как собрала, но несколько прядей всё равно выбились и светились в полумраке, как огоньки.

Она не спала. Конечно, не спала.

– Ты опять идёшь без завтрака, – сказала она.

– Я сейчас государство спасаю. Оно подождёт каши.

– Государство, может, и подождёт. А ты потом рухнешь где-нибудь прямо посреди Сената. И очень торжественно.

На низком столике уже стояла тарелка с хлебом, холодным мясом и кружка горячего сбитня. Я вздохнул, сел, быстро отломил кусок хлеба.

Анна смотрела на меня молча.

Вчера она видела меня в крови. Не моей – к счастью, почти не моей. Видела, как я отдавал приказы, как выводили пленных, как уносили тех, кому уже не могли помочь. Почти видела смерть Елизаветы, мятеж, выстрелы в дворцовых галереях.

И всё равно сейчас думала не о Сенате и не о власти.

Обо мне.

– Не смотри так, – попросил я тихо.

– Как?

– Будто хочешь запомнить меня перед походом на войну.

Она нахмурилась.

– А разве это не война?

Я хотел отшутиться. Уже почти сказал что-то лёгкое, привычное. Но не вышло.

– Не знаю, Ань. Вчера была драка за дворец. Сегодня начинается война посложнее. Там враги хотя бы стоят напротив и часто сами машут оружием.

– А здесь?

– Здесь улыбаются. Кланяются. Говорят о верности. А потом считают, сколько у тебя осталось друзей, солдат и денег.

Она протянула руку, поправила воротник моего кафтана.

– Тогда не верь улыбкам.

– Я и не собирался.

– И не пытайся всё сделать один.

Я накрыл её ладонь своей.

– Это вот самое сложное.

В дверь постучали.

– Государь, – раздался голос Родиона. – Старшие господа собрались. Молодые в коридоре. Новгородцы всё держат.

– Иду.

Анна поднялась вместе со мной. На миг прижалась лбом к моему плечу, совсем тихо, чтобы никто не видел.

– Возвращайся, Дан.

– Я теперь, между прочим, император. Мне положено возвращаться красиво.

– Дан.

– Вернусь.

__________________________________________________________________________________________

В зале, который вчера ещё был просто одной из дворцовых комнат, сегодня сидела Россия.

Не вся, конечно. Россия слишком велика, чтобы поместиться даже в Зимнем дворце. Но её память, её старые фамилии, её привычка жить родом, службой, землями, долгами и взаимными обязательствами – всё это было здесь.

Три старших дома и ещё многие близкие сейчас собрались тут.

Долгоруковы. Шереметевы. Юсуповы. Бековичи-Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Шнайдеры. Крайцеры. Кумани. Багратиони. Бакихановы. Кимы. Ивановы.

Они сидели не как подданные, пришедшие выслушать приказ. Пока ещё нет. Они сидели как люди, привыкшие переживать смену государей и понимающие, что пережить её удаётся не всегда.

Василий Долгоруков держался неподвижно, почти сухо. Рядом с ним Анастасия Васильевна смотрела так внимательно, будто не упускала даже то, как я ставлю ногу.

Пётр Шереметев был мрачен. Его жена, маленькая рыжая Варвара Алексеевна, наоборот, казалась живее всех; только пальцы у неё были сжаты так крепко, что побелели костяшки.

Юсупов глядел спокойно. Слишком спокойно. Он уже считал варианты – не из измены, а потому, что иначе не умел.

Прокофий Демидов хмурился так, словно весь вчерашний мятеж лично испортил ему партию уральского железа.

У дальней стены стояли Родион, Мирон, Тихон, Степан и Яков. Чуть дальше – Груня, Фрося и Дарка возле Анны. Новгородцы держали двери, лестницу и коридор.

А в коридоре, за распахнутыми створками, теснилась наша молодёжь.

Все четырнадцать родов.

Те, кто ещё недавно спорил, ездил верхом, шутил, учился фехтовать, ссорился из-за пустяков и считал будущую службу чем-то далёким. Теперь они стояли за дверью императорского совета. И хорошо понимали: если я ошибусь – платить будут не только взрослые.

Я сел во главе длинного стола.

Сел – и на мгновение почувствовал, как внутри всё замерло.

Вот она, власть.

Не золотая корона. Не парад. Не крики толпы.

Стол. Бумаги. Холодный зал. Люди, которые ждут, в какую сторону ты повернёшь страну.

– Докладывайте, – сказал я.

Первым встал Суворов.

Он почти не изменился за ночь. Всё такой же сухой, быстрый, собранный. Только под глазами легли тени, а на рукаве виднелось тёмное пятно, которое он, кажется, даже не заметил.

– Мятеж к рассвету подавлен, государь. Основные группы разоружены. В городе спокойно. На Васильевском острове и у казарм выставлены усиленные караулы. Мосты, почта, арсеналы, Адмиралтейство и казна под охраной.

– Потери?

Суворов помолчал коротко. Не потому, что не знал. Потому, что каждую цифру сначала пропускал через себя.

– У нас – двадцать один убитый. Раненых больше полусотни. У мятежников убитых тридцать семь, раненых и взятых – около двухсот. Точное число ещё уточняют.

В зале стало тише.

Двадцать один человек.

Вчера они ещё ели, смеялись, ругались на холод, писали письма домой. А сегодня лежали в дворцовой церкви, накрытые шинелями.

– Имена погибших представить мне отдельно, – сказал я. – Семьям – немедленную помощь. Раненым – лучших лекарей, какие есть в городе. Не по чину. По нужде.

– Будет исполнено.

– Гвардия?

На этот раз ответил Пётр Шереметев.

– Преображенцы, Измайловцы и Семёновцы разделены. В полках есть растерянность, но открытого неповиновения нет. Многие нижние чины утверждают, что их подняли по ложному приказу и говорили о покушении на тебя.

– А многие?

– Многие ждали, кто победит.

– Честный ответ.

Шереметев чуть кивнул.

– Офицеры?

– Часть арестована. Часть под надзором. Часть просит дозволения явиться и объясниться.

– Пусть являются. По одному. Без оружия и без свиты.

Я посмотрел на бумаги, лежавшие передо мной.

Три листа. Несколько имён. И за ними – целая старая система.

– Шуваловы? – спросил я.

– Младший Шувалов погиб ночью, – ответил Долгоруков. – Двое старших успели скрыться. По предварительным сведениям, выехали из столицы разными дорогами. Люди уже посланы.

– Живыми, – сказал я.

Демидов шумно выдохнул.

– Государь, после всего, что они сделали…

– Живыми, Прокофий Акинфиевич.

– Но…

– Я сказал: живыми. Их вина не станет меньше от того, что мы устроим охоту на беглецов без суда. И не станет больше от того, что кому-то хочется личной мести.

Взгляды встретились. Старик первым отвёл глаза.

Я медленно положил ладонь на стол.

– Вчерашний мятеж не дело одного Шувалова и не дело одной ночи. Если мы сейчас решим, что достаточно найти двух виноватых, повесить их для красоты и разойтись, – через год или через пять лет всё повторится.

Никто не перебивал.

– Мятеж стал возможен потому, что государством слишком долго правили не законы и служба. Им правили двери. Чьи двери ближе к покоям монарха. Чьи родственники сидят в гвардии. Чей человек держит казну. Кто с кем обедает. Кто кому должен.

Я оглядел зал.

– Это кончится.

Шереметев нахмурился. Юсупов чуть наклонил голову. Долгоруков смотрел прямо, не мигая.

– Сенат будет преобразован. Не уничтожен. Не унижен. Люди, честно служившие России, сохранят честь, чин и место, которого достойны. Но прежняя система, где несколько придворных семей могут решать судьбу престола, прекращает существование.

Я говорил спокойно. И оттого, кажется, слова ложились тяжелее.

– Двадцать восьмого декабря соберётся Сенат. Я объявлю новый порядок управления. Двадцать девятого новый состав начнёт работу. Будут канцлер, четыре вице-канцлера, сенаторы и постоянные комитеты. Не для того, чтобы развести больше бумаги. Для того, чтобы у каждого решения был ответственный человек, у каждого дела – срок, а у каждого чиновника – обязанность перед государством, а не перед родственником.

– Государь, – осторожно произнёс Юсупов, – подобная перемена потребует времени.

– Потребует. Потому и начинаем сейчас.

– А если старые люди не примут нового порядка?

– Тогда им придётся решить, что им важнее: их привычки или Россия.

Я поднялся.

– Вчера мы спасали престол. Сегодня будем спасать государство.

На площади было холодно так, что дыхание сразу превращалось в белый пар.

Небо висело низкое, серое, снег под сапогами скрипел сухо и громко. Перед Зимним дворцом стояли строи гвардии: ровные, тёмные, напряжённые. Знамёна едва шевелились на ветру. Барабаны молчали.

По краям площади – Астраханский полк.

Не гвардия. Регулярная армия.

Люди Суворова стояли спокойно, без лишней выправки напоказ, но я видел их глаза. Они не собирались допустить вчерашнего повторения. Ни ради меня, ни ради себя, ни ради тех, кто уже лежал в дворцовой церкви.

Перед первым рядом гвардейцев были Орловы.

Высокие, сильные, уверенные в себе. Ещё вчера они могли бы присматриваться, искать, куда ветер повернёт. Сегодня ветер уже повернул. И они это почувствовали.

Не худшее качество, если честно. Умение видеть перспективу бывает полезнее бессмысленной гордости. Главное, чтобы перспективу они видели вместе с Россией, а не вместо неё.

Рядом со мной стояли старшие семи русских родов. За ними – молодые. Михаил Долгоруков был бледен, но собран. Борис Шереметев едва удерживался от того, чтобы всё время смотреть на строй, будто хотел лично проверить каждого солдата. Николай Юсупов выглядел задумчивым. Ефрем Ефремов стоял, положив руку на саблю, и явно чувствовал себя среди военных куда свободнее, чем среди вчерашних придворных интриг.

Анна была рядом. В тёмной накидке, без украшений, с тонкой полосой чёрного траура на рукаве.

Я шагнул вперёд.

Барабаны ударили.

Коротко. Глухо.

Площадь затихла.

– Гвардейцы!

Голос разнёсся хорошо. Морозный воздух помогал.

– Вчера в Петербурге пролилась русская кровь. Солдаты пошли против солдат. Офицеры повели людей против престола. И каждый, кто видел эту ночь, запомнит её надолго.

В строю никто не двигался.

– Но я не собираю вас здесь, чтобы унизить гвардию. Гвардия – честь русской армии. Она защищала столицу, воевала, умирала на полях сражений. И я не забуду тех, кто вчера исполнил долг.

Я повернул голову к Астраханскому полку.

– Не забуду и тех, кто пришёл на помощь в самую тяжёлую минуту.

Суворов коротко поклонился.

– Но запомните все, – продолжил я. – Гвардия – опора престола. Не его судья. Солдат приносит присягу государю. Он не выбирает государя по приказу заговорщика, по слуху из казармы или по обещанию чужого кошелька.

Ветер тронул край знамени.

– Те, кто сознательно участвовал в измене, предстанут перед следствием и судом. Те, кого ввели в заблуждение, кто сложит оружие, скажет правду и принесёт новую присягу, – вернутся к службе. Россия не может позволить себе терять солдат из-за чужой жадности и чужих интриг.

Я сделал паузу.

– Но второго такого дня не будет.

И вот теперь барабаны ударили снова.

Полковые священники вышли вперёд. Зазвучали слова присяги.

Тысячи голосов повторяли их нестройно сначала, потом всё ровнее. Над белой площадью, над Невой, над дворцом, где ещё лежало тело Елизаветы Петровны.

Я слушал и понимал простую вещь.

Они присягали не мне одному.

Они присягали тому, что завтра будет порядок. Жалованье придёт вовремя. Офицер не продаст полк заговорщикам. Раненого не бросят. Солдата не пошлют умирать ради чужой придворной ссоры.

Если я этого не дам – присяга станет просто словами.

Когда церемония закончилась, Орловы подошли первыми.

Старший поклонился.

– Ваше императорское величество. Орловы приносят верность престолу.

– России, – ответил я.

Он поднял глаза.

– России и престолу.

– Вот так лучше.

_______________________________________________________________________________________________

Вечером дворец наконец немного выдохнул.

Не весь. В коридорах по-прежнему ходили караулы. За дверями кабинетов скрипели перья. Курьеры скакали между дворцом, казармами, Адмиралтейством и Сенатом. Лекари не спали. Следователи не спали. Наверное, в городе не спал вообще никто, у кого были хоть какие-то причины бояться будущего.

Но в маленькой гостиной, куда собрались наши, было тепло.

Груня устроилась у стены так, будто охраняла нас даже от мебели. Дарка сидела на подоконнике и смотрела во двор. Фрося разливала чай, старательно делая вид, что не замечает, как дрожат руки.

Борис Шереметев уже третий раз рассказывал, как один гвардейский прапорщик попытался командовать астраханцами.

– И что ты ему сказал? – спросила Мария.

– Я ему сказал, что если он ещё раз махнёт саблей не туда, куда нужно, то я её у него отберу.

– Очень дипломатично, – заметил Николай Юсупов.

– Зато понятно.

– Понимание, дорогой Борис, не всегда является следствием громкости.

– А ты предлагаешь было с ним стихи читать?

– В некоторых случаях хорошее стихотворение может быть страшнее сабли.

– Особенно если читает Ян, – сказал Михаил Долгоруков.

Шнайдер, сидевший в кресле с чашкой чая, возмущённо вскинулся:

– Я, между прочим, вообще не читаю стихов.

– Потому что они не приносят процентов, – невозмутимо добавил Александр Строганов.

На секунду все рассмеялись.

Слишком громко.

Слишком быстро.

И тут же замолчали.

Потому что за стенами лежали убитые.

Потому что вчерашний вечер ещё стоял у каждого перед глазами.

Мария Шереметева опустила взгляд в чашку.

– В лазарете мальчик был, – сказала она тихо. – Совсем молодой. Из Преображенского. Его ранили в плечо. Он всё спрашивал, простят ли его.

– Простят, – сказал я.

– Ты даже не знаешь, что он сделал.

– Знаю достаточно. Он жив. Он испугался. Он пошёл туда, куда его повели. Если не окажется, что он лично стрелял в безоружных или командовал изменой, – простят.

– А если окажется? – спросил Николай Черкасский.

Я посмотрел на него.

– Тогда будет суд.

– И всё?

– А ты хочешь, чтобы я приказал резать людей на площади?

Черкасский сжал губы.

– Нет.

– Вот и я не хочу.

В комнате снова стало тихо.

Я прошёл к камину, остановился, глядя на огонь.

– Послушайте меня все. Не надо делать вид, что мы стали другими за одни сутки. Мы всё ещё те же люди. Борис всё ещё сначала бежит, потом думает. Ян всё ещё считает деньги раньше, чем спрашивает, чьи они. Михаил всё ещё видит заговор даже в том, как поставлена чашка. А Родька всё ещё считает, что все господа подозрительны.

– Не все, – буркнул Родион. – Некоторые просто пока не доказали обратного.

– Вот. Ничего не изменилось.

Несколько человек улыбнулись.

– Но теперь у каждого слова есть цена, – продолжил я. – И платить за него будем не мы одни. За ошибку министра заплатит город. За глупость офицера – солдаты. За жадность чиновника – крестьяне, купцы, мастеровые. За слабость государя – вся страна.

Ефрем поднял голову.

– И что, Дан… государь, – он запнулся, поморщился от собственного слова, – теперь мы будем только бумаги писать?

– Нет, Ефрем. Бумаги будут писать те, кому положено. А мы будем делать так, чтобы написанное не оставалось бумагой.

– Хорошо сказано, – заметил Лев Демидов.

– Запомни. Потом на заводской стене выбьешь.

– На железе?

– На железе. Чтобы не забыли.

Позже, когда все начали расходиться, я вернулся в свои комнаты.

Анна ждала у окна.

В спальне было тихо. Огонь в камине почти прогорел. На столе лежали бумаги, принесённые из канцелярии: списки арестованных, доклады о гвардии, сведения о беглецах, имена погибших.

Я не хотел смотреть на них больше.

Анна подошла, взяла меня за руку и подвела к креслу.

– Сядь.

– Это приказ императрицы?

– Пока ещё просьба жены. Но я быстро учусь.

Я сел.

Она опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мои ладони. На правой костяшки были сбиты. Вчера я этого почти не заметил.

– Тебе больно?

– Нет.

Она посмотрела так, что я сразу поправился:

– Немного.

Анна достала чистую ткань, смочила водой, начала осторожно вытирать кровь и грязь.

– Елизавета умерла, – сказала она вдруг.

– Да.

– Ты её почти не знал.

– Почти.

– Но всё равно тяжело?

Я задумался.

– Тяжело не потому, что мы были близки. Тяжело потому, что человек умер, а вокруг его смерти сразу начались расчёты. Кто что получит. Кто кому присягнёт. Кого убрать. Кого поставить.

– Ты не такой.

– Пока.

Она резко подняла глаза.

– Не говори так.

– Ань…

– Нет. Не говори, будто власть обязательно портит человека. Она может. Я вижу. Но она не сильнее тебя, если ты сам не отдашься ей.

Я усмехнулся устало.

– Ты очень уверена в человеке, который сегодня утром решил переделать Сенат.

– Я уверена в Дане, который на Кубе полез драться с пиратами, хотя мог просто уйти на свою станцию.

– Это было совсем другое.

– Нет. Ты опять увидел, что кому-то плохо, и решил, что можешь помочь. Только теперь этих «кому-то» двадцать миллионов.

– Да уж. Масштаб слегка вырос.

Она закончила с рукой, потом села рядом. Я обнял её, уткнулся лицом в волосы.

Рыжие. Тёплые. Настоящие.

– Мне не страшно, – сказал я тихо.

– Совсем?

– Нет. Страшно за тебя. За наших. За тех, кого ещё не знаю. За то, что я могу не успеть. Но самого дела я не боюсь.

– Почему?

Я закрыл глаза.

Передо мной вспыхнули обрывки других жизней. Города, которых здесь ещё нет. Университеты. Армии. Корабли. Семьи. Друзья, потерянные и найденные снова. Ошибки, за которые я уже платил когда-то – в других мирах, другими лицами, но всё тем же собой.

– Потому что я уже строил государства, Ань, – ответил я. – Падал вместе с ними. Поднимал. Воевал за них. Иногда уходил, когда становилось слишком тяжело. Но сейчас уйти некуда.

Она крепче обняла меня.

– Тогда не уходи.

– Не уйду.

Глава 11. Сенат и Новый год

Двадцать восьмого декабря Сенат собрался в полном составе.

Высокий зал казался холоднее обычного. Старые сенаторы сидели в своих кафтанах, орденах и привычках. Здесь были люди Елизаветы, люди прежних фаворитов, люди армии, коллегий, дипломатии, старинных домов.

Они ждали назначения. Отставок. Арестов.

Они ждали, что молодой император начнёт мстить.

А я не собирался давать им такую простую картину.

Канцлер поднялся и объявил заседание открытым.

Я вошёл не быстро и не медленно. Просто вошёл, занял место и дал всем рассмотреть себя.

Двадцать лет.

Темноволосый мальчишка, если смотреть издалека.

Император, если посмотреть внимательнее.

– Господа сенаторы, – начал я. – Россия пережила тяжёлые дни. Умерла государыня Елизавета Петровна. В столице поднят мятеж. Гвардия была введена в смуту. Но престол сохранён. Государство сохранено. И теперь ему нужна не месть, а работа.

Я видел, как несколько лиц чуть расслабились.

Рано.

– Прежний Сенат не будет распущен с позором. Многие из вас честно служили России, и я не намерен перечёркивать годы службы только потому, что настало новое царствование.

Теперь расслабились уже заметнее.

– Но прежний порядок прекращается.

Тишина стала другой.

– Государство не может зависеть от нескольких придворных кругов. Не может управляться случайным влиянием, родством, близостью к покоям монарха и личными обязательствами. Отныне Сенат становится расширенным государственным органом, разделённым по обязанностям и ответственности.

Я объявил новый порядок.

Канцлер – для согласования общей государственной линии, внешних дел и работы Сената.

Четыре вице-канцлера – по внутреннему управлению, военным делам, казне и торговле с внешними сношениями.

Семнадцать министров.

Постоянные комитеты, где решения будут проходить не через тайные гостиные, а через доклад, спор, подпись и ответственность.

Я не называл всех назначений сразу. Не время. Часть людей ещё следовало проверить. Часть должностей должна была получить не фамилия, а человек.

– Одни из вас войдут в новый Сенат, – сказал я. – Другие станут советниками, губернаторами, руководителями коллегий и комиссий. Служба не заканчивается от перемены формы. Но заканчивается право считать государство частным владением.

Кто-то побледнел.

Кто-то нахмурился.

Один из старых сенаторов поднялся.

– Ваше императорское величество, не окажется ли столь обширное устройство слишком тяжёлым и медленным?

– Окажется, если люди будут сидеть в нём ради жалованья и чина. Поэтому сидеть будут не все.

В зале прошёл едва слышный шелест.

– Новый Сенат начнёт рабочее заседание завтра, двадцать девятого декабря. К вечеру все назначения первого состава будут утверждены. Сегодня – подготовить дела к передаче. Без задержек, без пропавших бумаг и без внезапно заболевших секретарей.

Я чуть улыбнулся.

– Болеть после Нового года разрешу.

После заседания я ушёл не отдыхать, а в малую военную комнату.

Там уже ждали Суворов, Шереметев и Василий Долгоруков.

На столе лежали карты Петербурга, окрестностей, дорог к Новгороду, Пскову, Риге и Москве. Фишки обозначали полки. Красные – гвардию. Синие – армейские части.

Слишком много красного в столице.

– Вот в чём беда, – сказал я, проведя пальцем по карте. – Столица защищена людьми, которые привыкли считать себя не только солдатами.

– Гвардия всегда имела особое положение, – ответил Шереметев.

– Особое положение – не особое право решать, кому править.

– Согласен, – сухо сказал он. – Но если унизить гвардию, она станет опаснее.

– Я и не собираюсь её унижать. Я хочу, чтобы она снова стала армией.

Суворов наклонился над картой.

– Государь, нужны войска быстрые. Не те, что месяц собираются, два месяца спорят о сухарях, а потом узнают, что мост смыло. Нужны люди, которых можно поднять сегодня – и завтра они уже идут.

– Именно.

– Отборные полки? – спросил Долгоруков.

– Отборные – да. Но не личные. Никакой второй гвардии при государе. Никаких преторианцев, которые через десять лет решат, что могут посадить на трон кого захотят.

Суворов коротко усмехнулся.

– Умно. Солдат должен знать командира. Командир должен знать службу. А не дворцовые лестницы.

– Создаём ударную дивизию, – сказал я. – Регулярную, на базе гвардейских полков и астраханского. Итого четыре полка– Преображенский, Семеновский, Измайловский и Астраханский. Полки доводим до четырех батальонного состава. Конная пехота, лёгкая кавалерия, артиллерия, сапёры, обоз, лекари.

– И ротация офицеров, – добавил Долгоруков. – Чтобы никто не превратил дивизию в собственное гнездо.

– немного по иному. – ответил я, – ротация всего состава, половина воюет, вторая в столице и офицерский состав – основа для армии.

Шереметев медленно кивнул.

– Снабжение будет трудным.

– Будет. Поэтому вы и нужны. Я не хочу дивизию на бумаге. Я хочу соединение, у которого есть сапоги, патроны, лошади, повозки, кузнецы, хлеб и понятный маршрут.

– А кто командовать станет? – спросил Суворов.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня.

– Пока вы сформируете её порядок, Александр Васильевич.

– А командовать?

– Командовать будем решать, когда увидим людей. Не хочу назначать любимчиков до того, как появится сама дивизия.

Суворов кивнул.

– Верно. Сперва солдат. Потом чин.

К вечеру дворец снова изменился.

Исчезли карты, доклады, голоса писарей. В длинных коридорах зажгли больше свечей. Перед образами поставили лампады. Люди шли тихо, без обычной придворной суеты.

Молебен по Елизавете Петровне.

Я стоял перед гробом, покрытым тяжёлой тканью. Рядом – Анна. Позади нас – Сенат, старшие роды, гвардейские офицеры, духовенство, придворные.

Пение поднималось под своды медленно и ровно.

Я склонил голову.

Елизавета была частью этой страны. Со всеми её победами, ошибками, роскошью, войной, фаворитами, страхами и упрямством. При ней русская армия била Пруссию. При ней Россия стала сильнее. При ней же двор научился слишком многому из того, что вчера чуть не убило государство.

Но мёртвых нельзя унижать ради будущего.

Будущее вообще нельзя строить на унижении.

Я молчал.

И за моей спиной молчала Россия.

Двадцать девятого декабря новый Сенат не праздновал своего рождения.

Он работал.

Старые сенаторы впервые увидели новую рассадку. Одни оказались ближе к столу канцлера, другие – у комитетских столов, третьи – в стороне, но не изгнанными, а поставленными туда, где от них могли быть польза и опыт.

Новые министры старались не показывать волнения.

Не у всех получалось.

Канцлер открыл заседание. Я вошёл, сел и сразу сказал:

– Начинаем.

Первым решением стала особая следственная комиссия по мятежу.

Не суд. Пока следствие.

Шуваловы. Их ближайшие люди. Офицеры, отдававшие приказы. Чиновники, передававшие деньги, письма, ложные распоряжения. Все, кто пытался сделать из смерти Елизаветы лестницу к своей власти.

Вторым – амнистия нижним чинам, введённым в заблуждение. С новой присягой. С проверкой. Без права скрывать правду.

Третьим – проверка гвардейских полков: командиры, списки, оружие, казна, связи, дисциплина.

Четвёртым – усиление охраны казны, арсеналов, почтовых станций, продовольственных складов и архивов.

– Архивов особенно, – сказал я. – Бумага иногда опаснее пистолета. В ней лежат долги, тайные письма, старые обещания и доказательства чужой вины.

Пятым – подтверждение жалованья армии и чиновникам.

На этом пункте некоторые удивились.

– Государь, – осторожно заметил один из казённых советников, – при нынешней путанице в ведомствах…

– Солдат не виноват в путанице ведомств. Чиновник, который держит почту или склад, тоже. Жалованье должно быть выплачено.

– Но средств…

– Найдите.

– Где?

– В казне. В задержанных выплатах фаворитам. В лишних расходах. В займах. В продаже ненужного. В чём угодно, кроме солдатского пайка.

После этого спорить уже не стали.

Шестым решением пошли указы губернаторам и гарнизонам.

О смерти Елизаветы.

О моём воцарении.

О порядке присяги.

О сохранении мира.

О том, что никакой губернатор, генерал, помещик или городской магистрат не имеет права самовольно решать, кто верен престолу, а кто нет.

Седьмым – траурные дни, похороны, порядок в столице.

К полудню я почувствовал, как усталость подступает к затылку тяжёлой рукой.

Но дело только начиналось.

В военном комитете спорили о полках.

– Нельзя выводить из Петербурга больше двух батальонов, – говорил Шереметев. – Город ещё не успокоился.

– И нельзя держать здесь всё, – возражал Суворов. – Иначе каждый новый слух опять станет мятежом. Солдату нужна служба, движение, учение. Не дворцовые окна.

– А если шведы?

– Если шведы, то нам тем более нужны не парадные караулы, а войска, которые умеют идти.

Я слушал их, потом спросил:

– Сколько надёжных армейских частей можно подтянуть к столице за две недели?

Суворов назвал цифры.

Шереметев уточнил дороги, лошадей, состояние обозов.

Я утвердил решение: Астраханский полк и ещё несколько проверенных частей остаются в столичном районе. Часть гвардии выводится на учения и переформирование постепенно, не как наказание, а как обычная служба. Ударная дивизия начинает собираться из гвардейских и армейских частей.

В казённом комитете было хуже.

Там никто не стрелял. Там просто лежали книги.

Толстые. Серые. Тяжёлые.

И в них оказалось столько путаницы, что я почти с уважением посмотрел на прежних казначеев. Надо было иметь талант, чтобы запутать деньги так, чтобы все были уверены: денег нет, хотя они где-то есть.

Ян Шнайдер сидел сбоку как приглашённый советник и сначала молчал. Потом не выдержал.

– Простите, господа, но это не счёт. Это попытка спрятать кошелёк в шкафу, где уже лежит десять чужих кошельков.

Один старый чиновник побагровел.

– Молодой человек, вы не состоите на государственной службе.

– Пока нет. Но считать умею уже сейчас.

Я поднял руку.

– Ян будет участвовать в разборе торговых и кредитных дел. Не как министр. Как человек, который понимает, куда исчезают деньги.

– Государь, – тихо сказал Строганов, – следует составить общую ведомость казённых обязательств. Иначе любое срочное решение будет приниматься вслепую.

– Сделайте.

– На это уйдёт время.

– Сколько?

– Если дадут доступ ко всем книгам – месяц.

– Две недели на первую картину. Месяц на полную.

Строганов кивнул.

Во внутреннем комитете говорили о городе.

О рынках, где цена на хлеб уже поползла вверх из-за слухов.

О трактирах, где ночами спорили о новом императоре.

О почте, через которую могли уйти письма заговорщиков.

О людях, которые всегда появляются после смуты: торговцах страхом, ложными указами, чужими печатями.

Евдокия Долгорукова, сидевшая рядом с Анной, тихо сказала:

– В городе сейчас важнее не то, что говорят, а кто говорит первым. Если первыми будут люди Шуваловых – слух станет оружием.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– Не запрещать говорить. Запреты только добавят страха. Но дать городу ясные известия: о трауре, о присяге, о выплатах, о порядке. Через церкви, магистраты, рынки, почтовые станции.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Семнадцать лет.

А мыслит уже как человек, который умеет держать город без пушек.

– Хорошо. Подготовь порядок объявлений вместе с комитетом.

Она слегка покраснела, но ответила ровно:

– Исполню, государь.

В следственной комиссии было тяжелее всего.

Там решали не деньги и не полки.

Там решали, где заканчивается страх и начинается измена.

Один офицер подписал приказ, потому что ему солгали о покушении на меня.

Другой знал, что лгут, но испугался отказать.

Третий получил деньги.

Четвёртый сам никого не убил, но передал караул мятежникам.

– Всем одинакового наказания быть не может, – сказал я. – Иначе следствие станет местью, а не правосудием.

– Но мягкость могут принять за слабость, – заметил один из советников.

– Пусть попробуют. Слабость – это когда государь боится судить виновного. Жестокость – когда он боится разобраться.

К вечеру курьеры покидали Петербург один за другим.

На Москву.

В Новгород.

В Ригу.

В Архангельск.

К полкам на западной границе.

К губернаторам.

К гарнизонам.

К людям, которые ещё не знали, что за три дня в столице сменились не только лица у власти.

Сменился сам порядок.

Тридцатое декабря прошло в бумагах.

Я почти не помнил его целиком.

Подписи. Доклады. Споры. Список назначений. Отчёт о раненых. Письмо из одного полка. Ещё письмо. Карта. Разговор с духовенством. Разговор с лекарями. Разговор с Анной, который я потом помнил только по тому, что она заставила меня поесть.